Ложное Чувство Любви

!Предупреждение!

В данной главе присутствуют сцены, содержащие элементы жестокости, которые могут быть неприятны или тревожны для некоторых читателей. Пожалуйста, будьте внимательны к своему эмоциональному состоянию перед чтением.

      Медленно открыв глаза, Рома уставился в потолок. В комнате по-прежнему царила темнота, а шторы оставались нетронутыми последние три дня — столько же, сколько он не выходил из комнаты.       Протерев заспанные глаза, он с усилием поднялся и, сбросив одеяло, сел на край кровати. Телефон был разряжен, а наушники, с которыми он уснул, остались лежать на подушке. Выпали из ушей, пока он спал, видимо.       Опираясь на прикроватную тумбочку, Ромка всё же попытался встать. Первая попытка окончилась неудачей: он едва не рухнул на пол. Лишь с четвёртой ему удалось подняться.       Последние три дня он просто лежал, ничего не делая. Раньше он вставал с первыми лучами солнца, делал зарядку, бегал, завтракал, принимал душ. Теперь всё это казалось бессмысленным. Зачем вообще вставать? Зачем бегать? Зачем есть? Даже с немытой головой вроде бы ничего. Ему и без этого всего хорошо.       Хорошо ведь?       Тело ныло от бездействия. Рома никогда не думал, что долгий сон может приносить столько вреда телу. Раньше семи-восьми часов сна было достаточно, чтобы чувствовать себя бодрым. Сейчас же и пятнадцати не хватало.       На ватных ногах он дошёл до ванной, чтобы выпить воды. В последнее время организм явно страдал от обезвоживания, но максимум, на что Рома был способен — это стакан горьковатой воды из-под крана, чтобы потом снова лечь в кровать, слушать музыку на полную громкость и бесцельно глядеть в потолок, ни о чём не думая.       Зеркало над раковиной было плотно завешено простынёй так, чтобы он не мог увидеть своего отражения даже случайно. Зубная щётка уже несколько дней стояла сухой. Более того, Рома взял её, потому что налёт на зубах приносил явный дискомфорт, но, заметив остатки засохшей пасты на ней, с раздражением бросил в раковину. Жажда замучила его, но никакой кружки под рукой не было, поэтому он хотел использовать стакан из-под зубной щётки. Однако пить воду с пастой — плохая идея.       Глаза давно привыкли к темноте, и свет ему был не нужен. Да и зачем? Комнату он знал как свои пять пальцев. И так разберётся.       Рома включил кран и уже хотел было набрать стакан воды, чтобы залпом выпить его и снова лечь спать, но, едва заметив ржавую жидкость, раздражённо бросил стакан в раковину.       — Блять, — хрипло выдохнул он. Видимо, опять проблемы с трубами, — ну и похер, — усмехнулся он сам себе, — больно нужна мне эта ваша вода. Засохну и сдохну, какая нахуй разница?       Но улыбка его тут же угасла. Его никто не слышал. Он был один.       Поджав губы, Рома распахнул дверь ванной и вернулся в спальню. Он уже с ума начинает сходить, сам с собой разговаривает. Больной на голову придурок.       Как только он подключил разряженный телефон к зарядке, экран мигнул, ослепив глаза. Скривившись от боли, Рома уменьшил яркость и зашёл в мессенджер. В самом верху списка был чат с Женей, где больше трёхсот непрочитанных сообщений.       (Евгеша): Ты проснулся?       (Евгеша): Я вижу, что ты зашёл в сеть.       (Евгеша): С тобой всё хорошо?       Рома криво усмехнулся, но уголки губ сразу же поползли вниз. Сжав челюсть, он вышел из чата, чтобы посмотреть другие.       Сообщений было много: от одноклассников, ребят из команды. Он даже не открывал их, потому что и так знал, что там написано.       «Как ты?»       «Мы с тобой, Рома! Ты можешь на нас положиться!»       «Ты можешь выговориться, я выслушаю и поддержу тебя! Мы ведь друзья.»       Хах. Друзья. Конечно, друзья.       Друзья...       Поставив телефон на беззвучный режим, Рома засовывает в уши свои любимые проводные наушники и ложится обратно в кровать. Укрывшись одеялом, он складывает руки на груди и снова смотрит в потолок, словно там можно увидеть что-то интереснее облупившейся штукатурки.       Родители пытались с ним поговорить. Каждое утро мама тихо стучала в дверь, желала доброго утра и оставляла у входа тарелку с завтраком. Рома так ни разу и не вышел.       Папа тоже приходил. Он несколько минут разговаривал с ним через дверь, ждал ответа. Но ответа не было.       Вчера Рома слышал, как мама попросила папу оставить его в покое. «Побесится и успокоится», — сказал папа, после чего в последний раз постучал и ушёл.       Когда Саша приходила после школы, она садилась под его дверью и сидела там, казалось, часами. Она тоже говорила с ним, звала поиграть в волейбол, но Рома только включал музыку в наушниках громче и укрывался одеялом с головой. Он не хотел даже вспоминать о волейболе, а она ещё и играть зовёт. Пусть сама свой сраный мяч бросает, ему нет до этого дела.       Женя продолжала писать и звонить. Звонки из-за границы стоят дорого, но её это, видимо, не волновало. Каждую минуту телефон разрывался от сообщений, и Рома даже думал заблокировать её, чтобы этот противный звук прекратился, но так и не решился. Это ведь Женя. Как он мог с ней так поступить?       За него переживали. Конечно, блять, переживали. А Рома только заставлял всех беспокоиться ещё больше.       Как же его всё это достало. Лучше бы они просто забыли о нём и оставили в покое, вместо того чтобы заставлять его чувствовать себя виноватым.       Но вины он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал.       В течение следующей недели Рома так и не вышел. Он знал, что вчера были соревнования. Папа пришёл к нему утром и, громко стуча в дверь, разбудил. Уговаривал подняться, напоминая о том, что Рома — капитан.       «Ты же спортсмен!»       Папа всегда это говорил. С самого детства Рома слышал эту фразу чуть ли не каждый день. Папа гордился тем, что его сын волейболист. Он ходил на все соревнования Ромы, даже когда мама и Саша были заняты. Он хотел, чтобы у Ромы было яркое будущее. Хотел, чтобы Роме стало лучше.       Но Рома так и не вышел.       Через несколько дней он снова разлепил сонные глаза и уставился в потолок. За это время он выучил его досконально. Каждую неровность, каждую трещину от волейбольного мяча, оставшуюся после неудачных тренировок прямо в комнате, каждую точку, где облупилась белая краска. Всё.       В горле першило, а глаза, казалось, высохнут. Он не пил уже два дня. Ещё день и он умрёт. Он не ел уже две недели. Ещё пара недель и он умрёт. Он не выходил из комнаты и не включал свет так долго, что складывалось впечатление, будто он уже не человек, а лежащий в гробу труп.       Нужно что-нибудь съесть.       С трудом поднявшись, он направился к двери, шатаясь из стороны в сторону. В комнате всё оставалось точно так же, как и в тот день, когда он вернулся с тренировки.       Интересно, их команда победила? Они прошли на региональные? Или нет? Может быть, он мог помочь? А может, с ним бы они выиграли? А может...       В центре комнаты стояло зеркало, завешенное простынёй. На столе валялась полупустая упаковка из-под сигарет. К счастью, он заранее купил много пачек, чтобы не бегать в магазин каждый раз, когда захочется никотина.       На часах было шесть вечера, а он только проснулся.       Нащупав в темноте ручку двери, Рома дёрнул её на себя и, чуть не упав, вышел в коридор. Свет был настолько ярким, что он зашипел от боли в глазах, спрятав лицо в руках.       Вытянув из уха один наушник, он прислушался. На втором этаже было тихо, а в комнате Саши даже лампочка не горела. Сегодня, кажется, выходной? Суббота или воскресенье...       Да какая к чёрту разница.       Придерживаясь за перила, Рома осторожно спустился вниз. Его шаги были едва слышны, лишь слабое шарканье босых ног выдавало его присутствие.       На кухне он открыл холодильник. Внутри стояли все те тарелки с едой, которую мама оставляла для него.       Резко захлопнув дверцу, Рома дрожащими руками схватил стакан, набрал воды из кулера и выпил залпом. Желудок болел, как никогда прежде. Он не ел так долго, что организм протестовал. Но Рома чувствовал, будто пьёт воду впервые в жизни. Набрав ещё один стакан, он осушил его также быстро. А потом ещё и ещё, и ещё...       Что с ним происходит? Почему его так трусит? В теле вообще не осталось сил — это он мог понять, так как давно не ел, но всё остальное-то почему?       Голова просто раскалывалась. Наверное, это из-за того, что он уже две недели беспрерывно слушал музыку. В глазах пекло, в горле першило, а ноги, на которых он раньше мог бегать, не уставая, отказывались держать даже вес его тела.       Пошатнувшись, он схватился за столешницу, чтобы не упасть на пол. Как же хорошо, что родители ценили его личное пространство и ни разу за всё время не зашли к нему в комнату.       Нащупав на столешнице упаковку хлеба, он достал кусочек и сжал его в ладони так, словно это была его последняя надежда. Надежда на нормальную жизнь.       Когда он в последний раз нормально ел? Это и есть последствия голодания? Но он ведь не голодает, он просто... не ест. Не ест, потому что нет сил, чтобы поесть.       Да какая там надежда. Надежду он потерял в тот момент, когда связующий посмотрел на него с отвращением и назвал...       Отвратительным.       Встряхнув головой, Рома поплёлся по коридору к лестнице. Вспоминать об этом было больно. Рома даже не понимал, от чего ему так тошно. Ему было плохо оттого, как с ним обошлись? Или оттого, насколько ему было противно от себя? Или от своей заинтересованности в парнях?       Скривив губы, он дал себе пощёчину.       Любить парней, будучи парням — ненормально. Он ненормальный. Он больной, да? Ему нужно лечиться? Это вообще лечится? Может, он вообще обречён и на всю жизнь останется таким.       Что с ним не так. Почему он родился таким? Он с самого детства знал, что девушки его не интересуют, но ничего не говорил. Он видел, как папа обнимает маму. Он видел, как мальчики в садике бегали за девочками с цветами. Он видел, как его друзья ходят на свидания с девушками, как встречаются с девушками, как целуются с девушками. Слушал их истории о том, как они... занимаются сексом с ними.       Рома больше никогда никого к себе не подпустит. Он никогда не найдёт себе девушку, не женится, не заведёт детей. А вдруг его... странность передастся детям? Они тоже будут такими, как он?       Он никогда не займётся сексом. Не нужно ему это всё. Это просто отвратительно. Секс — это плохо. Это больно. Это неправильно. Секс с девушкой — вот что правильно, а то, чего хотелось Роме — это ненормально.       С приходом интернета в его жизнь всё изменилось. Он до этого даже не знал, что такое бывает и что он не один такой. Когда он читал об этом, то узнал, что в западных странах такое уже давно есть. Но у них-то в Крадии такого нет! И в Мирандоре нет, и в странах по соседству тоже... А на Западе даже разрешили однополые браки. Это неправильно, да? Это ведь плохо. Парень должен быть с девушкой, они должны сыграть свадьбу, завести детей. Парень не может ходить с другим парнем, держась за руки, потому что это неприемлемо.       Но в интернете говорили о другом. В интернете он узнал, что его заинтересованность парнями называется «гей». Точнее, он гей. Для этого даже есть общий термин — ЛГБТ. В интернете писали, что таких людей нужно поддерживать и что они ничуть не хуже других.       Когда он рассказал об этом Жене, она поддержала его. Она сказала, что ей без разницы, кто ему там нравится. Она же с Ромой общается не из-за его любви или не любви к кому-то, а из-за того, какой он человек. Хороший, отзывчивый, добрый — так она говорила.       Может, всё не так уж и плохо? Возможно, у него есть шанс на счастливое будущее.       Проходя мимо гостиной, Рома замер. Там горел тусклый свет, а по телевизору шёл его любимый фильм.       — Я переживаю, — хрипло сказала мама.       — Я тоже, — спустя какое-то время также хрипло ответил папа.       Остановившись возле двери, Рома заглянул в гостиную так, чтобы его не заметили.       Мама сидела на диване, пока папа слабо приобнимал её за плечи. На стеклянном столе в центре комнаты стояла небольшая тарелка, полная свежеиспечëнного печенья, а рядом с ним три стакана с яблочным соком. Рома так давно не пил сок, но ему даже не хотелось его. Ему ничего не хотелось.       Он вообще ничего не хотел. Не хотел пить, не хотел есть, не хотел читать, не хотел играть в волейбол, не хотел абсолютно ничего. Единственное, чего ему сейчас хотелось — это снова лечь в кровать и больше никогда не вставать.       Саша тоже была там. Она сидела в стороне и обнимала игрушку, которую мама связала для неё пару лет назад. Рома никогда раньше не видел, чтобы она пользовалась хоть чем-то, что вязала мама.       Прежде густые, всегда красиво уложенные волосы мамы были растрёпаны. Раньше она всегда ходила дома в красивых платьях или свитерах, которые сама и вязала, но сейчас она была одета в помятую пижаму. Они с папой надевали пижаму только перед сном, потому что если ходить в ней по дому, то она «быстро износится», но сейчас даже папа был в ней.       Они выглядели уставшими, и было заметно, что фильм им совершенно не интересен. Фильм, который они всей семьёй когда-то смотрели с наслаждением, больше не приносил такой радости, как раньше.       На Саше, казалось, не было лица. Она была вся бледная, с убранными в кривой хвост волосами, и даже её длинная чёлка, всегда прикрывающая глаза, была убрана за уши. Взгляд её был пустым, и она будто вообще не видела ничего перед собой.       Роме показалось, что Саша была напугана. Прежде она никогда не боялась его любимого фильма и смотрела со скукой тогда, когда мама заставляла её выйти из комнаты на семейный киновечер, но сейчас выглядела так, словно видит на экране свой худший кошмар.       Или это не фильм так сильно её напугал?       — А что если он умер? — мама говорила явно не о главном герое фильма.       — Не неси бред, Азалия, — зло рявкнул папа. Он раньше никогда не повышал голос на маму, — не умер он.       — Если бы он умер, на весь дом бы уже воняло трупным мясом, — впервые подала голос Саша, ничуть не меняя своего выражения лица.       Папа зло зыркнул на неё, но ничего не сказал. Вместо этого он взял одно из печений и протянул его маме.       — Поешь, ты уже исхудала вся, — он наклонил голову так, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Не хочу, — отрезала мама, не двигаясь с места.       — Тебе нужно поесть, — настаивал папа.       — Рома не ел уже две недели. Более того, он не прикоснулся к еде. Совсем, — мама говорила так, будто была в каком-то трансе. Она смотрела прямо, не двигалась. Кажется, даже не моргала. Что с ней произошло? — Он всегда съедал всё, что я готовлю, а тут даже из комнаты ни разу не выглянул, чтобы посмотреть, что я ему оставила. Он даже мяч новый выкинул, а наколенники вовсе растерзал.       Папа тяжело вздохнул и, положив печенье на место, снова приобнял маму.       — Всё с ним будет хорошо.       — Нам нужно пойти в полицию! — неожиданно Саша вскочила с места и, встав в центре комнаты, уставилась на родителей. — У нас есть доказательства! Эти уроды по всей школе развешивают фотографии с ним! Они, блять, везде!       — Не выражаться, — гаркнул папа, крепче сжимая маму, которая, поджав губы, с паникой смотрела на дочь.       — Да какая нахуй разница?! Это единственное, что тебя волнует сейчас? — закричала Саша, ударив кулаком по столу. — Я знаю, кто это был! Они замазали свои лица, но я знаю, с кем он ошивался последние два года! Я знаю, кто это был! Мы должны пойти в полицию! У нас есть доказательства! Они должны понести ответственность за то, что сделали с ним!       — Мы не пойдём туда, пока Рома не выйдет из комнаты, — не уступал папа.       Маму уже всю трясло. Она тихо всхлипывала, зажмуривая глаза и вспоминая о том, что увидела на той фотографии. Она видела то, что сделали с её сыном. Она видела, как её ребёнок плачет, пока ему запихивают сорванную с него футболку в рот. Она видела, как её ребёнка бьют ногой по лицу. Она видела, как по телу его сына ползают эти отвратительные руки. Она видела, как избитый и растлённый Рома лежит на полу с пустым взглядом. Она видела всё.       — Саша, хватит, — устало пробормотала она. — Мы все переживаем. Но кричать бесполезно. Ты же видишь, в каком он состоянии... Он не пойдёт в полицию.       — Тогда я пойду! — выкрикнула Саша, но голос её сорвался. — Если он не может говорить, то я скажу! Эти твари должны заплатить за то, что сделали! За то, что сломали его!       Папа резко поднялся. Его массивная фигура нависла над Сашей, но та даже не вздрогнула.       — Ты никуда не пойдёшь, — отрезал он.       Его голос звучал грозно, но Саша знала, что это лишь маска. Он не злился на неё. Он просто пытался удержать контроль, который давно ускользнул.       — Потому что он мой сын, — папа ответил твёрдо, но в его голосе была боль, — и я не могу заставить его снова переживать это всё. Ты хочешь, чтобы он рассказал им, как его избивали? Как они...       Он замолчал, не в силах закончить фразу.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Только глухие звуки телевизора разрывали её, но никто не обращал на них внимания.       — Почему тебя так волнует то, что он гей?! — Саша не могла успокоиться. — Какая блять разница?! Его изнасиловали! Его покалечили! Над ним издевались, пап! Он не ест, не выходит из комнаты, только лежит в кровати целыми днями! Я видела, в каком он состоянии! Я перелазила через балкон, чтобы посмотреть, как он там! Ему плохо! Ему нужно в больницу! Мы должны пойти в полицию! Мы должны сделать хоть что-то! Мы должны...       Папа резко ударил кулаком по столу. Стаканы перевернулись, и мама трясущимися руками принялась доставать из упаковки салфетки, чтобы вытереть разлившийся и капающий на пол сок.       — Заткнись! — крикнул папа так, что мама аж вздрогнула, а Саша резко замолчала и замерла на месте.       По щекам Саши текли слёзы. Её всю трясло, но она продолжала стоять в центре комнаты и горящими яростью глазами смотреть на отца. Папа прежде никогда не кричал ни на неё, ни на Рому.       Тишина, которая повисла в комнате, казалась оглушительной. Только звук капающего на пол сока напоминал, что время продолжает идти.       Мама нервно вытирала салфетками жидкость, стараясь не поднимать глаз. Её руки дрожали так сильно, что салфетки рвались.       — Ты кричишь на меня? — наконец заговорила Саша. Её голос дрожал от гнева и слёз. — На меня?! А ты бы кричал так на тех, кто сделал это с Ромой? Или тебе легче сорваться на тех, кто пытается что-то сделать?!       — Хватит, Саша, — устало сказал папа, потирая виски. Его голос звучал глухо, будто внутри него что-то сломалось, — я просто пытаюсь защитить вас всех. Ты не понимаешь...       — Нет, это ты не понимаешь! — Саша снова повысила голос, но её крик был наполнен отчаянием, а не яростью. — Ты боишься. Ты всегда был таким. Боишься признать, что кто-то из нас слаб. Боишься, что нас осудят. А Рома? Он неслабый? Ты его видел? Ты видел его, папа?!       — Мы все не знаем, как ему помочь, Саша. И папа прав, нам нужно быть осторожными. Любое неправильное слово, неправильное действие может окончательно его сломать, — вдруг тихо вставила мама.       Саша вытерла лицо рукавом.       — Тогда почему мы ничего не делаем? Почему мы просто сидим и ждём? — её голос стал тише, но всё ещё был полон боли. — Вы боитесь ошибиться, но ничего не делать — это тоже ошибка. Каждый день, пока мы медлим, Роме становится всё хуже!       Мама посмотрела на отца, потом на Сашу.       — Мы... мы можем попробовать отвезти его к специалисту, — осторожно предложила она, — к психологу. Может, он сможет помочь. Он же должен знать, что делать, ну... с такими, как он, да?       Папа нахмурился, но ничего не сказал.       Сашу эти слова только больше вывели из себя. Она утирала последние слёзы, не прекращая всхлипывать.       — Какая разница, кто ему нравится? Пусть ебётся с кем хочет! Это его жизнь! — снова сорвалась на крик она. — Вы же всегда его так любили, блять! Вы так обожали его! Всю жизнь я наблюдаю за тем, как вы крутитесь вокруг него, делаете всё для него! И тут он оказался геем и всё? Любовь прошла? Да не родители вы тогда, а эгоистичные ублюдки, точно такие же, как те, что сделали это с ним!       Рома, шатаясь, едва удерживал равновесие. Он запнулся, но успел схватиться за приоткрытую дверь, чтобы не упасть. Три пары глаз моментально обернулись в его сторону. Саша смотрела на него, не скрывая шока. Её взгляд, полный тревоги, казалось, впивался в Рому. Когда она шагнула к нему, он почувствовал, как внутри всё сжалось от ужаса.       Схватив дверь, Рома резко захлопнул её перед её лицом. В спешке он выронил стакан с водой и кусок хлеба на пол, но не стал останавливаться, побежав по коридору к лестнице.       Его ноги путались, но он цеплялся за стены и перила, из последних сил стараясь не упасть. На последней ступеньке он всё же споткнулся, рухнув вперёд. Приземление на руки оказалось болезненным. Он вскрикнул, но тут же замер, услышав за спиной тяжёлые шаги.       — Ты пропустил игру, — раздался за ним низкий голос отца.       Рома почувствовал, как всё нутро сковал ледяной ужас. Он тяжело дышал, лёжа на полу, и пытался встать, но его тело не слушалось.       — У тебя на следующей неделе экзамены, — продолжал отец, шаги становились ближе.       Несмотря на резкую боль в запястье, Рома поднялся и, прижимая к себе больную руку, бросился к своей комнате. Но не успел он добежать, как снова споткнулся, на этот раз ударившись плечом о стену.       — Мама места себе не находит, — голос отца был ровным, но Рома слышал в нём стальные нотки, — даже на работу не ходит. Только и ждёт, когда ты выйдешь.       Рома чувствовал, как паника захлёстывает его. Всё тело дрожало, каждое слово отца казалось приговором.       Страшно.       Мне сташно.       Мне так, так страшно.       Почему ему страшно? Это ведь папа, он не навредит. Он любит Рому. Любит... любит...       — Ты должен поесть, слышишь? — добавил отец уже почти у самой двери. — Тебе нужно поесть, Рома.       Почему всё так? Почему это происходит? Что с ним блять не так? Что Рома такого сделал? Чем заслужил это всё?       Он был недостаточно хорош? Он был недостаточно добрым? Недостаточно отзывчивым? Недостаточно умным? Недостаточно ответственным? Недостаточно талантливым? Недостаточно красивым?       — Мама очень переживает.       Они убьют его. Никому нельзя доверять. Они все его ненавидят.       Он отвратительный. Он просто отвратительный педик. Таких, как он, ненавидят. Такого, как он, никто никогда не полюбит.       В итоге забежав в комнату, Рома захлопнул дверь и с треском запер её на замок. Входящий из коридора свет вызвал слабое движение воздуха, и простыня, висевшая на зеркале, упала. На мгновение Рома встретился взглядом со своим отражением.       Тощий, изнемождённый силуэт. Пижама, которая раньше была по размеру, висела на нём так, словно стала на несколько размеров больше. Глубокие синяки под глазами, гематомы от побоев уже почти не видно, остались только небольшие рубцы и еле заметные шрамы. Впалые щёки, растрёпанные волосы и взгляд... В глазах горел невыразимый ужас. Такого себя Рома никогда не видел в отражении прежде.       Он рухнул на пол, ползком добрался до стола и схватил пачку сигарет. Трясущимися руками Рома закурил, дрожа, словно лист бумаги на ветру. Дым обжёг горло, но он не замечал этого. Заползая под стол, Рома включил наушники, выкрутив громкость до максимума, что его барабанные перепонки могли буквально взорваться.       Ему нужно заглушить всё. Все звуки, все мысли — всё, что его окружает. Он не хочет слышать голоса за дверью. Не хочет видеть себя в зеркале. Не хочет помнить, кто он.       Я просто не хочу.       Дверь задрожала от глухих ударов.       — Рома! Открой! — голос отца прорезал шум в наушниках.       Рома зажмурился, крепче прижав руки к ушам, но этого было недостаточно. Почему он не может просто отключиться, не может спрятаться? Каждое слово, каждый звук били по нему, как молот.       — Ты должен поговорить с нами! Слышишь?! — голос становился всё громче, всё настойчивее.       Рома задрожал. Музыка кричала в ушах, но он всё равно слышал. Папа не уйдёт. Он никогда не уходит.       Хотелось закричать, но голос застрял в горле. Почему они не могут просто оставить его? Почему они не могут перестать его трогать? Почему они не могут просто уйти?       Рома прижался спиной к стене под столом, втягивая голову в плечи, будто это могло сделать его невидимым. Пачка сигарет выпала из его рук, рассыпавшись по полу.       — Это ради твоего же блага, Ром, — голос звучал спокойнее, но от этого было только хуже, — мы беспокоимся.       Рома открыл глаза и уставился на пламя зажигалки, брошенной на пол, что продолжала гореть. Он смотрел, как дрожит огонёк, и в этом хаотичном танце видел себя — слабого, бесполезного, сломанного.       Удары прекратились. На мгновение стало тихо. Так тихо, что слышался только хриплый стук его собственного сердца. Шаги начали удаляться. Папа уходил, но Рома знал, что это ненадолго. Они так просто его не оставят, они вернутся. Они найдут его.       Он выдохнул и наконец-то отпустил зажигалку. Её огонь погас, оставив комнату в полумраке. В тишине сквозь музыку он уловил тихий всхлип за дверью. Это была мама.       Он знал, что она сидит там, у двери, утирая слёзы. Её тихие рыдания были словно нож, который медленно вонзался в грудь. Но он не мог её утешить. Он не мог даже встать.       Его тело казалось чужим. Он смотрел на свои руки, на синяки и шрамы, будто это был не он. Будто всё это происходило не с ним.       Музыка в наушниках внезапно оборвалась. Аккумулятор разрядился. Тишина заполнила комнату, и Рома остался один на один со своими мыслями.       Он зажмурился, не желая видеть и слышать то, что происходит.       Пусть всё закончится. Пожалуйста. Просто закончится.       За дверью было тихо, но Рома знал, что тишина обманчива. Она давила, заполняя собой всё пространство. Даже стены, казалось, сдвигались, пытаясь его задушить.       Он сидел под столом, сжавшись в комок, и смотрел на свои колени. Его пальцы, сжимающие сигарету, которую он так и не докурил, дрожали.       Почему это происходит со мной? Почему никто не слышит, как мне больно?       Скрип половиц за дверью заставил его вздрогнуть. Мама всё ещё сидела там. Она не уходила. Её тихие всхлипы снова донеслись сквозь тишину.       — Рома, — её голос был почти шёпотом, но он всё равно прорезал воздух, как лезвие, — пожалуйста... открой.       Рома стиснул зубы. Если он ответит, то это станет началом конца. Если он впустит её, если хоть раз встретится с её глазами, то больше не сможет спрятаться.       Они хотят сломать меня.       Он убрал сигарету и медленно поднялся на ноги. Голова закружилась, но он удержался. Качаясь, он подошёл к окну и распахнул его.       Холодный воздух хлынул в комнату. Лёгкие наполнились морозом, и это чувство хоть ненадолго вытеснило боль.       Стук в дверь снова раздался, но на этот раз громче.       — Рома, я тебя люблю, — раздался голос мамы. Она плакала.       Его ноги подкосились, и он снова опустился на пол, уткнувшись лбом в колени.       Да как такого, как я, можно любить?       Он пытался дышать глубже, но паника сжимала грудь, не давая вдохнуть. Его взгляд снова упал на окно.       Только бы всё закончилось. Пусть всё закончится.       Рома закрыл глаза. За дверью кто-то снова что-то говорил, но он уже не слушал. Его мысли размывались, смешиваясь с гулом в голове.       Внутри было пусто. Только страх, боль и чувство, что выхода нет.       Стук прекратился, сменившись тишиной, от которой становилось ещё хуже. Но спустя мгновение дверь снова зазвучала, на этот раз осторожно, словно кто-то не хотел его пугать.       — Ром, это я, — раздался голос Саши, — пожалуйста, открой.       Он напрягся. Саша была единственной, кто никогда не давил на него. Единственной, кто, казалось, всё ещё видит в нём человека, а не проблему, которую надо решить. Да, она часто грубила, смотрела с презрением, злилась на него... Но Рома ведь знал, что она всегда будет на его стороне. Она ведь его младшая сестра. Мама всегда говорила, что ближе них друг для друга никого нет.        Но открыть ей он не мог.       — Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной, — мягко сказала она.       Рома сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.       — Иди к себе, Саша, — прохрипел он, но голос был слабым, едва слышным даже для него самого. Он так давно не разговаривал, что даже забыл, какого это.       — Нет, — твёрдо ответила она, — я знаю, что ты думаешь, и я не позволю тебе остаться одному. Ты слышишь меня? Ты не один.       Эти слова, такие простые, пробили стену, которую он так тщательно строил вокруг себя. Слёзы хлынули из глаз, и он попытался унять дрожь в руках, но не смог.       — Уходи, — его голос дрогнул, — просто... уходи.       — Нет, — снова повторила Саша, — если ты не откроешь, я залезу через балкон как в прошлый раз. Ты ведь знаешь, что я это сделаю.       Рома хотел закричать, но вместо этого закрыл лицо руками. Саша всегда была упрямой. И если она сказала, что войдёт, значит, войдёт.       Он медленно поднялся, шатаясь, подошёл к двери и дрожащими пальцами повернул замок.       Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Саша. Она выглядела обеспокоенной, но в её взгляде не было ни жалости, ни страха, только решимость.       — Я не буду спрашивать, как ты, — сказала она, пытаясь рассмотреть как можно лучше, — я и так знаю.       Рома отвернулся, спрятав лицо. Он крепко держал дверь, чтобы она не могла зайти, выглядывал только через небольшую щель.       — Ром, — её голос звучал мягко, но уверенно, — ты не обязан ничего объяснять. Не обязан быть сильным. Но ты не должен делать это в одиночку. Я с тобой.       Он молчал. Тело дрожало, и ему казалось, что он вот-вот упадёт. Саша медленно подошла ближе и протянула к нему руку, но Рома инстинктивно отпрянул, прикрыв дверь ещё больше.       — Ты не отвратительный, — тихо сказала она, просунув ногу в щель двери. Она знала, что Рома ни за что не захлопнет её. Она знала, что Рома не посмеет сделать ей больно, — ты мой брат. Я люблю тебя.       Рома стоял неподвижно, пытаясь проглотить горький ком в горле. Её слова пробивали ледяной кокон, который он строил вокруг себя.       — Они ничего не понимают, — шептала Саша, — но я понимаю. И я с тобой.       Поймав нужный момент, когда она отвлеклась, Рома резко пнул её ногу своей и, прежде чем она смогла сделать хоть что-то, захлопнул дверь, тут же проворачивая замок.       Саша вскрикнула от неожиданности, но не от боли. Она застыла, ошарашенно глядя на дверь.       — Ром, я не уйду, — её голос снова раздался. Спокойный, но уже с нотками отчаяния.       Нет, уйдет. Вы все уйдëте. А если нет, то я сам вас прогоню.       В ответ была только тишина. Рома опустился на пол, прижав колени к груди. Сердце стучало так громко, что казалось, будто его стук слышен за пределами комнаты.       — Ты думаешь, что ты один, — продолжала Саша, — но это неправда. Я здесь, Ром. Я всегда буду здесь.       Рома зажмурился, стараясь не слушать. Её слова ранили, как нож. Они были правдой, но эта правда была слишком болезненной.       — Я знаю, что ты злишься. Злишься на себя, на нас, на всех злишься, — голос её стал чуть громче, твёрже, — но, Ром, злость — это нормально. Страх — это нормально. Ты не должен с этим справляться в одиночку.       Он уткнулся лицом в колени, чувствуя, как всё внутри кричит.       — Ты думаешь, что я просто так уйду? — продолжала она, но теперь с каким-то вызовом. — Я могу сидеть здесь хоть всю ночь. Ты знаешь, что я упрямая.       Он стиснул зубы, но слёзы снова начали катиться по щекам.       — Я люблю тебя, Ром, — сказала она после короткой паузы, — Ты можешь ненавидеть себя сколько угодно. Но я буду любить тебя за нас двоих.       Эти слова разбили его на части. Рома больше не мог сдерживаться. Он закрыл лицо руками, и из его груди вырвался сдавленный всхлип.       Саша услышала это. Она присела на корточки за дверью и, положив ладонь на неё, мягко сказала:       — Я буду здесь столько, сколько потребуется. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Но я не уйду.       Рома сидел на полу, дрожа, словно раненый зверёк, который боится, что его снова ударят. Но в этих словах, таких простых и твёрдых, было что-то, что не давало ему отвернуться полностью.       Саша замолчала, но он знал, что она всё ещё там. Её присутствие ощущалось даже через дверь.       Рома не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Он чувствовал себя опустошённым, но впервые за долгое время не одиноким. Саша сидела вместе с ним там, за дверью. Она плакала вместе с ним, она тяжело дышала вместе с ним, она думала о том же, о чём думал он сам.       Через какое-то время Рома услышал, что её всхлипы прекратились, а дыхание стало ровным. Тихо провернув замок, он приоткрыл дверь. Саша лежала возле входа, всё её лицо было опухшим от слёз, а волосы, прежде собранные в хвост, рассыпались по полу.       Поднявшись на ноги, Рома вышел из комнаты и, взяв её на руки, направился к её комнате. Впервые за долгое время у него появились силы, но их хватило только на то, чтобы донести сестру до кровати, а потом, закрыв за собой дверь, снова упасть на пол и доползти до своей комнаты, дабы снова закрыться в ней.       На полу рядом с зеркалом валялся нож.       Это больно?       Полностью стянув с зеркала простыню, Рома поднял нож и наконец-то посмотрел на себя.       Рома застыл, глядя на своё отражение. Оно было ему чужим. Он видел перед собой истощённое, обессиленное тело, которое когда-то принадлежало ему. Глаза его были пустыми, наполненными болью и отчаянием.       Нож в его руке дрожал. Рома поднял его ближе к лицу, разглядывая своё отражение сквозь стальной блеск лезвия.       Кто ты?       Отражение смотрело на него с таким же пустым и безжизненным взглядом. Тот Рома, который был там, по ту сторону зеркала, казалось, ухмыльнулся и хрипло посмеялся.       Это должно помочь, да? Он читал в интернете, что это называется селфхарм. Люди резали себя, чтобы боль из сердца перешла в рваные раны на теле. Они резали себя, чтобы стало легче.       Он поднёс лезвие к своему запястью, но в этот момент ком в горле стал таким плотным, что дыхание перехватило. В груди всё сжалось. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он чувствует каждую его вибрацию в своём теле.       Рома стиснул зубы, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно начали катиться по щекам.       Я не хотел умирать. Я просто хотел, чтобы страх ушёл.       Он плавно провёл лезвием по запястью, и руку тут же охватила жгучая боль. Рома скривился, наблюдая за тем, как по руке стекает кровь. Он прорезал слишком глубоко? Или недостаточно? Как вообще нужно резать?       Он провёл ещё раз. Провёл второй, третий, четвёртый. Предплечье горело от боли, когда холодное лезвие снова опускалось на руку.       В результате остановившись, Рома снова поднял глаза к своему отражению. С той стороны на него смотрел... не человек. Всё предплечье было изрезано, а в руках у него был окровавленный канцелярский нож. Бросив его на пол, Рома, спотыкаясь, направился к ванной комнате.       Это всё бред. Нихрена это не помогает, стало только хуже.       Добравшись до раковины, он промыл рану и, когда убедился, что кровь перестала течь, осторожно вытер руку полотенцем, на котором остались тусклые алые пятна. Теперь придётся покупать новое.       Голова раскалывалась, но это не остановило его перед тем, чтобы снова вставить наушники в уши и обессиленно свалится на кровать.       Укрывшись одеялом, он положил раненую руку на подушку рядом так, чтобы ткань не касалась ноющих порезов. Потолок был всё таким же, как и тогда, когда он только проснулся.