Ложное Чувство Любви

!Предупреждение!

В данной главе присутствуют сцены, содержащие элементы жестокости, которые могут быть неприятны или тревожны для некоторых читателей. Пожалуйста, будьте внимательны к своему эмоциональному состоянию перед чтением.

      Вы никогда не задавались странными вопросами?       Какого это, быть трансгендером, например? Что они чувствуют? Как они это ощущают?       Это... странно? Сложно? Больно? Больно видеть осуждающие взгляды в свою сторону? Плачущую мать, когда она узнает о том, что её ребёнок — трасвестит. Трасвестит звучит грубо, да? Но тебя всё равно будут так называть, придётся смириться с этим. В любом случае это одна из самых меньших твоих проблем, если ты трансгендер.       Рома часто слышал об этом, с тех пор как у него появился ноутбук. После того как у него появился доступ в интернет, ему постоянно попадались интересные статьи. Может, ему тоже стоит стать журналистом? Хотя статьи пишут не только журналисты...       А война — это страшно?       Что чувствуют люди, когда на их страну нападают? А если гражданская война? А если нападёт тот, кто тебя «защищал»? Какого это, знать, что твои близкие погибли? Их подстрелили, их больше нет. В один день они просто вышли на улицу, а их... убили. А если твой дом подорвут? У тебя больше ничего нет. Всё, что у тебя было, осталось там. Документы, деньги, любимые животные... твоя жизнь.       Есть ли дружба на самом деле?       Как люди понимают, что именно этот человек — это их друг? А если это на самом деле не друг, а враг? Как понять, кому стоит доверять, а кому нет? А если твой друг тебя бросит? А если предаст? Сначала сломает подаренную тебе родителями игрушку, потом расскажет учителю, что ты списал на контрольной, уведёт твою девушку, украдёт твои деньги, обвинит в преступлении, которое ты не совершал. Если он так поступит, он всё ещё твой друг? Если он так поступит, как поступишь ты?       Что такое деньги? Деньги — это просто бумажки?       Из-за денег люди умирают, точнее, из-за их отсутствия. Из-за денег убивают. Из-за денег начинаются войны. Из-за денег люди притворяются, что любят, лишь бы за них лишний раз заплатили в ресторане. Из-за денег люди унижают друг друга. Из-за денег люди работают всю свою жизнь без продыху на государство, надеются, что в старости уйдут на пенсию и наконец-то отдохнут, а в итоге пенсия настолько маленькая, что даже молока в ларьке купить нельзя.       А быть геем? Быть геем — это плохо? Мужчина, любящий мужчину — это страшно?       А секс — это страшно? Страшно довериться кому-то настолько, чтобы позволить ему...       Есть ли загробная жизнь?       А умирать больно?       Есть ли смысл в жизни как таковой?       «А если я умру, мама заплачет?» — последняя фраза, которую Рома записал в тетрадь.       Он отбросил ручку и откинулся на спинку стула, запустив пальцы в немытые несколько недель волосы. Всё тело ныло, а он весь день так и сидел за столом и писал эти чёртовы строки. Удивительно, как его костлявые руки вообще поднимались.       Какой в этом смысл? Никто всё равно не прочтёт. Никому не нужны его мысли. Никому не нужен он.       Когда Ромка щёлкнул по выключателю настольной лампы, её свет погас, и вся комната погрузилась во тьму. В темноте он нащупал последнюю пачку сигарет и, резко проведя большим пальцем по колёсику зажигалки, добился небольшой искры, в очередной раз закуривая. Что ему делать, когда сигареты закончатся?       Сколько времени прошло? Сначала он считал дни и недели, следил за временем, чтобы знать, когда проснётся, когда включит музыку и, наконец, снова ляжет спать. Это была вся его рутина за последнее время, больше он ничего не делал. Но почему-то именно сегодня ему захотелось взять в руки ручку и написать этот... бред.       Вырвав листок из тетради, Рома порвал его напополам и, скомкав, выбросил в рядом стоящее мусорное ведро, которое было уже полно окурков и упаковок из-под сигарет. Он не способен даже написать что-то нормальное.       Поднявшись из-за стола, он взял стакан, стоящий на полу рядом с кроватью, и, придерживаясь за дверной косяк, прошёл в ванную комнату. Свет включать ему всё ещё не хотелось, так что, вместо того чтобы протянуть руку к выключателю, Ромка направился дальше к раковине. У него не было сил даже для того, чтобы протянуть руку к несчастной кнопке возле двери. Но как только он набрал воды и сделал первый глоток, тут же сработал рвотный рефлекс, заставивший его выплюнуть содержимое. Во рту остался привкус железа и чего-то ещё, вытекшего из крана. Вытерев рот рукавом свитера, Рома споткнулся, но, вовремя схватившись за раковину, всё же удержался на ногах.       — Блять, — прохрипел он, нащупывая в темноте выключатель.       Зеркало над раковиной было завешено простынёй точно так же, как и то, что стояло у него в комнате. Снова увидеть себя было страшно.       Глянув на содержимое стакана, Рома криво усмехнулся. Вода всё ещё была ржавой.       Ему что, теперь придётся снова выйти из комнаты?       Усмешка быстро сошла с его лица, сменившись злостью. Да что с ним, блять, не так?       Замахнувшись со всей силы, Рома швырнул стакан в зеркало. Тот тут же разлетелся на осколки, рассыпавшиеся по полу, грозясь изрезать ему ноги, но это его мало волновало. Его вообще сейчас мало что волновало.       А вот что действительное заставило побеспокоиться, так это слетевшая с зеркала простынь.       Какая же красивая картина. Тощий настолько, что видно один лишь скелет, на котором одежда свисала, как мешок. Глаза тусклые, безжизненные. Волосы... волосы выглядели так, словно на них вылили литр подсолнечного масла, а то и больше. Да, определённо больше.       Подойдя ближе к зеркалу, Рома криво улыбнулся. Зубы пожелтели, и обсохшие губы чуть ли не рвались от этой... улыбки.       Вот же урод. На него смотрит не Рома, это кто-то другой. Это не он.       Сжав кулак покрепче, он ударил по зеркалу так сильно, как только мог. Сил было мало, но достаточно, чтобы зеркало начало трястись, грозясь свалиться с петель. Ещё один удар — зеркало всё ещё целое. Ещё — пошла первая трещина. Ещё — вторая. Ещё — зеркало слетело с петель и, разбившись о кафель, присоединилось к лежащим рядом осколкам стакана.       Не выдержав, Рома повалился на пол. Осколки задели его стопы, заставляя пожалеть о содеянном.       А может, и нет.       Боль была слишком слабой, чтобы заставить его закричать, но достаточно сильной, чтобы он зашипел. Осмотревшись, Рома снова улыбнулся. Лёг на пол, глянул на точно такой же, как и в его комнате, потолок и тихо засмеялся.       Человек в отражении хотел, чтобы Рома подумал, что это он? Какой он жалкий. Рома никогда бы не стал таким. Рома сильный. Рома самый сильный человек в мире.       Маленькая Саша всегда говорила ему, что её брат самый сильный в мире, когда он катал её на спине. Саша говорила, что лучше брата никого нет. Саша говорила, что Рома защитит её от всех невзгод. Она говорила, как сильно его любит.       Смех прекратился, и уголки губ медленно сползли вниз.       Точно, Рома совсем забыл. Теперь Саша смотрела на него со злостью и ненавистью, теперь Саша не хотела его видеть. Новая Саша считала, что Рома забрал всю любовь родителей себе, новая Саша сказала ему, что он своим существованием испортил её жизнь.       Лежа на полу, Рома слушал, как в голове отдаются удары. Даже потолок казался чужим.       — Ты жалкий, — выдохнул он, глядя в лежащий рядом осколок зеркала.       Нужно подняться. Нужно попить воды. Если не попьет, то вскоре умрёт.       Кое-как поднявшись на ноги, Рома, оставляя кровавые следы, вышел из ванной. Да пошли нахрен эти трубы, даже попить воду уже не дают. Вот и не нужны они ему. Он что, не сможет выйти из комнаты, чтобы попить? Сможет. Он всё может. Никто ему ничего не запретит, потому что он самый сильный человек в мире.       Дёрнув за ручку, Рома буквально вывалился из комнаты. Он не мог даже идти ровно, о чём может идти речь? Никакой он не сильный, он просто... слабак.       Шаркая по коридору, он осмотрелся вокруг. Семейные фотографии, которые раньше заставляли улыбнуться, сейчас вызывали только злость и раздражение. Бежевый ковёр, на котором оставались мелкие пятнышки крови от его шагов. Стены, за которые он держался, чтобы идти дальше. Всё сейчас раздражало так сильно, как никогда прежде. Рома никогда бы не подумал, что дом, в который он был рад возвращаться каждый день, когда-нибудь будет вызывать одно лишь отвращение.       Что бы сказал четырнадцатилетний Рома, увидев его? Тот самый Рома, который мечтал стать спортсменом. Рома, который носился по дому, играя с младшей сестрой в догонялки. Рома, который гулял с одноклассниками и друзьями с команды, который верил в дружбу, который верил в будущее.       Того Ромы больше нет.       С кухни доносились приглушённые голоса. Рома, стараясь ступать как можно тише, выглянул из-за стены, отделяющей лестницу от кухни. Оперевшись на перила, он крепче сжал их руками и прищурился, когда слабый свет коснулся его глаз.       За окном было уже темно. Возможно, семья уже поужинала, а возможно, судя по чистой, казалось, нетронутой уже неделю кухне, никто и не готовил там вовсе. За столом сидели мама и папа, но Саши рядом с ними не было. На столешнице стоял стакан воды, а рядом лежали какие-то таблетки. Приглядевшись, Рома понял — это были успокоительные.       Вытянув один наушник из уха как раз в тот момент, когда мама забросила в рот горсть таблеток, Рома прислушался к их разговору.       — Я не знаю, что мне делать, — мама плакала навзрыд, запихивая в рот всё больше пилюль.       Папа терпеливо ждал, пока она запьёт их водой, но, увидев, что она тянется за очередной упаковкой, мягко остановил её руку, отодвигая лекарство в сторону.       — Азалия, нельзя больше. Так и до реанимации недалеко, — спокойно тихо и бесстрастно произнёс он.       Мама бросила на него яростный взгляд и вновь потянулась за таблетками, но в этот раз папа смял упаковку и отбросил её на пол. Когда она попыталась встать, чтобы поднять её, папа крепко удержал её за плечи, не давая сдвинуться с места.       — Да я так скоро с ума сойду! — выкрикнула она сквозь рыдания. — Что мне делать, Руслан? Что мне делать?!       — Я не знаю, — ответил папа, оставаясь невозмутимым.       — Я же мама! — продолжала она, безуспешно пытаясь высвободиться. Затем её руки бессильно упали на стол, а голос стал тише, почти приглушённым. — Сколько он ещё будет там? Я мама, я должна помочь ему... Как мне помочь ему, Руслан?       Папа обнял её, прижимая к себе, пока мама вся сотрясалась от рыданий, пряча лицо в руках. Папа не плакал, но Рома заметил, как дрожат его плечи. Его взгляд был направлен куда-то в пустоту. Глаза тусклые, без бликов от света.       — Я не знаю, — хрипло ответил он и, сжав губы, продолжил смотреть куда-то в сторону.       Рому аж передёрнуло. Они говорят о нём, да? Они точно говорят о нём. Рома ещё никогда не видел своих родителей такими. Он никогда не видел, чтобы мама пила успокоительные или какие-то другие лекарства. Она всегда была здоровой, не болела. Мама была энергичной, весёлой, ухоженной. Она никогда не грустила, только улыбалась и смеялась. А папа всегда был ворчливым, но добрым, всё свободное время проводил с семьëй, никогда не пил, обожал читать на кухне и постоянно поправлять свои любимые очки. Но теперь очков не было, книг на столе тоже, а пустые бутылки из-под алкоголя говорили о том, что и папа изменился.       Его родителей больше не было, Саши больше не было, даже самого Ромы больше не было. Его прежней, счастливой жизни больше не было.       — Рома, — кто-то тихо позвал его, и этот кто-то стоял позади него.       Узнав голос Саши, Рома поёжился. Хотел остаться незамеченным, но всё равно попался. И как он мог не услышать её шагов?       — Рома, ты чего не спишь? Уже так поздно, — она зевнула и, не услышав ответа, сжала мягкую игрушку в руках чуть крепче. — Ты вышел поесть, Рома? Ты наконец-то поешь? Я приготовлю для тебя, хочешь?       Во всём доме было темно, и на лестнице Саша не могла разглядеть его полностью. Видела только силуэт и, узнав в нём старшего брата, обрадовалась, что тот наконец-то вышел из своей запертой изнутри комнаты. Он сжался, надеясь остаться незамеченным, но Саша всё же нашла его.       — Рома... — она осторожно положила руку ему на плечо, но тут же отдёрнула её.       Рома застыл, боясь шевельнуться. Сжав губы, он ещё крепче ухватился за перила, стараясь не спугнуть сестру.       — Рома... — её голос дрогнул. — Почему твоё плечо такое... такое...       Рома криво усмехнулся. Какое? Костлявое?       Опираясь на перила, Рома резко развернулся. Пошатнувшись, он врезался в стену. Последние силы покинули его, и он упал на пол, ударившись об ступень.       Крик боли вырвался из его уст. Когда Рома понял, что это выдало его, он резко вскинул голову, встречаясь взглядом с Сашей.       В её глазах был ужас, какого он никогда прежде не видел. Выронив подаренную мамой игрушку, она отшатнулась назад, ударяясь о стену, и истошно закричала. Закричала от страха. Закричала, увидев то, во что превратился её старший брат.       С кухни донёсся звук упавшего на пол стакана, когда мама вскочила на ноги, заслышав крик дочери.       — Саша?! — прозвучал голос мамы с кухни. — Саша, ты почему не спишь?       Будто в фильме, Рома наблюдал за тем, как Саша вжалась в стену. По её щекам текли слёзы, она пыталась что-то сказать, но только открывала и закрывала рот. Она смотрела на Рому, не прекращая плакать.       Нужно бежать.       — Саша? — говорил уже папа. — Что случилось?       Когда послышались направляющиеся к ним шаги, Рома начал ползти вверх по лестнице. Он уже не мог встать, мог только подтягиваться на руках, цепляясь за ступени.       — Рома, — всё же смогла выдавить из себя Саша, тыкая пальцем в сторону ползущего по лестнице человека, — там... там Рома...       Когда прибежавшие на крики дочери родители всё же заметили скатывающееся вниз тело, хватающееся за ступени, мама рвано вздохнула и прижала к себе Сашу, пока папа, наконец оживившись, бросился к сыну.       — Рома, — тяжело дыша, начал он, — Рома... подожди. Поговори со мной, сынок.       Идиот.       Ему никто не нужен. Не нужно ему ни признание, ни друзья, ни семья.       — Сынок, прости меня за вчерашнее, — продолжил папа, уверенно шагая по лестнице вслед за ним. — Я люблю тебя и переживаю за тебя. Мы повезём тебя в больницу, если захочешь, обратимся в полицию.       Но Рома, несмотря на то, что постоянно скатывался вниз, лишь полз выше, тяжело дыша. Казалось, воздух не доходил до лёгких.       — Я принимаю тебя таким, какой ты есть, слышишь? — сколько раз он говорил это? Сколько раз папа говорил, что гордится им? — Любым. Я люблю тебя любым.       Догнал. Он его догнал.       В итоге добравшись до Ромы, папа схватил его за плечо, как только Рома попытался встать на ноги. Когда он развернул его к себе, Рома со страхом посмотрел на него.       — Ты ведь мой сын... Я не должен был... — голос отца дрогнул.       Это было последним, что сказал папа, перед тем как отшатнуться в сторону и, чуть не упав, схватиться за стену. Его глаза, широко распахнутые, полны ужаса и неверия. Он пытался осознать то, что видит перед собой, но мозг отказывался это принимать.       Перед ним его сын — худой до такой степени, что кажется, будто кожа обтянула кости. Слишком острые скулы, провалившиеся щёки, рёбра, выглядывающие из-под задравшегося свитера, словно натянутая паутина.       В его глазах мелькают смешанные чувства: шок, растерянность, боль, беспомощность. Он оглядывает Рому, и его взгляд задерживается на впалых глазах, обрамлëнных темными кругами, на дрожащих руках, таких тонких, что они кажутся хрупкими, как сухие ветки.       На мгновение папа открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. Ком подступает к горлу, дыхание перехватывает. Его лицо бледнеет, губы начинают дрожать.       Ему хочется подойти, обнять, но он боится. Боится, что этот хрупкий, изнемождëнный силуэт может просто сломаться от его прикосновения. Его сердце сжимается от мысли, что он, возможно, слишком поздно заметил беду, слишком поздно осознал, насколько глубока пропасть, в которую погружается его сын.       — Твою мать, — только и шепчет он, и этот шёпот полон ужаса, любви и страха, — Азалия, звони в скорую!       Рома плачет. Он переворачивается обратно и пытается ползти дальше, чтобы снова спрятаться в комнате, спрятаться от всего, что сейчас происходит. Но папа, наконец решивший действовать, тянется к нему, чтобы остановить.       — Не трогай меня! — Рома кричит, задыхаясь. — Со мной всё хорошо! Не нужно скорую!       Папа его не слушает и вместо этого пытается поднять на руки, но Рома отбивается как может. Он бьёт его ногой в живот, заставляя скорчиться от боли, но тот не останавливается, хочет поднять его.       — Не трогай меня! — буквально вопит Рома, пытаясь снова ударить его. — Не трогай! Со мной всё хорошо! Я не поеду в больницу! Не поеду!       Воздуха в лёгких становится катастрофически мало. Рома понимает, что больше не сможет ударить, потому что руки трясутся, и он уже не чувствует ног. Папа всё же хватает его и бежит вниз по лестнице, прижимая к себе худощавое тело сына. Рома чувствует, как глаза начинают щипать. Слёзы не текут, жидкости в организме настолько мало, что даже на них не хватает, но, несмотря на это, Рома продолжает кряхтеть и пытаться дышать.       — Рома, — плачущая Саша подбегает к папе, чтобы увидеть брата, — Рома... Рома, всё будет хорошо, Рома...       Мама замирает, увидев их. На миг время словно останавливается. Её взгляд цепляется за каждую деталь: изнемождëнное тело сына, которое её муж с трудом удерживает на руках, его острые плечи, безвольно свисающие руки, бледное лицо и прикрытые глаза.       — Что... что происходит? — её голос дрожит, слова звучат хрипло, почти теряются в тишине.       Она делает шаг вперёд, потом ещё один, но ноги подкашиваются. В глазах снова начинают блестеть слёзы, а к горлу подступает тошнотворное чувство паники.       — Он... как.. — её голос переходит на высокий тон, почти срывается.       Папа, тяжело дыша, сжимает Рому крепче. Взгляд его суров, но глаза краснеют от сдерживаемых эмоций.       — Скорая помощь будет долго ехать, я завожу машину, — произносит он твёрдо, но глухо.       Эти слова разрывают маме сердце. Её дыхание становится прерывистым, паника нарастает. Она хватается пальцами за край двери, как будто это может дать ей хоть какую-то опору.       — В больницу? Но... но он... Как я допустила это? Как мы допустили..? — её голос превращается в болезненный шёпот, слёзы струятся по щекам.       Она торопливо идёт за папой, словно в бреду шепчет себе что-то под нос и тянет руку к Роме, чтобы хотя бы коснуться его.       — Дай... дай мне его... — умоляет она, будто боится, что если сейчас не обнимет Рому, то больше никогда не сможет этого сделать.       Папа лишь качает головой, сжимая челюсти.       — Собирай документы. Быстрее.       Эти слова звучат жёстко, но в них слышится не только решимость, но и отчаяние. Мама в слезах кивает и бросается к шкафу. Её руки дрожат, пока она ищет папки с медицинскими картами, паспорта — всё, что попадется на глаза.       Её сердце разрывается. Она чувствует себя беспомощной, виноватой, но всё, что сейчас имеет значение — это спасение Ромы.       — Рома! — Саша босиком, в одной только пижаме следует за папой, который, уже схватив с крючка ключи от машины, открывает дверь. — Рома! Я поеду с тобой!       — Нет, ты остаëшься здесь! — твёрдо говорит папа, выбегая на улицу.       — Нет! Я поеду с ним! — кричит Саша, догоняя их.       Из-за её криков в окна начинают выглядывать соседи, а проходящие мимо люди останавливаются, чтобы понять, что происходит.       — Саша, вернись домой! — строго бросает папа через плечо, но она уже схватилась за рукав его свитера, едва не спотыкаясь на холодном асфальте. — Ты не должна этого видеть!       — Я не оставлю Рому! — её голос дрожит, как будто вот-вот снова сорвётся на слёзы.       Папа замирает на мгновение, бросает короткий взгляд на дочь, и в его глазах мелькает отчаяние.       — Нет, — резко произносит он, качая головой.       Выбежавшая вслед за ними мама рывком открывает дверь заднего сиденья и залезает внутрь, дрожа от холода и страха.       — Саша, ты с ума сошла?! — кричит она, но её голос ломается. Саша подбегает, открывает дверь с другой стороны и опускается на колени возле сиденья, где папа уже укладывает обмякшего Рому. — Ты должна быть дома!       Отбрасывая в сторону папку с документами, телефон и плащ, мама затаскивает Рому повыше и, положив его голову себе на колени, закутывает в лежащий рядом плед.       — Нет, мама, я должна быть с Ромой! Вы вечно указываете мне, что делать, да вот только неправильно! — упрямо отвечает Саша, стирая тыльной стороной ладони слёзы с лица. — Я поеду с вами! Я не оставлю Рому!       Папа открывает багажник, кидает в него первые попавшиеся вещи и мгновенно обходит автомобиль, чтобы сесть за руль.       — Всё в машине. Сейчас не время для споров, — бросает он коротко и заводит двигатель, как только мама захлопывает свою дверь.       По салону раздаётся громкий гул, разрывая тишину ночной улицы. Соседи в одних только тапочках уже выбежали на улицу, желая посмотреть. Возле их дома образуется целая толпа.       Саша не сводит глаз с Ромы, лежащего на сиденье. Она дёргает за ручку двери, пытаясь открыть её, но та всё никак не поддается. Мама закрыла её, нажав на кнопку блокировки.       — Рома! — глухо раздаётся из-за запертой двери. — Рома, я не хочу, чтобы ты умирал!       Она бьёт по стеклу, начиная плакать только больше. Как только мама приоткрывает окно машины, чтобы попытаться уговорить её остаться дома, Саша быстро реагирует и, просунув руку в небольшую щель, тянется к брату.       — Рома! Рома, только не умирай! — она хватает его костлявое запястье и сжимает так, как не сжимала никогда. — Ты же сильный, да? Ты обещал, что всегда будешь со мной! Ты обещал!       Рома хочет что-то сказать, но уже не может. Когда глаза начинают закрываться, он понимает, что совсем не может дышать. Тело трясёт от вечернего холода, и мама, вытолкнув руку Саши, закрывает окно, тут же прижимая его к себе.       — Рома, умоляю тебя, только не умирай! — Саша снова ударяет кулаком по стеклу, утирая слёзы.       — Ромочка... сынок... тебе нельзя засыпать... — мама хлопает его по щекам, пытаясь привести в чувства, но это бесполезно. — Сыночка, только не засыпай, слышишь? Только не засыпай...       Последнее, что видит Рома, это плачущая Саша, которая отскакивает от машины, как только папа начинает отъезжать от дома. Слёзы мамы падают ему на лицо, отдавая холодом, пока она гладит по спине. Папа и мама разговаривают, но сколько бы Рома не старался, всё равно не может разобрать их речь. Когда он в последний раз пытается вдохнуть, его глаза закрываются.       В глубине тьмы, куда Рома провалился, воспоминания и мысли путаются, смешиваются в беспорядочный узор. Он чувствует странную лёгкость, будто его тело больше не принадлежит ему, но сознание цепляется за обрывки размышлений, за голоса, за образы.       Мама. Папа. Саша. Семья.       Разве можно назвать их хорошими родителями? Если бы они были действительно хорошими, то разве позволили бы ему довести себя до такого состояния? Разве не заметили бы, что он совсем перестал есть? Что он не поднимается с кровати, что его комната превратилась в клетку, из которой он не может выбраться?       «Ты сильный мальчик, Рома», — всегда говорил папа. Но какой он сильный, если не может справиться даже с самим собой? Неужели папа не должен был увидеть, что это не сила, а упрямство, из-за которого Рома буквально пожирал себя изнутри?       А мама? Она всегда так заботливо гладила его по голове, спрашивала: «Как ты, Ромочка?». Но что она слышала в ответ? Разве она не замечала, что за каждым его «всё хорошо» скрывалось отчаяние? Или ей просто было удобнее верить, что всё действительно хорошо?       Сквозь сон Рома слышал её. Она всё без устали повторяла:       «Сынок, всё в порядке, не переживай, всё наладится».       «Всё будет хорошо, мама с папой рядом, сыночек. Мы принимаем тебя любым, слышишь?».       «Сыночек, любимый, пожалуйста, только живи. Ладно? Мы уже в больнице, тебе здесь помогут».       Ответственный ли сам Рома? Брошенный в воду, окутанный тьмой, болью и отчаянием. Может, дело не только в них. Может, он сам виноват? Может, он должен был кричать, бить в стену, говорить о том, что ему плохо и страшно?       В памяти всплывает Саша. Уже взрослая, вечно чем-то недовольная, но такая чуткая. Она постоянно спрашивала его: «Рома, зачем ты с ними общаешься? Ты ведь не такой, как они. Зачем ты это делаешь?». Она замечала. Почему не замечали они?       Ему хочется злиться, кричать, обвинять всех вокруг, но сил нет даже на это. Он хочет обвинять тех, кто сотворил с ним такое. Он хочет, чтобы они сгнили живьëм, чтобы страдали, чтобы мучились так, как мучится он.       И вдруг вместо гнева приходит тяжесть. Гнетущая, подавляющая.       Это родители должны были быть его опорой? Но если их любовь настоящая, почему он чувствовал себя таким одиноким?       В глубине его разума вспыхивает новая мысль, болезненная и режущая, как осколок зеркала, которое он разбил, изрезав свои ноги.       Я сам виноват. Я во всём виноват.       Ярослав. Этот момент он не мог выбросить из головы. Тот поцелуй. Без предупреждения, без разрешения. Рома вспоминал, как Ярослав приблизился к нему; как Рома вжался в угол, пытаясь отстраниться; как тот, словно не замечая его сопротивления, сделал шаг вперёд.       Почему он так поступил? Роме хотелось понять, что двигало Ярославом. Это было унизительно, пугающе, и... гнев переплетался с горечью.       Он даже не подумал, как Рома себя почувствует. Как будто Рома — вещь, которую можно просто взять.       В его голове всплыли обрывки слов Ярослава: «Ты же тоже этого хотел...». Нет! Рома не хотел. Почему никто не спрашивал, чего хочет он? Почему его мнение всегда оставалось за пределами чьих-то действий?       Ярослав нравился Роме. Он был симпатичным, из более менее обеспеченной семьи и хорошо учился. Хоть он и был в их не самой лучшей компании, он всё же играл в волейбол, и где-то глубоко внутри Рома верил, что он не такой плохой, как остальные. Рома верил, что в нём есть что-то хорошее.       И что из того вышло? Он верил и надеялся, как идиот, даже несмотря на то, что Ярослав был ему симпатичен, он всё же... не ожидал такого. Он не хотел этого. Он не был готов к этому.       Губы всё ещё, казалось, помнили это чужое прикосновение. Оно жгло, как ожог, от которого невозможно избавиться. Рома хотел стереть это воспоминание, вычеркнуть его из своей жизни, но оно упорно возвращалось. Первый поцелуй в его жизни остался не более, чем заставляющее разрываться на части воспоминание. Сможет ли он когда-нибудь поцеловать кого-то, не вспоминая об этом?       А может, это со мной что-то не так? Может, я подал какой-то знак?       Эта мысль промелькнула, но тут же вызвала яростный внутренний протест. Он знал, что не виноват. Но разве Ярослав знал?       Он должен был знать. Чувство несправедливости наполнило его до краёв. Он должен был понять, что не всё, чего ты хочешь, можно просто взять. Он должен был знать, что Рома – не вещь. Рома... Рома — живой человек.       Во сне Роме казалось, что он слышит чужие голоса. Среди них он мог разобрать голос Саши, родителей и, казалось, даже Ярослава.       Чушь. Ярослава нет здесь. Он просто бредит во сне, вот и всё.       Ярослав виноват в том, что с ним случилось. Если бы не Ярослав, никто бы так и не догадался, что Рома не такой, как другие. Ничего бы этого не было. Если бы не Ярослав, мама не плакала бы и не глотала те таблетки. Если бы не Ярослав, папа не злился бы из-за того, что Рома — гей. Если бы не Ярослав, Саша не испугалась бы Ромы, не испугалась бы того, каким он стал.       Если бы не Ярослав, они бы не сделали этого с Ромой.       Он закашлял. Рома даже смог приоткрыть глаза и увидеть яркий свет. Это смерть? Так она выглядит? Он умирает?       Его куда-то везли. Рядом бежали какие-то люди, и Рома с трудом смог узнать среди них маму.       Когда его глаза закрылись, он снова оказался во мраке своего сознания.       В голове скапливались мысли, как массивные тучи перед бурей. Он лежит на кровати, чувствуя, как тяжесть прошлого давит на грудь, сковывая дыхание. Он заперт в собственном сознании, в которое не пробивается ни один лучик солнца. Здесь темно и холодно. Здесь страшно.       Друзья.       Это слово отзывается горьким эхом, которое раз за разом разбивается о стеклянные стены, что он построил вокруг себя.       Они были близки. Настолько, что казалось, будто между ними нет ничего, кроме доверия. Сколько раз он смеялся с ними, делился своими тайными страхами, мечтами, глупыми надеждами? Но в один момент всё перевернулось. Произошедшее он теперь вспоминает с дрожью.       В один момент Ярослав ушёл из их компании. Он сказал, что ему больше неинтересно общаться с какими-то «занудами» по типу их доигровщика или одноклассницы Ромы, которая только и думала о том, какую косметику стоит купить в следующий раз. Он решил, что ему куда интереснее проводить время с «крутыми» ребятами, которые умеют по-настоящему веселиться.       Роме было четырнадцать, когда он ушёл, сказав, что единственный, с кем он готов продолжить общение — это он. Роме было четырнадцать, когда Ярослав позвал его в новую компанию. Роме было четырнадцать, когда он совершил самую огромную ошибку в жизни, приняв его приглашение.       Этого не должно было случиться. До того как Рома познакомился с ними, всё было хорошо. Да, он был богатеньким сынком родителей, но он любит родителей. Да, он везде таскал за собой свою младшую сестру, но друзья любили её. Да, он носил дурацкие скинни джинсы и вязаные свитеры, бегал по школе с упаковкой сока в глупых круглых очках, которые должны были исправить его косоглазие, носил брекеты и цеплял на свой жёлтый рюкзак связанные мамой брелоки, но его не волновало то, как его воспринимают другие. Он любил это. Он любил себя.       До того момента как он не почувствовал взгляды других учеников школы, когда они смотрели на расталкивающих всех «крутых» парней. До момента, пока они не стали так смотреть и на него.       Роме нравилось внимание, но разве это плохо? Он хотел быть популярным, чтобы все знали его и приглашали на вечеринки, как в западных фильмах, которые он смотрел, но неужели это плохо? Он просто хотел нравиться людям, но разве это плохо?       Да, он начал курить, чтобы понравиться «крутым» ребятам. Да, он наблюдал за тем, как они хулиганят, и брал всю вину на себя, чтобы получить их одобрение. Да, он перестал делать домашнее задание, чтобы они приняли его за своего. Но он делал это всё только для того, чтобы понравиться им. Чтобы понравиться остальным. Он просто хотел всем нравиться.       Рома хрипло засмеялся, и все взгляды снова уставились на него. Он почувствовал, как его укладывают на что-то мягкое и пытаются сказать ему что-то, сказать нечто неразборчивое.       Это не было случайностью. Всё, что произошло, было спланировано, продумано. Лёгкие касания Ярослава, которые Рома сначала списывал на дружескую близость, становились всё более назойливыми. Слова, которые они говорили, звучали будто шутки, но их подтекст был слишком прозрачным, чтобы не замечать. Он пытался убедить себя, что он это всё придумывает, они не могли бы сделать ничего плохого. Они ведь друзья, правда?       Но тот день... Они лишили его выбора. Лишили его уверенности в себе. Лишили его чувства безопасности. Они забрали то, что он считал своим правом — решать, кто может прикоснуться к нему, кто может быть рядом. Их действия разрушили границы, которые он даже не успел осознать, пока взрослел.       Теперь Рома видел их лица в своей памяти и чувствовал холодную ярость, смешанную с бесконечной виной. Почему он не остановил их? Почему не крикнул, не ушёл, не сбежал? Может, потому, что до конца не верил, что это происходит? Или потому, что надеялся, что всё как-то само закончится?       Его собственное тело теперь казалось ему чужим, грязным. Он вспоминал каждый момент, каждый жест, каждое слово. Они смеялись. Они думали, что имеют право. Друзья ли они после этого? Могут ли друзья так поступать?       Рома сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эти мысли отравляли его разум, не давая ему покоя. Он знал, что это ещë долго будет преследовать его. Как жить с этим? Как доверять людям снова?       Но главное — как простить себя за то, что он ничего не сделал, чтобы остановить их?       На его лицо что-то капало. Он слышал тихие всхлипы и чувствовал крепко сжатую вокруг его запястья руку. Это был папа? Прежде папа никогда не плакал, по крайней мере, не при Роме. Что заставило его так горько лить слëзы?       Саша. Саша всё знала. Саша сразу заметила, когда Рома перестал звать её гулять вместе со своими друзьями. Саша заметила, что он всё больше и больше времени проводит на тренировках. Саша заметила, что Рома перестал ходить по коридору с одноклассниками.       Саша видела, как родители хвалят Рому, как говорят, что он самый лучший ребёнок в мире. Они говорили это, в то время как на самом деле Рома, в отличие от Саши, за их спинами вёл себя просто отвратительно.       Саша была первой, кто узнал, что он курит. Уходя с тренировки, она заметила, как Рома идёт с какими-то незнакомыми ей ребятами и закуривает сигарету. Саша знала, что деньги из их общей копилки пропадали, потому что Рома отдавал их своим новым «друзьям». Саша знала, что Рома перестал учиться. Она пару раз застала моменты, когда учителя отчитывали его. Саша стояла рядом, когда Рому ругали из-за побитой в столовой посуды. Саша знала, что Рома не делал этого. Саша знала, что Рому заставляли брать вину на себя.       Саша знала, что до добра это не доведёт. Саша возненавидела Рому за то, что он оставил её одну, без друзей. Саша ненавидела его за то, что он крадёт их общие деньги. Саша ненавидела его за то, что родители, не зная об этом, всё равно продолжали ему благоволить и нахваливать перед соседями, в то время как послушная Саша могла услышать в свою сторону одно лишь: «В следующий раз старайся больше». Саша была достойна брата получше.       С хриплым стоном Рома приоткрывает глаза. Яркий свет мгновенно ослепляет, заставляя его зажмуриться, но, всё же решив пожертвовать своим комфортом в силу интереса, он осматривает место, в котором находится.       Вскоре Рома понимает, что он в больнице. Прямо над ним горит белая лампа, слабо шатающаяся на потолке из в стороны в сторону. На его лицо натянута кислородная маска, помогающая дышать, а вокруг стоит куча различных медицинских аппаратов, которые он раньше видел только на экране телевизора.       Найдя в себе силы приподнять голову, он замечает младшую сестру, сидящую рядом. Она сидит на маленьком деревянном стуле, явно предназначенном для детей не её возраста, и, положив голову на край кровати, крепко сжимает его руку, к которой прикреплены какие-то датчики и катетер, с помощью которого поступает непонятная мутная жидкость.       На стене висит телевизор, в углу находится какая-то дверь, ведущая, скорее всего, в ванную, а рядом с ней тумба с выдвижным столом. Родители не поскупились и арендовали ему частную палату. Мило с их стороны.       Через какое-то время, наконец-то проморгавшись, Рома бросает взгляд на стоящие возле входной двери фигуры. Хоть он всё ещё не может нормально слышать, потому что в ушах звенит так, будто ему на голову свалился кирпич или ещё что потяжелее, всё же может узнать в них некого мужчину в белом халате, похожего на врача, и папу, который о чём-то с ним разговаривает, нервно постукивая ногой по полу.       Рома пытается сосредоточиться, но его сознание ускользает, будто он плывёт между сном и реальностью. Звенящий шум в ушах только усиливается, и голова кружится от слабости. Он пытается сжать изрезанную, уже перебинтованную руку, чтобы ощутить хоть что-то реальное, но пальцы не слушаются его.       Приподняв вторую, в отличие от этой, целую руку, он осторожно кладёт её на голову Саши, чтобы потрепать её по волосам. На кончики пальцев прикреплены какие-то датчики, которые мешают ему погладить её, но его это сейчас мало волнует.       Саша, почувствовав движение, поднимает голову. Её лицо выглядит уставшим, глаза покрасневшими от слёз. Увидев, что брат пришёл в себя, она судорожно вдыхает, словно до этого задерживала дыхание.       — Рома! — вскочив на ноги, но всё ещё не отпуская его руку, она поворачивается к мужчине в белом и папе. — Рома проснулся! Проснулся!       Резкое движение, дернувшее руку вверх, вызывает у Ромы полный боли стон. Всё тело ноет, и он хочет перевернуться на бок, чтобы хоть как-то изменить свое положение, но ничего не получается. Он пытается что-то сказать, но кислородная маска и пересохшее горло не позволяют произнести ни звука. Вместо этого он слегка кивает, что заставляет Сашу ещё сильнее сжать его руку.       У двери разговор между врачом и отцом, кажется, становится напряжённым. Папа жестикулирует, его лицо выглядит суровым, но в глазах читается беспокойство. Рома ловит обрывки слов: «анализы», «истощение», «реабилитация». Врач, спокойный и собранный, похлопывает его по плечу, что, кажется, ещё больше выводит папу из себя. Рома смотрит на него и замечает, насколько тот постарел за последние дни. Его обычно аккуратно причёсанные волосы сейчас растрёпаны, а под глазами видны глубокие тёмные круги.       Саша замечает, куда он смотрит, и тихо шепчет:       — Они спорят, что делать дальше. Папа хочет, чтобы тебя оставили здесь подольше, а врач говорит, что скоро тебя можно будет перевести домой, — она прижимается щекой к его руке. — Но я знаю, что ты будешь в порядке. Правда же?       Её слова звучат уверенно, но Рома чувствует, как она вся дрожит. Он хочет успокоить её, сказать, что всё будет хорошо, однако сил для этого пока недостаточно.       Тем временем папа, плюнув в сторону уходящего врача, поворачивается к Роме, и его взгляд сразу смягчается. Он подходит к кровати и, склонившись к сыну, осторожно кладёт руку ему на плечо.       — Ты нас напугал, — тихо говорит он. Его голос полон эмоций, — но теперь всё будет хорошо. Мы справимся.       Рома пытается смотреть на него, но, прикрыв глаза, тяжело вздыхает, из-за чего кислородная маска начинает запотевать. Справимся? Он не уверен, что это правда, но вид того, как папа с трудом сдерживает слёзы, заставляет его кивнуть, пусть даже это требует всех оставшихся сил.