Ложное Чувство Любви

      Всё хорошо, всё точно хорошо. То время прошло, он в безопасности. Он дома, в Сиегле, никто ему не навредит. Всё хорошо, те события больше никогда о себе не напомнят. Всё хорошо, всё хорошо, всё...       Рома захлопнул дневник, отбрасывая его в сторону. Как долго он его читал? За окном уже совсем темно, и за это время он смог переместиться с кресла на пол, где сейчас и сидит. Он буквально вжался спиной в угол матраса его кровати, как будто это ему поможет.       В действительности всё было не так плохо, так ведь? Он просто был подвержен депрессии, которая поглотила его целиком и полностью и искажала его восприятие мира, чувств и эмоций.       Он просто воспринимал всё не так, как оно было на самом деле. Не так уж и плохо было в больнице, не так уж и жестоко он повёл себя с... «друзьями», не так уж и сильно он кричал на родителей, когда только вернулся домой после случившегося, не смотрела... не смотрел на него Алекс с отвращением, никогда не смотрел. Не так уж плохо всё было в момент...       Нет. Всё было плохо, всё было просто отвратительно. Всё было даже хуже, чем он написал в дневнике. В дневнике он описывал всё не настолько жестоко, как оно было. Над ним не просто поиздевались и облапали, они его... они...       Он ненадёжный рассказчик. Даже в личном дневнике он не может писать правду, даже там он не может передать случившееся так, как оно произошло. Где-то недоговорил, где-то приукрасил... Он не может быть честным даже с самим собой.        Они не были «крутыми ребятами», Ромка просто насмотрелся западных фильмов и сам себе что-то надумал. Никто не считал их крутыми, их просто боялись, потому что они были хулиганами и делали то, что хотели. По сути, Рома просто жил своими глупыми мечтами и фантазиями, ничего более. Да и сейчас он умнее не стал, раз уже представляет сложившуюся между ним и Серёжей ситуацию каким-то романтическим фильмом, где Рома — главный герой.       Запустив руку в волосы, он поджимает губы. Приобняв себя руками, Ромка опускает щёку на одно из притянутых к себе колен и смотрит на запертую ключом шуфлядку. Там лежит кое-что похуже того, что он только что прочитал. Там лежит напоминание о том, почему он больше не может вернуться домой. Напоминание о том, как он был счастлив с любимым человеком.       Ох, как же он был счастлив! Это не было простой подростковой влюблённостью, о которой пишут в книгах, это было нечто больше.       Да, он был глупым ребёнком, пережившим ужасные события в своей жизни. Ему было семнадцать. Он был восхищён тем, кто стоял перед ним. Но он любил его. Он любил так, как не любил никогда прежде, любил так, как уже никогда не полюбит. Серёжа научил его любить и ставить кого-то выше себя, научил ценить, уважать, обожать. Он показал Роме, какого это, когда ты хочешь быть рядом, хочешь обнимать, целовать, дарить подарки от чистого сердца, поддерживать, помогать и радовать другого человека. Он показал, что можно любить так сильно, что не хочется просить ничего взамен. И что в итоге? Рома всё испортил. Он всё-всё-всё испортил...       Как же сильно Ромка его обожал. Он был готов ради него на всё! Да он человека убил бы, если бы Серёжа попросил.        Рома отдал ему свои тело и душу. Отдал то, что не доверял никому прежде. Ромка мог бы для него петь и танцевать, мог бы писать и говорить о нём, рисовать и слушать его, делать для него даже то, чего не умеет и никогда не умел. В этом ужасном мире, который так жестоко обошёлся с ним, Рома словно увидел свет, увидел радость, счастье, наслаждение и любовь. Нелепо ли это? Нелепо ли то, как сильно он его полюбил?       Многие говорят, что полюбить на всю жизнь в таком возрасте невозможно. Многие считают, что подростковая любовь быстро проходит, что она глупая.       Но Рома любил настолько сильно, что даже не мог представить себе этого, не мог объяснить. Он всё испортил, совсем всё... И даже когда нет никакого повода для мысли о нём, Рома всё равно вспоминает его. Он всегда о нём вспоминает.       Он ещё не был готов открывать второй дневник, тот самый дневник, в котором описаны все события после его переезда в Ренов. Рома не готов вспоминать о том, как началась война, которая забрала всё, что у него было, и тем более не мог вспоминать о том, как потерял того, кого так сильно любил.       Он ведь правда любил! Правда-правда! Чисто и искренне, не прося ничего взамен. Но по своей собственной глупости он потерял то последнее, что у него осталось, сам оттолкнул, ещё и обвинил в этом того, кем дорожил...       Любящие люди так не поступают, они не должны так делать. А Рома повёл себя ужасно, просто отвратительно. Он был уверен, что готов ради него на всё, а в итоге что?       Какого было Серёже? Он вспоминал о нём? Страдал ли по Роме так же сильно, как и Рома страдал по нему?       А, точно, совсем забыл. Нет, он не страдал. Он был тем, кто захотел расстаться, он был тем, кто хотел избавиться от Ромы. Рома дал ему то, чего он хотел.       Бормоча что-то под нос, Ромка поднимается с пола и подходит к книжному шкафу. Там, среди кучи книг, прочитанных и непрочитанных, купленных здесь и привезённых из Крадии, стоит немалых размеров жёлтая папка.       Найдя то, что искал, он уже тянет к ней руку, но в последний момент останавливается. Рука замирает, едва касаясь папки пальцами, но хватать её не спешит, думает.       Стоит ли вообще брать её? Он готов смотреть на то, что там находится? Пришло ли время? Рома обещал сам себе, что посмотрит фотографии, только когда полностью отпустит, забудет или избавится от боли. Но этот момент не настал. Стоит ли вообще ждать подходящего момента, если он может никогда и не наступить?       Поджав губы, Рома бросает короткий взгляд на валяющийся на полу дневник и всё же берёт в руки фотоальбом. Крепко сжав его до такой степени, что костяшки пальцев аж побелели, он садится обратно на пол рядом с тихо сопящим Вермонтом.       На обложке нет ничего, кроме звёзд, нарисованных им и Алексом маркером, имени Ромы и маленького стикера на корешке, который приклеила туда мама, написав на нём пару тёплых слов, когда отдавала старшему сыну этот альбом.       Открыв его, Ромка листает пожелтевшие страницы с вклеенными снимками. На некоторых из них остались пятна от разлитого кофе, на каких-то есть надписи с датами и именами тех, кто на них изображён, а на парочке когда-то яркими фломастерами выведены маленькой Сашей... Алексом, маленьким Алексом каракули.       Рома придаёт огромное внимание каждой фотографии, разглядывая детально и долго. Вот фотография, которую сделал папа, когда маму только выписали из роддома с маленьким Ромой на руках. А здесь Рома учится ходить. А здесь он держит новорождённую... новорождённого Алекса. Первый день в школе, первые соревнования по волейболу, первая медаль, первые шаги Алекса, первый раз, когда Алекс держит мяч...       Здесь много кадров его младшего брата, очень много. Рома никогда не говорил ему, что их семейный фотоальбом он привёз с собой, в Сиеглу, так как знал, что тот не очень этому обрадуется. Алекс ненавидел разглядывать свои детские фотографии, и Рома уважал его выбор, но сам никак не мог не чувствовать какое-то необъяснимое тепло в груди каждый раз, когда глядел на рваные изображения.       Там были не только изображения семьи. Какое-то время после переезда в Сиеглу Рома продолжал вклеивать фотографии в альбом, так как теперь он принадлежал не его родителям, а ему одному. Там была карточка, где они с Алексом стоят на вокзале с чемоданами, которую сделала Женя, приехав их встречать. Были фотографии Вермонта, очень много. Снимки Алекса, когда он поступил здесь в новую школу. Фотографии Ромы с первого дня в университете. Фотки, где Женя учит Алекса играть в покер, водит его в парки аттракционов и дарит игрушки. У них с Женей вообще было очень много общих кадров, так как она обожала запечатлевать всё, что только можно и нельзя, всегда приговаривая: «На память».       Но Рома открыл фотоальбом не для того, чтобы вспомнить яркие моменты из жизни, совсем нет. Он искал одну конкретную фотографию, которая была вклеена мамой в самом конце, чтобы её всегда можно было легко найти.       Наконец-то долистав до последнего разворота, Ромка выдернул из бумажных петель снимок и, отложив альбом в сторону, уставился в изображённое на нём лицо. Своё лицо.       Здесь ему было тринадцать. Обычная фотография в анфас, сделанная на ученический билет. Помнится, ему тогда ещё сказали не улыбаться для этого кадра, но он так хотел быть похожим на маму, что растянул улыбку во все тридцать два зуба. Ему тогда только поставили брекеты, и они смотрелись довольно странно на его кривых зубах. Мама пыталась причесать его волосы, чтобы он был красивым на ученическом билете, но те всё равно торчали во все стороны. Глаза такие светлые, такие счастливые... И выглядел он здорóво, как обычный ребёнок. Тогда Ромка ещё не знал, что произойдет. Тогда Ромка ещё не знал, что с ним будет. Ромка даже не предполагал, что будет с его жизнью.       — Блять! — проносится по квартире, когда Рома отбрасывает фотографию, вскакивает на ноги и несётся в ванную.       Уснувший рядом Вермонт резко просыпается и, подняв голову, оглядывается. Увидев хозяина, распахивающего дверь ванной комнаты, он поднимается и следует за ним, не понимая, что происходит.       Забежав в ванную, Рома быстро стягивает с себя футболку и, бросив её на пол, тянется за ремнём. Какое-то время он возится с ним, потому что руки трясутся, а голова кружится, но, всё-таки отцепив металлическую бляху от кнопки, стягивает штаны, которые летят вслед за футболкой. Вермонт крутится вокруг него, сопит и фыркает, пока тыкает лапой в валяющуюся на полу одежду, но Рому не отвлекает, только тихо ходит рядом, пытаясь оценить его состояние.       Уперевшись руками в края раковины, Рома смотрит в зеркало. Нездоровой худобы больше нет, но натянутую на рёбра кожу ещё можно разглядеть. Мышц с подросткового возраста совсем не осталось. Кожа всё такая же бледная, синяки под глазами всё такие же огромные, а волосы все такие же растрёпанные. Ну, хоть щёки больше не впалые, и ноги ходят.       Он оглаживает свои плечи, бока и бёдра. От тех касаний ничего не осталось. О глупой подростковой ошибке напоминают только шрамы на запястье, а боль, которую он пережил, выдает отражение.       Он чуть не убил человека. Господи, он хотел убить человека! Какой же он отвратительный... Он ведь... он ведь просто... Невозможно подобрать слов, чтобы описать это. Это просто невозможно.       Лучше бы он убил себя.       Рома осторожно касается тусклого шрама на шее кончиками пальцев, боясь дотронуться. Это было так давно. След от верёвки почти не видно, его можно заметить, только если знать о том, что он там есть.        Лучше бы он тогда умер.       Пальцы, облезшие из-за недостатка витаминов в организме. Когда-то глубокие карие глаза из-за проблем со здоровьем потеряли былой цвет и превратились в подобие тусклого янтаря. На голенях затянувшиеся ожоги, рёбра торчат, волосы лежат не пойми как, а в уголках глаз шрамы от слёз. Брови нахмуренные, взгляд недружелюбный. Плечи острые и узкие, тазовые кости выпирают, выгоревшие татуировки, серьги в правом ухе и пирсинг на лице выглядит не красиво, а устрашающе. Весь его вид напоминает о его уродстве. Смотреть на себя почти физически больно. Так больно, что хочется разбить зеркало точно так же, как и пару лет назад.       Рома прижимает пальцы к лицу, пытаясь натянуть ими хоть какую-то иллюзию улыбки. Он растягивает щёки в стороны, оттягивает потрескавшиеся тонкие губы, ощупывает рёбра, расправляет плечи, но всё равно не видит в отражении ничего красивого.       Проблема даже не в его внешности, а в его душе. Она такая же уродливая, как и его отражение. Она тёмная холодная и пустая. Там нет ничего, кроме постоянной боли и ненависти к себе. Он рассматривал себя со всех боков, пытался принять вид хотя бы немного счастливого человека, но всё равно не разглядел ничего привлекательного в том, что видит перед собой.       Как такого можно любить? А ведь он надеялся, что Серёжа полюбит его так же сильно, как и Рома его. Единственное, что давало ему силы двигаться дальше — это любовь, поселившаяся в его холодном и окаменелом сердце. Во всём плохом Рома видел только единственный лучик света, видел Серёжу, который стал его спасением и проклятьем. Как такой, как Серёжа, мог полюбить такого, как он? Как такой светлый красивый и счастливый человек вообще мог на него посмотреть? Как вообще хоть кто-то мог посмотреть на него?       — Твою мать! — кричал он своему отражению, глядя прямо в его глаза, в свои глаза. — Да что с тобой, сука, не так?!       Схватившись за края зеркала, Рома потянулся к нему, чуть ли не касаясь носом холодной поверхности, которая прямо сейчас являлась его портретом.       — Что с тобой не так?! Почему ты такой?! — Вермонт прижимался к его ногам и скулил, пока Рома всё продолжал кричать на своего двойника. — Почему?! Что тебе в жизни было не так?! Раз изнасиловали и всё, расклеился? Думаешь, можно оправдывать своё состояние войной и расставанием? Враньё это всё! Ты потерял себя ещё в тот самый день, когда избитый и испорченный пришёл домой!       Зеркало сорвалось с петель, оставаясь у него в руках. Отшатнувшись назад, Рома свалился на пол, подтягивая к себе ноги. Он продолжал кричать, оскорблять и обвинять своё отражение во всех грехах так, словно это могло что-то изменить. Как будто его жалкие слова могли изменить хоть что-то, что-то исправить.       — Да ты слабак! Ты сраный слабак, ты ничего из себя не представляешь! Разве не мог ты справиться с этим? Ты до сих пор не можешь! Ты никогда ничего, блять, не можешь!       Но они не могли. Это мог сделать только Рома, но он ничего не делал. Он ничего не делал не потому, что ему было тяжело, а потому, что он слабак. Жалкий, ни на что не способный нытик, который всё время только жалуется и жалуется, ноет и ноет. Что он вообще из себя представляет?       — Почему ты такой?! Что мне сделать, чтобы ты наконец-то изменился? Что? Что?! — сквозь слёзы надрывал голос Рома, он не мог остановиться. — Ты ведь был другим! Ты был другим! Другим... Ты был другим..       Осторожно положив зеркало рядом с собой, чтобы то не разбилось и не поранило ни его, ни любимую собаку, Ромка спрятал лицо в ладонях.       Что с ним не так? Почему он такой? Разве не мог он справиться со всем этим? Люди справляются с любыми невзгодами и живут дальше, могут жить дальше. А он не может. Почему он не может? Что он должен сделать? Что?       Переступая зеркало, Вермонт подошёл к нему и, просунув морду под его руки, залез на колени хозяина, заставляя его в итоге открыть лицо и распластать ноги по полу. Ромка всхлипнул, прижал к себе любимого пса и уткнулся носом в его пушистую кудрявую шерсть. Вермонт тихо посапывал, прижимаясь к нему и пытаясь успокоить.       И Роме стало легче. Вермонт всегда знал как помочь. Ну, конечно, он ведь был надрессирован на помощь таким, как Рома, да? Родители платили огромные деньги кинологам(1), чтобы те сделали всё возможное, лишь бы у сына всегда была надёжная поддержка и помощь.       Через какое-то время Рома поднимается на ноги, когда Вермонт наконец-то сползает с него, убедившись в том, что хозяин в порядке. Ромка осторожно вешает зеркало обратно на петли, умывает лицо от слёз, натягивает одежду и, обувшись, выходит вместе с питомцем на улицу. Свежий воздух — это именно то, что ему сейчас нужно.       Он обещал себе больше не плакать. Рома обещал самому себе, что больше никогда не будет плакать и жалеть себя, но всё равно продолжает это делать. Это больше не может продолжаться, так не должно быть. Он должен взять себя в руки, должен что-то менять. Хватит сидеть на одном месте и ждать, пока тебя спасут, так нельзя. Какой смысл в его спасении, если он сам себя не может спасти?       Прогуливаясь по парку вместе с Вермонтом, Рома выкуривал сигарету за сигаретой. Горло болело после долгих криков, которыми он надрывал глотку, но всё же отказать себе в очередной дозе никотина он не мог. Удивительно, как соседи не вызвали полицию на его вой или ещё что. Хотя они наверняка уже давно привыкли к подобным выходкам их соседа-психопата.       Ночной парк окутан мягким полумраком, фонари лениво отбрасывают тёплые пятна света на влажные дорожки. Воздух пахнет сырой землёй и листвой, а в кронах деревьев тихо нашёптывает ветер. Где-то вдалеке мерцают окна спящего города, но здесь, среди теней, всё кажется оторванным от времени.       Рома идёт медленно, в такт глухим ударам сердца. Его глаза всё ещё пощипывают после долгих слёз, и мир вокруг кажется чуть размытым, как картина, написанная акварелью. Вермонт идёт рядом, не задавая вопросов, просто составляя ему компанию. Его когти мягко цокают по плитке, разрезая тишину, но не тревожа её. Он не отходит от Ромы ни на метр, не бегает, как обычно, по траве и не копается по мусорным бакам, хотя любит это делать. Он просто рядом, просто даёт знать, что Рома не один.       Ночь не давит, не пугает. Она укрывает, как мягкое покрывало, позволяя идти вперёд. А в глазах Вермонта, преданного и тихого, сверкает тёплый отблеск фонаря, почти как надежда.       Если он хочет что-то изменить, начать стоит со своего здоровья. Конечно, к врачам он и под угрозой смерти не пойдёт... Но вот хотя бы питаться адекватно и нормализовать режим сна может. Продуктов дома совсем нет, так что было бы неплохо заглянуть в какой-нибудь супермаркет, да вот только ближайший круглосуточный магазин, в который пускают с животными, находится аж возле университета. Ну и ладно, подольше погуляет с Вермонтом, да и сам пройдётся, одни плюсы.       Университет далеко, но путь до него кажется приятным: ровный ритм шагов, приглушённый свет фонарей, запах мокрой листвы. Город в это время замирает, словно делает глубокий вдох перед очередным суетливым днём.       На светофоре Рома на мгновение задерживается, глядя на своё отражение в тёмном стекле витрины. Взъерошенные волосы, уставший взгляд, но что-то внутри будто чуть легче, чуть свободнее. Может, это прогулка, может, холодный воздух, а может, просто тот самый момент, когда решаешь хоть что-то изменить.       Вермонт мягко касается его ноги носом, пытаясь привлечь к себе внимание, возвращая в реальность.       — Что такое, дружок? — тихо спрашивает у него Ромка, немного нагибаясь, чтобы погладить любимого пса.       Вермонт фыркает, тявкает и тычется носом ему в руку, вызывая улыбку. Он кружится вокруг него, путая поводок, и Рома, тихо хихикая, пытается распутать его обратно, пока ещё не слишком поздно. Но в один момент Вермонт останавливается и резко поворачивает голову в сторону магазина, где за углом стоит знакомый силуэт. Он быстро распутывается обратно и, не прекращая сопеть, тянет непонимающего, что происходит, Рому к тому самому человеку, закуривающему сигарету.       — Рома? — удивляется Володя, заметив сначала гавкающего на него Вермонта, а потом уже его хозяина, по его мнению, кудрявого чуда, похожего чем-то на Серёжу. Он поправляет кожанку и стряхивает пепел с сигареты. — Ты что тут в такое время делаешь? Завтра в универ рано вставать!        — Могу то же самое у тебя спросить, — Рома забывает поздороваться, слишком удивлённый неожиданной встречей, да ещё и в такое время. Он слегка почесывает затылок, кидая короткий взгляд на Вермонта. — Ты почему не в общежитии?       — А ты почему не дома? — Володя вскидывает брови, с подозрением смотря на него, когда снова затягивается сигаретой, прикрывая глаза от дыма.       От такой формулировки становится больно. Рома даже вздрагивает, сжимая крепче поводок, но замечания не делает. Это не его дом. Его дом в Крадии, с родителями.       — Не спится мне, вот и вышел с Вермонтом прогуляться, да и еды купить нужно, — вздыхает он, отводя взгляд в сторону и запихивая свободную руку в карман. — А ты-то тут что забыл?       Володя задерживает на нём взгляд, выдыхает дым и тяжело вздыхает, присаживаясь на корточки. Ноги слишком устали, а так хоть немного отдохнуть можно. Он крутит в пальцах тлеющую сигарету, лениво наблюдая за огоньком.       — Был у Камелии в гостях, но её родители меня взяли и выперли на улицу, — бормочет он, разминая пальцами напряжённую шею.       — А в общежитие почему не пойдёшь? — с подозрением спрашивает Рома, не задевая тему того, почему Володю выгнали. По нему видно, что он не хочет об этом говорить, да и без объяснений понятно, что родители Камелии просто не были довольны выбором дочери, вот и пытались сделать всё, лишь бы её избраннику жилось несладко.       — Уже комендантский час давно начался, а окно закрыто, — уже чуть более раздражённо бормочет Володя, глядя на валяющийся у его ног камушек. Он пинает его носком ботинка, наблюдая, как тот катится по асфальту.       — Так попроси Артёма, пусть впустит тебя, — всё ещё не понимая, почему Володя до сих пор на улице, продолжает Рома, хмурясь.       — Да он спит как убитый. Я ему звоню, звоню, а он трубку не берёт, — ворчит Володя, наконец-то поднимаясь на ноги и снова прикуривая сигарету.       — А Ваню почему попросить не можешь? — Рома с сомнением смотрит на него.       — Он не настолько больной, чтобы идти красть ключи у вахтёра, — фыркает Володя, затягиваясь.       — А других друзей, кого можно попросить, у тебя нет? — Рома скрещивает руки на груди.       — Нет.       — А Миша? — Рома прищуривается.       Володя резко поворачивает голову и тяжёлым взглядом смотрит прямо в глаза Роме. Тот аж вздрагивает, не ожидая такой реакции. Да что с ним такое?       — Нет, — резко и как-то даже грубо отвечает Володя, проводя пальцем по колёсику зажигалки и пытаясь закурить ещё одну сигарету.       Рома вздыхает и, осмотревшись вокруг, садится на бордюр. Вермонт сразу устраивается рядом, положив морду ему на колени, и Рома, поняв его намёк, начинает его чесать, слушая довольное сопение.       — А как же Серёжа? — вспоминает Рома, поднимая глаза на вздрогнувшего Володю.       Володя цокает языком и, подняв с земли наполовину выпитую банку пива, делает глоток, стараясь не смотреть на Рому.       — Он тоже трубку не берёт, — снова вздыхает он, колыхая жестянку в руках.       — Ты же сам говорил, что он всегда на звонки отвечает(2), — хмурится Рома, уж и сам затягиваясь сигаретным дымом.       — Ты лучше кого-либо знаешь, что разбудить его невозможно, — Володя как будто хочет ухмыльнуться, но получается так себе. Скрыть своё плохое настроение от Ромы у него не вышло.       Ромка задерживает на нём взгляд, не зная, что на это ответить и стоит ли отвечать вообще. Желает ли Володя поговорить о том, что случилось? Рома должен его выслушать? Хотелось бы ему как-то помочь... другу. Да, помочь другу. Роме хочется помочь своему другу, но он не знает, как правильно это будет сделать. Возможно, Володя вообще в его поддержке не нуждается, как минимум не просит.       Рома поднимает глаза к небу, разглядывая тусклые звёзды. Здесь, в городе, из-за грязного воздуха их почти не видно, но всё же парочку рассмотреть можно. Что же ему делать?       — Мне он даже ночью на звонки отвечает, — хмыкает Ромка, не отрывая взгляда от звёзд. Звёзды он любил, они успокаивают.       Володя снова резко оборачивается на него и с подозрением смотрит на Рому, не веря своим ушам. Кто, Серёжа? Серёжа, который спит как убитый?       — А ну, звони ему, — приказным тоном говорит он, присаживаясь рядом с Ромой и наклоняясь вперёд.       Рома снова хмыкает и, потянувшись в карман за телефоном, набирает уже выученный наизусть номер телефона. Ему даже цифры мобильного номера Серёжи кажутся красивыми, расставленными в лёгком для заучивания порядке. Правда, его прошлый номер, который был у него до переезда в Сиеглу, был намного красивее, но этот тоже неплох. Конечно, неплох, он же Серёжин.       Пока идут гудки, Володя протягивает Роме банку с пивом, внимательно глядя на экран его телефона. Ромка говорит тихое «спасибо» и, протерев горлышко краем футболки, делает глоток, пока Володя принимается гладить развалившегося на его коленях Вермонта. Через какое-то время трубку поднимают, и на той стороне слышится шуршание ткани, тихое бормотание и усталый вздох.       — Что такое, Ромчик? Почему так поздно? Что-то случилось? Мне прийти? — тихо, чтобы не разбудить Володю, отсутствие которого он не заметил, задаёт сразу кучу вопросов Серёжа, тем самым вызывая у Ромы слабую улыбку.       У Володи, кажется, челюсть о землю бьётся от шока. Он выглядит слишком удивлённым, таким Рома его раньше никогда не видел. Да он даже такого выражения лица у Володи представить не мог.       — Так быстро ответил? И сразу спрашивает, нужна ли помощь? — громким шёпотом спрашивает Володя, пока тянется к его телефону, но Рома тихо на него шикает и отворачивается.       Володя хмурится, но больше не предпринимает попыток заглянуть в телефон. Мало ли, вдруг Рома как-то странно подписал Серёжу и теперь боится, что Володя увидит.       Это что за бред вообще? Володя, конечно, не так давно знает Серёжу, но... Да его вообще кто угодно не так давно знает. Володя познакомился с ним, когда Серёжа заселился в общежитие несколько месяцев назад, и они стали соседями, и знал он его куда лучше других ребят из компании, например, той же Варвары. Но всё же Рому ему не переплюнуть. Рома знает его, с тех пор как Серёже было семнадцать, а сейчас ему уже целых двадцать! Как бы много Володя и Серёжа не общались, как бы много не разговаривали по душам, всё же для Володи Серёжа оставался слегка непонятным человеком. В смысле... он такой добрый! Да-да, Серёжа очень добрый. Весь такой яркий и солнечный, полная противоположность Ромы. Как они вообще сошлись? Володе было известно не так много, знал только, что встречались ещё в Ренове, а потом Рома уехал и всё. Но всё же то, что для Серёжи Рома значит куда больше, чем кто-либо другой, для Володи было очевидно, да и другим наверняка тоже. К нему столько девушек клеилось в первые месяцы, как он в университет поступил, даже парни подходили познакомиться, а он всё нет да нет! Неужели для Ромки себя так бережёт? Серёжа — хороший парень, непрочь помочь, поддержать, но чтобы вот так, прям посреди ночи предлагать прийти, даже не зная причины звонка? Вот это и правда чудеса. Или между ними что-то есть, но они с Ромой просто никому не признаются? Да нет, если бы что-то и было, Серёжа рассказал бы ему! Он обязательно рассказал бы Володе, а если бы и не рассказал, то знающая всё... ну ладно, не совсем всё, но всё же знающая многое о жизни Варвара точно бы проболталась!       Володя пристально наблюдает за Ромой, за каждым его движением и даже малейшим изменением в выражении лица, но всё равно ничего необычного там не находит. Что ж такое-то, а?       — Нет-нет, со мной всё в порядке, не переживай, — быстро отвечает Рома, когда Серёжа уже тянет долгое «алло», не получив ответа, — я тут просто Володю встретил, он не может в общежитие попасть. Можешь его впустить?       Какое-то время на той стороне становится тихо. Видимо, Серёжа оглядывается по комнате, удивлённый тем, что его друга и по совместительству соседа вообще-то нет дома. Точнее, не дома, а в общежитии. Точнее, в их комнате. Ой, да какая разница вообще?       — Да-да, конечно, сейчас... Только спущусь за ключами и открою, да, — из-за того, насколько забавно это звучит, Рома тихо смеётся, заставляя Володю приглядеться ещё внимательнее. — Пора сделать их копию наконец-то, а то меня в прошлый раз из-за этого чуть не выгнали.       Подслушивающий их разговор Володя фыркает, недовольно скрестив руки на груди. Ромка думает о том, что, видимо, в тот раз Серёже тоже приходилось его впускать.       Пока Серёжа одевается, они с Ромой ещё разговаривают, но когда тому приходится выйти из комнаты, Рома прощается и сбрасывает трубку. Отпив ещё немного пива из банки, он возвращает её Володе и, стянув с себя Вермонта, поднимается на ноги.       — Вот видишь, у меня трубку взял, — говорит он, наблюдая за тем, как Володя достаёт уже непонятно какую по счёту сигарету. — И чего ты жаловался?       — Так это он трубку взял только потому, что ты звонил, — отвечает Володя, смотря на Рому, как на идиота, словно он сказал сейчас совершенно очевидную вещь.       Рома хмурится, недоверчиво глядя на него.       — И откуда ему знать, что это я звоню?       Володя ухмыляется и, выдохнув дым, в последний раз поглаживает Вермонта.       — Он на твой номер телефона другой рингтон поставил, чтобы всегда знать, что это именно ты звонишь, — Володя допивает пиво и, выбросив банку в стоящее рядом мусорное ведро, разворачивается, засовывает одну руку в карман своей кожанки и, наконец, шагает в сторону общежития. — Спасибо за помощь, я у тебя в долгу.       Ромка смотрит ему вслед до тех пор, пока он не скрывается за поворотом. И как на это реагировать?       Встряхнув головой, Рома выбрасывает окурок и заходит в магазин. Нечего об этом думать, в этом нет ничего такого. Ну поставил Серёжа на его звонок другой, отличающийся от остальных звонков рингтон, ну и что? Это совсем ничего не значит!       Нужно тоже на Серёжин номер другую песню поставить. Точно нужно.