Ложное Чувство Любви

      Высыпав из баночки пару разноцветных таблеток и забросив их себе в рот, Рома, даже не запивая водой, проглотил. Где бы он ни был, от принятия антидепрессантов его никто не освобождал.       — Это уголовно наказуемо, — как можно спокойнее продолжил толкать свою "очень интересную" речь сидящий на своём розовом кресле полицейский. То, что в полицейском участке вообще есть розовые кресла на колёсиках, нормально?       — То, что они сделали с ним, уголовно наказуемо! — кричала на мужчину мама, вырываясь из крепкой хватки мужа, который пытался удержать жену от избиения члена правоохранительных органов. Она легко могла снять один из своих каблуков и засадить его в глаз одному из них, Рома в этом не сомневался. — Я требую, чтобы их посадили в тюрьму! Посадили надолго! Я хочу, чтобы они сгнили там заживо!       — Женщина, успокойтесь, — вмешался полицейский помоложе. — Я понимаю, что вам всё ещё сложно справиться с таким горем, но...       — Каким ещё нахрен горем? — мама буквально кипела от злости, а после слов этого слишком молодого, по её мнению, полицейского вообще слетела с катушек. Отбившись от рук папы, она уверенным шагом направилась к несчастному парню и, тыкнув пальцем ему в грудь, прошипела: — Мой сын не горе. Горе — это то, к чему его принудили. То, что он гей, не горе, мать твою, горе — это твоё жалкое существование, урод малолетний.       Полицейский широко распахнул глаза и резко отошёл в сторону, испугавшись. Вот такие люди работают в полиции, да? Просто прекрасно, Рома готов аплодировать им стоя. Он никогда раньше не видел маму такой злой, да и вообще в таком настроении не лицезрел. Родители никогда не матерились при детях и не кричали, но, видимо, этот случай стал исключением.       — Азалия, прошу тебя, успокойся, — вмешался кто-то, чем заставил всех присутствующих обратить на него внимание.       В кабинет зашёл какой-то невысокий и немного пухлый мужчина с седыми забавными усами. Рома еле сдерживался, чтобы не засмеяться, когда увидел его. При виде его мама тут же замолкла и перестала сжимать кулаки, грозясь ударить первого, кто попадётся ей под руку.       — Может, ты всё-таки поможешь, а? — чуть тише, но не менее грубо обратилась она к нему, скрестив руки на груди. — Ты обещал, нет, клялся мне, что вы найдёте этих выродков! И что в итоге? Вместо вас, ублюдков, это сделал мой сын! Мою дочь избили, а второго ребёнка вообще изнасиловали! Ему, блять, пришлось искать их самому, как только его выписали из больницы, и самостоятельно разбираться с этим, а ты мне говоришь успокоиться?!       От её слов Ромку аж передёрнуло. Он крепко сжал кулаки и, опустив голову, глубоко вдохнул. Сидящая рядом на скамье Саша положила руку ему на плечо, тем самым показывая, что она рядом и готова поддержать.       — Я понимаю тебя и пытаюсь войти в твоё положение. Но если не успокоишься, мне придётся выписать тебе штраф, — мужчина подошёл к маме и успокаивающе похлопал её по плечу, но её это разозлило только больше. — Я знаю тебя много лет и правда хочу помочь. Не заставляй меня этого делать.       — Войти в моё положение? Войти в положение?! Моему сыну придётся ещё и на суд идти и там вспоминать о всём случившемся! — мама схватила его за воротник и, тяжело дыша, уставилась в невозмутимое лицо мужчины тяжёлым взглядом, которого Рома у неё никогда прежде не видел. — Выписывай, что хочешь, но я не успокоюсь, пока их не посадят в тюрьму!       Рома крупно вздрогнул, когда кто-то подошёл сзади. Резко подняв голову, он встретился с встревоженным взглядом папы. Тот, протянув ему небольшую бутылочку со свежевыжатым соком, подхватил Рому под руку и вывел из кабинета, не желая, чтобы его дети наблюдали за происходящим. Саша, встав на костыли, проследовала вслед за ними и, в последний раз оглянувшись на продолжающую кричать маму, вздохнула.       Единственное, что спасло Рому от долгих лет за решёткой — это трусливость связующего. Он, оказывается, во время драки прятался за стоящим в углу гаража потрёпанным диваном и, испугавшись, вызвал полицию. С одной стороны, Ромка был благодарен ему за то, что он смог остановить его от чего-то... страшного. Благодаря ему Рома не успел сделать ничего непоправимого, хоть и сильно хотел. Но с другой... какая вообще к нему может быть благодарность? После того что он сделал, Рома готов был сжечь его живьём.       Опустив голову, Ромка шагал по коридору участка, пока папа продолжал вести его на выход. Он не проронил ни слова, с тех пор как его повязали полицейские и заперли в одной камере с этими уродами. К счастью, родители быстро приехали, и Роме не пришлось долго сидеть с ними. Скорее всего, мама придумает что-то, чтобы замять этот случай. В любом случае Рома не считал себя виноватым. Это была месть. Месть за его разрушенную жизнь, за избиение его младшей сестры и за слёзы мамы. Лучше бы они все сдохли прямо там, а Рома отсидел долгий срок за убийство, хотя если их посадят лет на пятнадцать, то он останется доволен. Или не останется. Он сам не знает. По крайней мере, он уверен в том, что если ад существует, они будут вариться в одном котле вместе с ним.       — Откройте! Выпустите меня! Я ничего не сделал, это всё они! — крик уже не первый час проносился по коридору. Голос охрип, но останавливаться никто не собирался.       Это связующий, запертый со своими друзьями. Он бил кулаками по прутьям и чуть ли не выл, плача навзрыд. Рома даже слабо улыбнулся, довольный тем, что его не выпустят ещё долго.       Когда Ромка, прихрамывая, подходит к выходу, в последний момент папа резко разворачивается и, сжав челюсть, смотрит на подростков, сидящих на полу в камере задержания, хоть некоторые из них ими уже не являлись. Он хмурится и, нашептав Саше что-то на ухо, разворачивается и идёт обратно в кабинет, вероятно, за мамой. Рома провожает его невозмутимым взглядом и снова молчит. А что ему сказать? Тут нечего говорить. Во всей этой ситуации ему нечего говорить.       — Пошли, — Саша дёргает его за рукав, еле держась на костылях.       Бросив на неё многозначительный взгляд, Рома хмыкает, но с места не сдвигается. Вместо этого он подходит к камере и, медленно положив руки на прутья, крепко сжимает их. Связующий стоит прямо перед ним и, всё ещё трясясь от страха, смотрит на него сквозь решётку.       Ромка довольно щурится и, хищно улыбнувшись, смотрит в его испуганные глаза. Он не смотрит на других, ведь и так знает, что те сидят на холодном полу, опустив головы. Ему куда больше интересно наблюдать за тем, кто не умеет держать язык за зубами. За тем, кто надоумил их всех напасть на него.       — Мы ещё встретимся в суде. Не забывай о том, что сделал со мной, — шепчет он, наблюдая за тем, как по щеке связующего скатывается одинокая слеза.       Развернувшись на пятках, Ромка весело, почти что вприпрыжку возвращается ко всё ещё напуганной Саше и, потрепав её по волосам, выходит на улицу.       Солнце медленно заходит за горизонт, а с губ Ромы всё не сходит улыбка. Её тяжело назвать счастливой, она, скорее, просто... довольная. Это улыбка удовольствия. Он получает необъяснимое наслаждение от мысли о том, что их всех посадят в тюрьму, посадят надолго.       Но радость быстро проходит. Уголки губ плавно сползают вниз, а взгляд тускнеет.       Глянув на Сашу, стоящую рядом на костылях, он сжимает кулаки. Та смотрит на него с жалостью, страхом и паникой. Она не до конца понимает, что происходит. Она уже не ребёнок, но всё ещё слишком маленькая для того, чтобы осознать всё случившееся. По крайней мере, теперь Рома будет уверен в том, что больше они её не тронут.       Он выкуривает сигарету за сигаретой до тех пор, пока родители всё же не выходят из участка. Мама всё ещё выглядит очень недовольной, и её немного потряхивает от пережитого стресса, но папа на удивление спокоен. Возможно, он стал пить какие-то успокоительные или вроде того, никому не сказав об этом. Или не сказав именно ему. В любом случае пока папа спокоен, Рома тоже спокоен.       Они молчат, пока едут в травмпункт. Ни слова не прозвучало ни о том, что случилось, ни о том, что будет дальше. Врачи ведут Ромку на рентген и проверяют его на серьёзные увечья, но находят только пару синяков и разбитые костяшки пальцев. Быстро выписав ему какие-то мази и обработав раны, врачи отпускают его домой, не спрашивая о том, где он заработал эти травмы.       Когда автомобиль подъезжает к дому, Рома помогает Саше выйти из машины и, оставив её вместе со стоящими на улице родителями, идёт в дом. Он не имеет желания оставаться на улице ещё дольше. Единственное, что ему сейчас нужно — это горячий душ и ползающие по рукам улитки.       Шагнув в свою комнату, где уже, оказывается, висит защёлка, с помощью которой хоть и не на замок, но всё же можно закрыть дверь, Ромка обнаруживает на столе коробку конфет. На ней лежит помятый листочек ярко-жёлтого цвета, на котором почерком Саши красиво выведены буквы с какими-то пожеланиями. Конфеты Ромка не любит, но эти точно съест.       Быстро стянув с себя одежду, он идёт в душ. Дверь в него больше не заперта. Видимо, родители решили, что теперь ему необязательно ходить в общий, раз уж его выписали из психиатрической больницы. Жаловаться ему не на что.       Вечер проходит на удивление спокойно. Нет, не так. Вечер проходит тихо. Даже слишком тихо. Сразу по возвращении домой Рома заперся в своей комнате и не собирался выходить оттуда ещё долго. Мама целый день на нервах, звонит кому-то, ссориться с кем-то, злиться, кричит, плачет, но Рома этого не слышит, сидя в своей каморке вместе с улитками на руках. Папа её успокаивает, хоть и сам выглядит... не очень. Саша не выходит из комнаты, и только стенам дома известно, чем она там занимается. Но самое главное, что Рому никто не трогает. Никто не заходит в его комнату, не предлагает перекусить, не зовёт поиграть в настольные игры. Ни-че-го. Сначала тишина комнаты, в которой Рома не был уже целый месяц, кажется, давит. Но когда он надевает наушники и включает музыку, ему становится спокойнее. Он звонит Жене и разговаривает с ней обо всём, о чëм только можно и нельзя, делает несколько упражнений, от которых после выписки из больницы его никто не освобождал, принимает лекарства, подкрашивает содравшиеся после драки ногти жёлтым лаком, что ему подарила одна девочка из больницы.       И всё, кажется, хорошо. Но нет. Рома не чувствует себя... плохо? Но и хорошо тоже. Это можно сравнить с чем-то нейтральным. Да, точно, он чувствует себя нейтрально. По-плохому нейтрально. Но не плохо. Просто нейтрально. Да он сам не понимает, что он чувствует.       Целый день он что-то делал. Утром ходил по врачам, приехал домой, влез в драку... посидел в участке, снова вернулся домой, занимался своими делами. Однако ему всё равно не хорошо и не плохо. Он чувствует сразу всё и ничего одновременно. Он чувствует себя пустым как внутри, так и снаружи, но при этом может ощущать куда больше, чем пару месяцев назад.       Это таблетки? Это они так влияют на него? Или с ним просто что-то не так... В голове пусто, но мыслей столько, что от них просто невозможно убежать. Это нормально? Так должно быть? Психиатр рассказывал, что от антидепрессантов могут быть побочные эффекты: головная боль, сухость во рту, набор веса, даже проблемы с... либидо. Но его у Ромы и так не было, ему на это всё равно. Или было, но слишком маленьким. Какая вообще разница? В любом случает так, на самом деле, даже лучше. Да, определённо лучше.       Но всё же что-то было не так. Да, у него появились силы хоть на какие-то действия, но...       — Рома, — в дверь постучали, то была мама, — ужин уже готов, сынок. Спускайся и помоги Саше.       Ромка ничего не ответил, да и мама не ждала и сразу направилась к лестнице. Что ж, видимо, пора наконец-то выйти из своей берлоги.       Как только Рома приоткрывает дверь, в коридоре он видит Сашу. Та с нечитаемым выражением лица, прихрамывая, идёт к лестнице, опираясь на костыли. Рома ничего не говорит ей, когда подходит ближе и, забросив её руку себе на плечо, помогает спуститься на первый этаж. Саша тоже молчит, лишь смотрит как-то странно.       За столом уже сидят оба родителя. Обычно мама накладывает еду, только когда все садятся за стол, чтобы она не остыла, но сегодня, видимо, она не в лучшем расположении духа. Хотя какое ещё настроение у неё может быть? Папа даже книгу свою в сторону отложил, снял очки и принялся разливать сок по стаканам. Что-то явно изменилось, да только что? Это из-за того, что Рома подрался, или у такого странного поведения родителей была другая причина? Они даже не улыбались, просто молча смотрели на стоящих в дверном проёме детей, не издав ни звука.       Рома и Саша переглянулись, но всё же сели за стол. Саша, как и раньше, села рядом с Ромой, которому больше не нужно было сидеть на инвалидной коляске, а сам Ромка как ни в чём не бывало умостился на мягкой подушке, лежащей на сиденье стула, и уставился в тарелку. Больше ему не придётся следовать диете, сегодня он ест блинчики с мясом, как и вся семья.       — Мы завтра едем в Ренов, — всё же решила начать диалог мама, — ты едешь с нами, Ром.       Ромка в ответ только хмыкнул, запихивая в рот развалившийся из-за его неаккуратности блин.       — Мы с мамой присмотрели тебе квартиру, пока ты был в больнице. Нужно съездить посмотреть, понравится ли тебе, — продолжил за маму папа, всё же хоть криво, но улыбнувшись. — Мы уже сделали первый взнос за твоё обучение в университете, он как раз рядом с той квартирой.       — Я не хочу в тот университет, — пробормотал Ромка, продолжая буравить тарелку взглядом.       Саша молча ела, совершенно не реагируя ни на кого из них, но Рома знал, что она всё внимательно слушает, просто не подаёт виду. Уезжать не хотелось от слова совсем, но ничего не поделать. Ромка был бы очень счастлив остаться жить с родителями, а не уезжать в свои жалких шестнадцать лет в другой город, где он будет совсем один. Но оставаться здесь было нельзя. Жить здесь, после того что случилось, не хотелось ещё больше, чем жить одному в чужом городе, чужой квартире и ходить по чужим улицам в полном одиночестве.       — Ты же сам его выбирал, — удивилась мама.       — Ни в какой университет не хочу, — ещё тише, чем до этого, ответил Рома, возвращаясь к еде.       Мама тяжело вздохнула, а папа положил руку ей на плечо, прошептав что-то на ухо. Та тут же оживилась и, наконец улыбнувшись, досыпала детям в тарелки ещё салата. Поняв, что сегодня вести семейные разговоры Рома не хочет, родители переключились на Сашу. Они говорили что-то о её здоровье, мазях, которые она не должна забывать наносить на раны, гипсе и о чём-то ещё, но Ромка не особо вслушивался. Сейчас единственное, о чём он мог думать — университет и самостоятельная взрослая жизнь.       Куда они вообще хотят его отправить? Он только из школы выпустился! Да даже не выпустился толком, он ни на выпускном не был, ни экзамены не сдавал. И зачем он вообще готовился к ним, если в итоге его освободили от них? Если бы он пошёл в школу чуть позже, а не в пять лет, сейчас ему было бы уже семнадцать, он был бы старше и мудрее, мог бы выжить в незнакомой среде. А так он ни готовить не умеет, ни за домом следить, даже посуду вымыть нормально не может. Родители, конечно, будут платить за аренду и коммунальные услуги, будут давать ему деньги, но всё же это не отменяет того, что жить сам он совершенно не умеет. Женя говорила, что он должен радоваться, ведь у других детей такой возможности нет, но чему радоваться? Тому, что он совершенно безответственный подросток с психическими расстройствами и проблемами со здоровьем, которого вот так просто бросят во взрослую жизнь? Ещё полгода назад, когда он говорил с родителями о поступлении в Ренов, он был уверен, что со всем справится, но теперь ему так не кажется.       — Мы тебя любим, — устало улыбнувшись, сказал папа, когда Рома поднялся из-за стола. Саша ушла к себе сразу после того, как запихнула в себя последний блинчик, и впервые за долгое время Рома остался с родителями один на один.       — Я вас тоже люблю, — всё же выдавив из себя улыбку, ответил Ромка, уже шагая в сторону лестницы.       Добравшись до своей комнаты, он сразу же свалился на кровать. Засунув наушники в уши и подложив руки под голову, он уставился в потолок, который за те долгие часы разглядывания облупившейся штукатурки стал уже родным.       Как же хорошо, что он успел поступить на журналистику. Ну, точнее, родители успели пропихнуть его туда за огромные деньги, лишь бы сыну не пришлось целый год ждать пересдачи. Что бы он делал, не будь у них связей, Ромка даже не может представить.       Перевернувшись на бок, он глянул на стол. Уже довольно поздно, скоро все будут готовиться ко сну, а ему спать совсем не хотелось. Два с половиной месяца Роме только то и хотелось, что спать и спать, спать и не просыпаться, а сейчас сомкнуть глаза казалось физически невозможным, как будто если он закроет их, то тут же помрёт.       Резко поднявшись с кровати, Рома достал из лежащего у двери рюкзака блокнот и, сев за стол, открыл его. Потëртая кожаная обложка, на которой ничего, кроме однотонного серовато-коричневого цвета, нет, поломанный корешок и несколько вырванных страниц. Здесь было всё: и криво выведенные рисунки ярко-синей ручкой, и наклейки, и рваные куски справок и рецептов на лекарства, даже чеки из магазина здесь есть. В этот блокнот Рома пихал всё, что под руку попадётся, писал всё, что вздумается и рисовал всё, что захочется. Это был его личный дневник, который посоветовал ему вести психолог.       Пролистав пару страниц, Ромка пробежался глазами по последним записям. Ему настолько было нечего делать в больнице, что он стал всё время писать. Конечно, его водили на всякие мастер-классы и выводили прогуляться во дворе с другими пациентами, но всё же его ничего не интересовало. Кроме прочтения и написания книг.       Вытянув из рюкзака ещё один блокнот, он также пролистал его, просматривая каждую написанную строчку. В последнее время ему в голову постоянно лезут разного рода сюжеты, которые казались довольно оригинальными. По крайней мере, Роме нравилось так думать. С того самого момента как он начал писать небольшую новеллу, стало понятно, что он либо гений, либо сумасшедший.       Схватив ручку, он резким движением притянул к себе личный дневник и начал писать. Писать всё, что придёт в голову. Он писал о последних событиях, о чувствах, о сжирающих изнутри мыслях и переживаниях. Он писал в дневник даже о том, что пишет в дневник. Он писал обо всём. Старательно выводил буквы, чтобы потом, когда ему захочется прочитать старые записи, почерк был разборчивым и понятным. Старался правильно ставить знаки препинания и постоянно отвлекался на синтаксический разбор предложений, сам не понимая зачем. В уголках страниц рисовал кривые звёзды, подчёркивал важные, по его мнению, слова, выделял жёлтым маркером особо яркие моменты. Ему нравился процесс, а еще больше ему нравилось то, что никто этого не увидит. Это только его, это его мир, это его жизнь. А лежащий рядом блокнот быстро сменился ноутбуком, в котором теперь Ромка мог писать свои собственные истории. Он так, так сильно любил истории, что жить без них не мог. Если он всё детство слушал от родителей сказки перед сном, обожал смотреть фильмы и жить не мог без книг, то почему бы ему тоже не начать писать?       Он станет писателем. Он мог бы стать великим спортсменом, как всегда и мечтал, но он просто не может вернуться к волейболу, не может. Он выучится на журналиста, лишь бы получить хоть какое-то образование, а потом станет писателем и будет писать, писать и ещё раз писать. Волейбол был его жизнью, спорт был для него всем. Но теперь этого нет и никогда не будет. Теперь у него есть кое-что получше. У него есть ручка и лист бумаги, клавиатура и экран ноутбука, книги и плывущие по затворкам сознания сюжеты, которые он может превращать в текст. Рома никогда не видел в высшем образовании особого смысла, но писать статьи о том, что казалось ему достаточно важным, было неплохой идеей. Если он сможет писать во время обучения, он сможет спрятаться от всех невзгод, плохих мыслей, выговориться в текст и вздохнуть с облегчением.       Послышался стук в дверь.       — Ромочка, ложись спать, завтра рано ехать, — зевая, сказала мама, приоткрывая дверь, чтобы взглянуть на сына.       Не ожидавший такого резкого вторжения в своё личное пространство Ромка вздрогнул и, оторвав взгляд от экрана ноутбука, глянул на стоящую в дверном проёме маму. Та, увидев разбросанные по столу листы бумаги, открытые блокноты, валяющиеся по полу ручки и открытый на ноутбуке текст, удивилась, но вскоре улыбнулась. Тихо шагая, чтобы не разбудить уже заснувших дочь и мужа, она пересекла всю комнату, чтобы поцеловать любимого сына в лоб и нежно огладить его щёки. Рома ничего не сказал и не сделал, только устало прикрыл глаза, шмыгнув носом. Уже, наверное, поздно, да? Сколько он вот так сидел за столом и писал? Час? Два? Может, ещё больше?       — Спокойной ночи, сыночка, — мама потрепала его по волосам и, шагнув за порог, скрылась за дверью его комнаты.       Ромка снова ничего не ответил, вместо этого уставившись на дверь. Что ж, на сегодня, наверное, можно закончить.       Поднявшись из-за стола, он вытянул из ушей наушники и потянулся за стоящей на столе баночкой. Высыпав из неё несколько таблеток, он забросил их в рот и, даже не запивая, проглотил. За последние долгие недели он научился без проблем проглатывать целую горсть, а тут всего парочка.       Написав Жене о том, что уже ложится спать, Рома лёг в кровать и укутался в одеяло по самый нос, прячась от холода. Даже летом ночи оставались тёмными и прохладными, но хотя бы не такими морозными, как зимой. Хотя зиму Рома любил, очень любил. Зимой всегда случается всё самое хорошее, а летом и весной почему-то, наоборот, плохое.       На следующее утро Рома через силу поднялся на ноги. Из-под тёплого одеяла выползать не хотелось, несмотря на ворчание пришедшей будить его Саши. Она говорила что-то про то, что спать летом под зимним одеялом — ненормально, только Ромка не особо-то её и слушал.       Завтрак, душ, чистка зубов, наушники на шее и пачка сигарет в кармане. Больше ничего сделать он не успел, а схватить перед выходом смог только самое нужное. Точнее, по его мнению самое нужное. Родители несли с собой документы и ещё какие-то «важные» вещи, но для Ромы важными были наушники и сигареты.       То, как родители не показывают никакого довольства касаемо того, что их несовершеннолетний сын курит, скорее всего, немного не правильно. Ну, так считало общество. Но каких-то там недовольных незнакомцев Ромка слушать не собирался, их мнение ничего для него не значит. Больше не значит. Родители никогда не курили, а пили алкоголь только по праздникам, и если Рома сам решил связать жизнь с никотиновой зависимостью, то это не их вина. Люди в любую эпоху начинали курить с раннего возраста, это было всегда. Взрослым просто удобно рассказывать, что в «их время» было по-другому, и подростки не занимались «чем попало». Они никогда не расскажут правды, потому что им стыдно. А Роме нестыдно, и стыдно не будет.       Ренов совсем не удивил. Ну, ладно, может, и удивил. Совсем немного. В смысле... он был большим! Очень большим, намного больше их небольшого городка, где почти все друг друга знают. А ещё люди здесь ходили очень быстро и постоянно куда-то спешили. А ещё здесь было очень-очень много высоких домов, уличных котов и странных подростков. Правильнее будет сказать странных для Ромы, так как людей на улице, похоже, всё устраивало, но для него они были правда необычными. Они ходили в какой-то непривычной одежде, некоторые были с разноцветными волосами, а каждый второй сверстник Ромки выглядел намного старше его самого, хотя это, скорее всего, было связано с его проблемами со здоровьем.       А ещё там было метро. Рома раньше уже ездил на поездах и не раз, но именно на метро — никогда. Станции были как и под землёй, так и на улице, каждая могла похвастаться очень красивой архитектурой или огромными картинами прямо на стенах и потолке. Родители не совсем понимали его желания прокатиться на нём, но ему так хотелось, что они всё же согласились. Звук колёс о рельсы успокаивал. Все разные на вид люди, отличающиеся друг от друга, завораживали, а сидящая напротив Ромки девушка, читающая книгу, и вовсе заставила его глаза загореться. Он точно будет ездить на метро как можно чаще, точно.       Несмотря на это всё, с настроением было по-прежнему всё плохо. Роме было тяжело ощущать что-то, кроме пустоты, почти невозможно. Но он старался, правда старался. Он старался для родителей, старался для себя. Было приятно знать, что хоть что-то может его не много, но всё же порадовать.       Квартира, которую нашли родители, была небольшой. Ну, по крайней мере Роме так казалось. Мама сказала, что она, наоборот, довольно большая, особенно для студента, но, в отличие от них, Роме известна только жизнь в огромном доме, так как той самой однушки, в которой они жили ещё в Сиегле, он не помнил. Мама часто показывала фотографии, где маленький Рома гуляет по улицам города, в котором он родился и в котором они жили достаточно долго до переезда в Крадию, родную страну папы, однако Ромка всё равно ничего не помнил с того времени. В любом случае ему особо много места и не нужно, так ведь? Двухкомнатной квартиры будет вполне достаточно для хорошей жизни. Одинокой жизни. В чужом городе. Совсем одному, без семьи и друзей. Просто прекрасно.       Как только Рома вспомнил о том, что совсем скоро ему придётся сюда переехать, весь позитивный настрой сразу куда-то исчез. Уголки губ сползли вниз, а квартира с красивым ремонтом больше не радовала.       — Поехали домой, сынок, — мама приобняла его за плечи, притягивая к себе. — Папе нужно кое-куда заехать, так что мы поедем на такси. Давай, нас уже ждут.       Ромка поднял на неё свой то ли грустный, то ли разочарованный взгляд и, последний раз осмотрев прихожую, взял маму за руку. В незнакомом месте было страшно, и то, как он держит в свои шестнадцать маму за руку, совсем не странно и не по-детски. Совсем.       По возвращении домой Рома сразу же завалился в комнату Саши. Она, конечно, была не особо довольна тем, что старший брат ворвался в её личное «царство», но прогонять не стала. Ей тоже было грустно из-за того, что он скоро уедет. Конечно, он сможет часто приезжать, но всё же... всё же это было слишком тяжело для них двоих. Других вариантов не было. Конечно, Рома мог поступить где-то здесь, совсем рядом, но тогда...       Родители хотели для него хорошего будущего. Они любили город, в котором жили, но всё же не отпускали мысли о том, что в столице сыну будет лучше. Они и Сашу туда учиться отправят через несколько лет, но сами останутся здесь. Здесь была вся их жизнь, и, несмотря ни на что, они не хотели уезжать. Рома уважал их выбор и считал правильным всё, что они говорили. Он и сам понимал, что там, в Ренове, ему будет намного лучше, чем здесь. Ему везде будет лучше, чем здесь. Здесь жить нельзя, здесь жить будет больно и тяжело, особенно после... инцидента.       До самой ночи Ромка играл с Сашей в настольные игры. Она не могла ходить на курсы по вокалу, пока у неё была сломана нога, и не могла кататься на своём любимом скейтборде, так что Рома чётко для себя решил, что будет проводить с ней как можно больше времени, пока не уедет. Саша была рада, хоть никогда и не призналась бы в этом. Она ведь любила старшего брата точно так же, как он любил её! Просто в последние пару лет что-то пошло не так, и они отдалились друг от друга... Но Ромка обязательно это исправит! Обязательно.       Настроения всё ещё не было. Он через силу выдавливал из себя хоть какие-то кривые улыбки и хриплые смешки, но Саша всё равно видела, что брат чувствует себя не очень хорошо. Надежды на восстановление не было, но он должен. Он должен снова встать на ноги, хотя бы ради неё.       Сидя на полу гостиной, Ромка глянул на висящие на стене часы. Уже было совсем поздно, пора идти спать, но ложиться в кровать совершенно не хотелось. Его уже не первую ночь мучают кошмары, и возвращаться в этот ад было... было не... не было. Просто не было. Слова невозможно подобрать. Он просто не хочет снова видеть то, что видит каждую ночь, вот и всё.       Устало простонав, Ромка облокотился о ножку стоящего в центре гостиной стола, подтянув к себе ноги. Саша встревоженно глянула на него, но, ничего не сказав, снова бросила кубик на поле, чтобы походить фишкой и забрать награду. Она так сильно любила настольные игры, что Рома просто не мог ей отказать, хоть они у него уже и в печёнках сидели. Папы до сих пор не было дома, да и мама спать не гнала, так что это определённо лучше, чем всю ночь смотреть в потолок.       — Ромочка, Сашенька, — тихо позвала их мама, приоткрывая дверь гостиной. По телевизору шёл какой-то неинтересный фильм, который она включила, чтобы детям не было скучно, но они были слишком сосредоточены на игре, так что даже не знали, о чём он, — папа пришёл, идите встречать.       — О! — Саша тут же схватила лежащие рядом на полу костыли и поднялась на ноги, чересчур чем-то довольная. — Ромка, пошли, пошли! Папа пришёл!       Рома удивился такой реакции. Обычно она не радовалась возвращению родителей, как минимум никогда не говорила об этом, а тут...       Он протяжно промычал в ответ, недовольный тем, что нужно подниматься с насиженного места, но всё же встал, чтобы придержать спотыкающуюся сестру. Усталость ломила всё тело с головы до ног, но ложиться спать всё равно не хотелось.       Саша быстро прошмыгнула в прихожую, оставляя брата позади. Рома же, в отличие от неё, так сильно не спешил. А зачем? Ну сядут они за поздний ужин, поговорят о чём-то и лягут спать. Всё как обычно, никакой радости.       — Не пойдёшь встречать? — осторожно спросила мама, глядя на него со странной улыбкой.       Ромка поджал губы, опуская взгляд. Пройдя на кухню, он сел на своё место и, перебирая края футболки, помотал головой.       — Прости, нет сил, — пробормотал он себе под нос, устало прикрыв глаза.       Мама задержала на нём взгляд, но заставлять не стала. Роме не нужно было объяснять, каких именно сил ему не хватает, она и так знала, что сын имел в виду.       Скоро он уедет. С самого детства он знал, что его отправят учиться в другой город, это было очевидно. Но уезжать так рано, в шестнадцать лет, казалось чем-то... неправильным, тяжёлым и неприятным. Ещё пару месяцев назад ему казалось, что до этого ещё так далеко. И что в итоге? Всё лето он провёл сначала в своей комнате, где сам себя и запер, потом в больнице, а потом и вовсе в психушке. Все последние дни своей спокойной подростковой жизни он потратил в никуда. Потратил, потому что он идиот. Если бы у него было мозгов побольше, всего этого и не случилось бы. Если бы он...       Дверь на кухню приоткрылась, и послышались шаги папы, стук костылей о плитку и какое-то странное сопение. Они резко остановились перед столом, и мама подошла к ним, чтобы встать рядом.       Ромка сглотнул комок, засевший глубоко в глотке, и, тяжело вздохнув, уставился в стоящую перед ним пустую тарелку.       — Пап, я... — начал было он, но так и не смог найти подходящих слов.       Он так плохо себя чувствует и... не знает, что сказать. Что он скажет? Что? Что ему постоянно плохо? Что лекарства не помогают? Или что он жалкий пессимист и слабак? Что ему сказать? Он не хочет снова расстраивать родителей и Сашу, он не хочет снова делать больно своей семье. Они так стараются для него, так много делают для него. Они делают всё, чтобы ему стало лучше. И сейчас всё вроде как даже хорошо, он дома, все живы, почти здоровы и ничего опасного и серьёзного вокруг не происходит, но ему всё равно плохо. Всё хорошо, а он внутри всё такой же пустой. Такой же пустой, как и в тот самый момент, когда его...       — Пап, прости, что не пошёл встречать... У меня совсем нет сил, ещё и лекарства эти не... — он через силу поднял голову, чтобы взглянуть на родителей и сказать хоть что-то, но, увидев то, что сидело у папы на руках и забавно сопело, замер.       Какое-то время он смотрит на стоящего в паре шагов от него папу, потом на улыбающуюся во все зубы Сашу, довольную чем-то маму и снова на то, что сидит у папы на руках.       Ромка смотрит на маленького чёрного кудрявого щенка. На щенка. Щенка с розовым, обвязанным вокруг его шеи платком(1). Это пудель. У папы на руках сидит маленький кудрявый чёрный пудель. Он, высунув язык, сопит и начинает вилять хвостом, когда замечает, что Рома смотрит на него, и довольно тявкает, когда тот вскакивает со стула.       Ромка криво улыбается, глядя на него, начинает глупо хихикать и через какое-то время чувствует, как по щеке скользит слеза, а за ней ещё и ещё. Он всхлипывает, утирает слёзы, кривит губы, но всё равно продолжает глупо хихикать. Мама даже пугается такой реакции, а Саша, прихрамывая и переставляя костыли, подходит к нему, не понимая, что происходит. Но когда Рома срывается с места, чтобы выхватить щенка из рук папы и прижать к себе пушистый комок, все сразу успокаиваются, облегчённо вздыхая.       Щенок вертится в его руках, облизывает лицо и щекочет кожу своей чёрной, как смоль, шерстью, довольный тем, что его наконец-то отдали новому хозяину. Ромка, похоже, очень понравился ему, учитывая то, как он довольно фыркает и лезет обниматься. Теперь он будет помогать ему. Теперь он будет поддержкой Ромы, в которой он так нуждался.       

…

Никто и никогда не должен увидеть этот дневник. Я спрячу его, я не дам никому заглянуть в него. Он только мой, а всё, что написано в нём — моя тайна.