Ложное Чувство Любви

      Первое, что замечает Рома — это запах лекарств, прорезающий нос. Второе — яркий свет лампы, бьющий в глаза. Третье — это боль, пронизывающая руку.       Прошипев, он попытался перевернуться на бок, но тело его не слушалось.       — Очнулся! — кричит какая-то девушка, нависая над ним сверху. — Повысьте дозу обезболивающего!       Перед глазами всё плывёт, но Рома всё же может разглядеть на её голове смешную полупрозрачную голубую шапочку, а также белый халат. Где-то он уже это видел.       Он пытается что-то сказать, но губы не слушаются, и получается только простонать от боли. Девушка тут же реагирует и перекладывает его на бок, понимая, что тот, похоже, всё себе отлежал, пока валялся на больничной койке.       — Сколько раз тебе говорить? Нельзя переворачивать пациентов! — звучит уже другой женский, но по ощущениям намного старше и грубее голос.       — Но у него ведь всё затекло! — протестует молодая девушка. — Я не могу его просто так оставить!       Какое-то время они молчат, и Рома даже думает, что оглох от болевого шока. Это вообще возможно? Он не уверен, но через какое-то время они снова начинают говорить.       — Ладно, — фыркает женщина, — но не кричи так громко. У него, наверное, голова раскалывается.       Продолжение их диалога Рома не слышит. Веки тяжелеют, в руку что-то колют, боль медленно утихает, и он снова засыпает.       Когда он вновь просыпается, место, в котором он находился, сменяется другим. Здесь тихо, ничего не пищит, и свет в глаза больше не бьёт. Найдя в себе силы приподняться на кровати, он оглядывается вокруг. Обычная больничная палата, ничего примечательного.       В углу комнаты слышатся тихие голоса. Присмотревшись, Рома замечает пару силуэтов, которые активно спорят, да так тихо, что ни черта не разберёшь. Боятся разбудить, наверное. Да вот только он уже проснулся.       — Да я говорю, нет у него здесь других родственников! Есть только брат младший, больше никого! — шепчет кто-то с настолько яркими фиолетовыми волосами, что даже в полумраке видно. — Он беженец!       — А вы ему кем приходитесь? — спрашивает уже мужской голос.       Девушка тяжело вздыхает.       — Близкой подругой, — ворчит она.       Мужчина какое-то время молчит, раздумывая над чем-то.       — Сколько лет брату? — уточняет он.       — Шестнадцать, — кратко отвечает девушка.       И снова тишина.       — Что, совсем никого ближе нет? — с какой-то даже надеждой продолжает расспрос мужчина, и Рома понимает, что это, скорее всего, врач.       — Нет, — отчеканивает девушка, но, помолчав какое-то время, добавляет: — Ну, есть один, конечно... но он...       Рома снова засыпает.       Когда его глаза вновь открываются, вокруг уже светло. И светло не от какой-нибудь там белой лампы, а от пробивающихся через окно тёплых лучей.       Проморгавшись, он понимает, что больше у него ничего не болит. Голова гудит, правда, но это можно как-то перетерпеть. Он находится в той самой палате, в которой очнулся и в прошлый раз, но теперь получается разглядеть её чуть лучше, ведь в помещении заметно посветлело.       — Очнулся? — звучит мягкий голос откуда-то слева.       Повернув голову, Рома видит сидящего в бархатном кресле Серёжу. В его косы всё ещё вплетены ленты, только растрепались немного, поэтому забавно торчат во все стороны. На шее и руках больше не висят украшения, одет не в гавайскую рубашку, а в обычную фиолетовую футболку, на ногах лежит плед. Рома только сейчас замечает, что в палате довольно прохладно.       Отложив спицы в сторону, Серёжа поднимается и садится на край постели. Осторожно убрав волосы с Роминого лица, он мягко улыбается.       — Как себя чувствуешь? — тихо спрашивает он, беспокоясь о том, что у Ромы может болеть голова.       Прокашлявшись, Ромка пытается что-то сказать, но в горле слишком сухо. Заметив это, Серёжа подаёт ему стоящую на тумбе склянку воды, которую тот выпивает залпом.       — Так, словно мне на голову кирпич уронили, — кряхтит Рома, когда Серёжа слабо надавливает на его плечи, опуская обратно в кровать.        — Недалеко от правды, — тихо смеётся Серёжа. — Ты что-нибудь помнишь?       — Смутно, но да, — Рома снова кашляет. — Помню, что пошёл искать Варвару, а потом... а потом ничего.       Серёжа устало вздыхает, но всё-таки давит улыбку. На его лице виднеются круги под глазами, кожа немного побледнела. Он что, всё это время не спал и следил за Ромой?       — Ты подрался с Даней. Он сильно ударил тебя гитарой по голове и сломал руку. У тебя сотрясение мозга второй степени, тебя всю ночь рвало и знобило, — медленно, чтобы Рома точно всё понял, начал объяснять Серёжа, поглаживая его руку. — Если тебе уже легче, то завтра тебя выпишут из больницы. Ты лежишь здесь уже четыре дня, ничего не помнишь за этот промежуток времени?       — Четыре дня? — удивился Рома. — Так долго?       Серёжа хмыкнул.       — Я с тобой здесь всего лишь второй, но да, — он поднялся на ноги, чтобы нажать на кнопку для вызова медсестры. — До этого ты один лежал в палате, за тобой следили медсёстры, и только вчера утром меня пустили к тебе.       Ромка поёжился. Господи, если он лежал здесь четыре дня, значит... сегодня вторник. Боже, у него ведь скоро пересдача по экономике! И что ему теперь делать?       Попытавшись встать, Рома зашипел. Случайно опёрся на больную руку, сразу же падая назад на спину. Чудом головой об каркас кровати не ударился.       — Лежи, лежи, — взволнованно запричитал Серёжа, тут же подскочив к нему. — Я схожу принесу тебе поесть, хорошо? Скоро придёт медсестра, ты главное не вставай.       Устало кивнув, Рома глянул на свою левую руку. На ней от локтя до самого запястья, скрывая половину пальцев, был наложен толстый гипс.       Когда Серёжа уже выходил из палаты, Рома окликнул его:       — Ты всё ещё вяжешь?       Серёжа встал в дверях, оглядываясь на него. Бросив взгляд на кресло, на котором до этого сидел и на котором остались лежать пряжа и спицы, он улыбнулся.       — У тебя сильно мёрзнут ноги. Решил связать тебе носки, — бросил он, перед тем как уйти.       Тяжело вздохнув, Ромка развалился на кровати и уставился в белый потолок. Сейчас, скорее всего, раннее утро. По крайней мере, к этому выводу он пришёл, глянув на окно. Это ж надо было сломать руку прямо перед пересдачей!       Простонав от безысходности, он перевернулся на бок, потупив взгляд в стену.       На сотрясение мозга ему было абсолютно всё равно. Подумаешь, с кем не бывает? Помучается пару дней, а потом всё придёт в норму. А вот с рукой сложнее. Судя по размеру гипса и капельнице, полной, скорее всего, обезболивающим или что там в ней ещё может быть, всё довольно серьёзно. Как он теперь писать будет? Одной рукой, что ли? Ну хоть не правую сломал, а левую, с этим хоть как-то жить можно. О волейболе на физкультуре можно забыть.       И как только он подумал об этом, дверь палаты приоткрылась, и внутрь вошла медсестра. На фоне всего этого белого — стен, потолка, халата — она казалась неестественно яркой: рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на груди бейджик с именем Анемона. В руках у неё была папка с записями и какой-то прибор, который Рома сразу окрестил «мучитель давления».       Как же он всё-таки ненавидел врачей.       — Доброе утро, герой, — сказала она, чуть улыбнувшись, и хлопнула папкой по краю тумбочки. — Ну что, живой?       — Не то чтобы рад этому, — буркнул Рома, не шевелясь.       — Ну и ладно. Главное, что ты уже не с зелёным лицом и не блюёшь на стены, как в первую ночь, — бодро ответила Анемона, подошла ближе, сняла с его руки катетер и начала привычными движениями измерять давление.       Рома нахмурился.       — Вы прям вдохновляете оптимизмом.       — А ты попробуй поработать ночами с подростками, которые дерутся из-за любви и потом ломают себе всё, что можно. Тут либо чёрный юмор, либо психолог. А мне психолог не по карману.       Рома коротко хмыкнул. Уточнять, что он уже давно не подросток, Ромка не собирался. Деваться было всё равно некуда, так что терпел, пока она накладывала манжет, щёлкала чем-то и что-то записывала.       — Давление в норме, температура спала. Правда, гипс снимать ещё рано, — сообщила она, перелистывая бумаги. — Но хорошая новость: завтра тебя выписывают. Конечно, с обязательным посещением травматолога раз в три дня. Плюс таблетки, расписание я тебе напечатаю. Сможешь?       — А у меня есть выбор? — спросил он, приподнимая бровь.       — Нет. — Анемона посмотрела на него строго, но потом усмехнулась. — Ещё скажи спасибо, что мозги себе не расшиб совсем. Один удар пониже, и мы бы с тобой вообще не разговаривали.       Рома вздохнул. Он бы ответил что-нибудь резкое, но внутри было пусто. Всё, на что хватало энергии — это просто лежать и переваривать информацию. Всё.       — Серёжа тебе носки вяжет, — вдруг сказала медсестра, хмуро глядя в бумаги. — Он каждый раз с ними приходит. И сидит, пока не скажешь уйти. Уходит, правда, не домой, а в коридор, но уходит. Слушается тебя так, как будто вы не несчастные возлюбленные, а командир и подчинённый. Забавный он, странный немного, но хороший. Парень твой? А нет, жених, кажется.       Резко распахнув до этого прикрытые глаза, Ромка удивлённо уставился на медсестру, которая, увидев его выражение лица, вскинула брови.       — Ой, нет, что ли? — неловко улыбнулась она. — А мне сказали, что да... Так заботится о тебе. Первые два дня приходил, хотя его даже не пускали. Он сначала с какой-то девушкой был, ну, фиолетовые волосы такие у неё, татуировок много. Подруга твоя, наверное. Но потом он её домой отправил, после того как они вдвоём тут всю ночь просидели. Твой младший брат на врачей орал, чтобы хоть Серёжу твоего пустили, если его самого не хотят. Ему-то восемнадцати нет ещё, как его провести сюда... Но теперь пустят, если что ты не переживай. Ты очнулся, теперь ему можно к тебе заходить. Ненадолго, правда, но можно. Ты вообще помнишь, что у тебя брат есть? У тебя, наверное, амнезия сильнее, чем мы думали, раз уж ты забыл даже о том, что вы обручены. Нужно будет об этом твоему блондину сказать...       Рома молчал. У него от этого «твой» будто ком встал в горле, хоть он и знал, что это всё просто... просто дружба. Просто забота. Просто Серёжа.       Они больше не вместе и никогда уже не будут. Роме давно пора с этим смириться.       Серёжа всего лишь... хороший. Он всегда таким был. Это ничего не значит, Рома неособенный, он не...       Стоп, что? Жених? Обручены?       В груди что-то больно кольнуло.       Анемона что-то черкнула в карте, потом посмотрела на него внимательнее.       — Не влюбляйся в него. Или влюбляйся, если хочешь. Только аккуратно, ладно? Хотя ты уже влюбился, просто не помнишь, — она засмеялась.       Медсестра подмигнула и вышла, оставив за собой запах антисептика и ощущение, будто она знала гораздо больше, чем говорила.       Когда медсестра ушла, Рома много о чём думал. В памяти начали появляться сцены, которые он забыл. Скорее всего, у него случилась лёгкая амнезия из-за сотрясения мозга, но вскоре память вернётся. По крайней мере, он на это надеялся.       Не мог же он забыть о том, что они с Серёжей обручены, правда? Да нет, бред какой-то... Он бы не смог забыть о чём-то настолько важном. Или мог? Или не мог. Нет, точно не мог. Или всё-таки...       Ромка не помнил как влез в драку и как пострадал. Но чётко помнил, как Даня хватал Варвару за руки и говорил странные вещи. О чём они разговаривали? Ладно там остальные, они могли ничего ему и не сказать, возможно, не доверяя в полной мере. Но Варвара? Если случается что-то серьёзное, Варвара обычно первым делом бежит к нему. А в этот раз, видимо, нет. Тогда, рядом со сценой, все молчали из-за того, что знали что-то, чего не знал Рома?       Но ладно там Варвара и остальные. Серёжа? Серёжа вместе с остальными скрывал от него что-то? Что-то настолько важное, что Роме даже пришлось в драку влезть? Он ведь так давно не дрался... Что такого могло произойти, что Рома сорвался?       Дверь громко скрипнула, и Алекс вошёл в палату. Его лицо было ещё слегка припухшим, с тусклыми синяками и ссадинами, которые, казалось, не могли скрыться даже под слоем косметики, которую ему на лицо нанесла либо Варвара, либо кто-то из его друзей. Он постоял на пороге, оглядывая комнату и брата, лежащего на кровати. Ромка поднял голову, пытаясь понять, что здесь происходит.       — Как ты сюда попал? — спросил он, чувствуя, как напряжение снова растёт в груди.       Алекс слегка пожал плечами, игнорируя его вопрос. Рома имел в виду, как он попал в его палату, раз его не пускали, но... Точно, медсестра ведь сказала, что теперь ему можно посещать брата. Или не говорила? В голове всё словно каша, ничего не разобрать!       — Варвара заказала такси, — сказал он, чуть покачав головой. — Как я мог не приехать? Я же за тебя беспокоюсь, а эти клопы меня к тебе не пускают. Видите ли, «маленький» я ещё, чтобы за братом ухаживать. А ещё мне нужно заполнить пару документов в регистратуре. Сказали, что я несовершеннолетний и не имею права этого делать, но раз я твой единственный родственник, они кое-как согласились.       Рома нахмурился, не зная, что ответить. На самом деле, Алекс не единственный, но кому-то ещё, кроме них двоих, об этом знать точно не нужно.       Он медленно поднялся на локтях, глядя на брата.       — Но тебе нужно идти домой. Ты не должен этого видеть, — сказал Рома с вызовом в голосе, пытаясь отгородиться от всего этого.       Тот посмотрел на него, и Рома почувствовал, как в глазах Алекса появляется ярость. Он подошёл ближе.       — Да когда ты уже перестанешь быть таким? Я не ребенок, Ром! Я имею полное право быть здесь и поддерживать тебя, — его голос звучал всё более раздраженно. — К тому же мне надо было заполнить бумаги. Кто, как не я? Серёжа твой? К сожалению, он не твой муж и не имеет на это права. Они не давали мне этого сделать, но, как видишь, я всё уладил.       Рома, ошарашенный таким высказыванием, почувствовал, как что-то внутри замерло.       Твой Серёжа? К сожалению, не твой муж?       — А Серёжу как впустили? — вдруг спросил он, чувствуя, что это важный момент.       Алекс резко замолк, поджав губы. Он отвёл взгляд и сдержанно сказал:       — Возможно... Но только возможно! — уточнил Алекс, как будто боялся, что у Ромы появятся к нему претензии. — Так вот... возможно, напоминаю, возможно, я сказал, что он твой жених.       — Жених?!       Рома даже не знал, что думать. Он застыл, не веря своим ушам.       Алекс, заметив его реакцию, усмехнулся.       — Мне показалось, что «парень» звучит недостаточно убедительно, — с ухмылкой произнес он, — так что я, возможно, одолжил одно из его колец, чтобы, возможно, тебе на палец надеть для убедительности. Не забудь только вернуть потом, ладно?       Рома был в шоке. Да что там в шоке, он был в ужасе! В шоке и ужасе одновременно! Он не мог поверить, что его младший брат пошёл на такие ухищрения. Так ещё и Серёжа ему ничего не сказал! Вот гад, он ведь точно знает об этом, Рома уверен. И всё равно промолчал! Пошёл за едой для него, видите ли!       Рома еле удержался, чтобы не схватиться за голову. Во-первых, он не хотел показывать Алексу всю яркость переживаемых эмоций, а во-вторых, у него рука была сломана.       Ну и что теперь с этим делать? Просто забыть как страшный сон? Сделать вид, что ничего не знает, и не заводить эту тему с Серёжей?       Значит, он его бросил сначала, а теперь вот те на, согласился быть его поддельным женихом? Что здесь происходит вообще?! Может, Рома сходит с ума? Или лежит в коме, и всё происходящее вокруг — всего лишь плод его фантазии?       Ромка хлопнул себя по щекам, точнее, одной щеке, потому что левая рука лежала рядом, не двигаясь, чтобы привести себя в чувства.       Злость Алекса быстро сходит на нет. Поджав губы, он с жалостью в глазах смотрит на брата и в итоге, решившись, садится в кресло. Он поглаживает гипс, стараясь делать это аккуратно, и хватается за один из свободных пальцев, совсем слабо сжимая.       — Прорывает на воспоминания, — кряхтит Рома, даже слабую улыбку давит. Видеть Алекса грустным намного хуже, чем злым.       — Какие? — уточняет Алекс.       Какое-то время Рома молчит. Не смотрит на брата, пытается собраться с мыслями.       — Помню, — наконец начинает он, — когда лежал в больнице после... изнасилования.       Рома впервые смог сказать это в голос. Впервые смог назвать это не инцидентом. Это вообще было изнасилование? Или его растлили? Или что это вообще было?       Алекс сглатывает.       — Ты точно так же держал меня за руку, — хмыкает Рома, старается продолжать улыбаться, но получается с трудом. — Всё время, пока меня не выписали из больницы, ты держал меня.       Алекс всё-таки выдавливает из себя улыбку, но та быстро сползает с его лица.       — Рома, — тихо зовёт он его, пока тот вопросительно мычит, так и не взглянув на него, — ты принимаешь антидепрессанты?       Рома тут же меняется в лице. Резко сев, он удивлённо смотрит на Алекса. Когда Ромка видит, как тот уверенно смотрит ему в глаза, ожидая ответа, его взгляд тускнеет, и он медленно опускается обратно на подушку.       — Откуда ты знаешь? — снова отвернувшись, сухо спрашивает он.       Алекс поджимает губы, отводит взгляд в сторону, но Ромин палец не отпускает.       — Я не нашёл их у тебя дома, — осторожно начинает он и, чувствуя, как Рома вздрагивает, вздыхает. — В смысле... я давно заметил, что баночка так и лежала полной в твоей тумбе, но в последний раз её не было.       Ромка хмурится и снова смотрит на Алекса. В этот раз злится уже он       — Ты лазил по моим вещам? — шокированно и по-злому ворчит он. — Не один раз? Типа... постоянно?       Алекс резко выдыхает через нос, что выглядит довольно комично.       — Прости, это была вынужденная мера! — он уводит взгляд. Вы только гляньте на него, стыдно гаду. — Правда, прости. Я...       — Повторяется прошлый раз? Опять будешь моим надзирателем? — Рома буквально шипит на него, чуть ли ядом не плюётся. Голова начинает болеть ещё сильнее. — Мне больше не шестнадцать! Я совершеннолетний! А ты, к слову, нет. Я не... больной. Я нормальный.       Рома тянет руку и вырывает её из хватки Алекса, скрещивая руки на груди. С гипсом это делать не очень удобно, но для грозного вида можно и постараться.       — Рома, — Алекс смотрит на него со всей серьёзностью, — я никогда не считал, что ты больной.       — Считал, — фыркает Ромка.       — Нет, не считал, — протестует Алекс.       Рома весь сжимается. Он уже не может контролировать эмоции, которые рвутся наружу. Хочется кричать и злиться, хочется, чтобы Алекс видел, насколько он недоволен, но глаза... глаза выдают всю его печаль.       — Это я должен о тебе заботиться! — он срывается. — Это я старший! Я твой старший брат, я должен тебя оберегать, а не ты меня!       Алекс только смотрит грустно, перебирает пальцы рук и поджимает губы.       — Я знаю, знаю... Правда знаю, но...       — И всё равно ведёшь себя так, как будто это ты тут старший, — с горечью хрипит Рома. — Я думал, что это в прошлом.       — Разве мне нельзя просто заботиться о тебе? — Алекс вскакивает с места. — Какая разница, старший или младший? Ты мой брат!       Роме хочется кричать. Хочется сказать, что он не прав. Сказать, что только Рома может заботиться о нём, а Алексу в его жизнь лезть вообще не обязательно.       Но Алекс прав. Поэтому Рома только печально смотрит в стену и, не глядя на младшего брата, говорит:       — Попроси Варвару, пусть присмотрит за Вермонтом и улитками, пока я не вернусь домой.       Правильно ли сбегать от конфликта так, как он всегда это делает? Нет. Перестанет ли Рома так делать? Нет.       Алекс молчит какое-то время, смотрит на него вызывающе, но в итоге тяжело вздыхает и опускает руки. Твоя взяла, Рома, придётся ещё тебя потерпеть.       — Тебя выпишут завтра.       — Это не отменяет того факта, что за ним нужно присматривать. Он без меня с ума сойдёт.       Алекс следит за тем, как Рома отворачивается к стене и поправляет растрепавшиеся волосы. Больше он ничего не скажет.       Алекс сжимает кулаки.        — Я без тебя с ума сойду, — с печалью в голосе шепчет он.       Рома сжимается. Нужно перевести тему.       — А оплата? — всё же спросил он, пытаясь вернуться к более важным вопросам.       Алекс сделал вид, что не понял.       — Оплата? — переспросил он с наивным выражением.       — За лечение и палату. Здесь же небесплатная медицина, у нас нет страховки, — продолжил Рома, не отрывая глаз от брата.       — А, это... — Алекс вновь сделал паузу и улыбнулся. — Об этом уже кое-кто позаботился.       Рома нахмурился, не понимая.       — Кое-кто? — повторил он.       В этот момент дверь палаты распахнулась, и в комнате появилась высокая фигура на каблуках-шпильках. Она вошла с тяжёлым шагом, не скрывая своего недовольства.       Тёмно-каштановые волосы, завитые плойкой, струились по плечам. На лице почти отсутствует какой-либо макияж. Да и зачем? Она и без косметики буквально самая красивая девушка, которую когда-либо видел Рома. Смуглая кожа, ярко-голубые глаза, длинные чёрные ногти, острые брови, выразительные скулы и пронзительный, готовый убивать взгляд — всё, что нужно для того, чтобы стать моделью. Жаль только, что ей она не являлась. По красоте могла посоревноваться даже с Камелией, да вот только её это не интересовало. Одета она была по-простому, если сравнивать её обычный образ. Сейчас на ней не было ни строгого костюма, ни какой-нибудь там шубы, ни платья в обтяжку. Обычный чёрный топ на тонких бретельках, не скрывающий её живот и прекрасную талию, точно такие же чёрные джинсы-клёш с низкой посадкой и свисающая с плеча миниатюрная сумочка на цепочке, в которую влезут максимум телефон и ключи.       Она шла ровно, с высоко поднятой головой и скрещëнными на груди руками. Весь её вид говорил о том, что она явно чем-то недовольна.       У Ромы чуть челюсть об гипс не ударилась.       — Роман Русланович Винниамин! — её голос звучал угрожающе, когда она подошла к кровати и села рядом, заставив матрас прогнуться. — Что я тебе говорила, мать твою за ногу? Не лезь в драки! И вот что ты сделал!       Рома фыркнул и отвернулся, почувствовав, как растёт напряжение.       Он её не боялся, совсем нет. Наоборот, был очень рад видеть! Они, конечно, должны были скоро встретиться, но Рома не думал, что настолько скоро!       — Он первый начал, — сказал он с намёком на обиду.       На самом деле он не помнил, кто первый начал, но хоть как-то защитить своё достоинство всё же нужно.       Женя зловеще покачала головой.       — А мне рассказали кое-что другое, — произнесла она с улыбкой, в которой не было ни капли радости. — В деталях. Все свидетели.       Рома, не желая спорить, попытался успокоить её.       — Не переживай, всё нормально, — сказал он, но в голосе прозвучала ирония.       Женя, услышав это, буквально взорвалась.       — Нормально?! Да у тебя обе лучевые кости вдребезги и сотрясение мозга средней тяжести! Тебе с гипсом знаешь сколько ещё ходить? Долго, очень долго! Сначала будешь ходить с этим, и только через месяц тебе достанут из руки спицы и заменят гипс на другой! — она кричала, надрывая глотку, но Рома не злился. Он знал, что она просто переживает. Только... по-своему. В этом вся Женя, что сказать. — Я его засужу блять! Я всех нахрен засужу! И его, и организаторов, и твой сраный университет!       Рома в ответ только рассмеялся.       — У тебя ещё нет диплома, Жень.       Женя взглянула на него с таким выражением лица, что казалось, она готова была начинать суд прямо здесь.       — Меньше месяца и он у меня будет! — ответила она, стиснув зубы.       — Тебе ещё нужно устроиться на работу, — с улыбкой сказал Рома, но заметил, что в её глазах уже горела решимость.       — У меня есть связи! — прошептала она, поднимаясь с кровати. — Я же тебе говорила, что всё будет. Как только я получу диплом, будь уверен, я засужу его по всем возможным статьям! Даже не так. Я свяжусь со своими знакомыми, которые уже выпустились, и попрошу их заняться этим уёбком ещё раньше!       Алекс стоял рядом, наливая Роме стакан воды, и тихо поправлял его растрепавшиеся волосы. Он как будто вообще не замечал присутствия Жени, сосредоточившись на том, чтобы проверить капельницу. Его лицо было серьёзным, и от его действий исходила какая-то странная уверенность.       Алекс любил Женю не меньше Ромы. Конечно, сначала он немного ревновал брата к его подруге, ведь теперь его приходилось делить с кем-то другим, но... но потом они сдружились. Иногда Роме кажется, что Женя любит Алекса больше, чем его.       Сейчас между Женей и Алексом разногласий не осталось. Теперь она для него не просто какая-то левая девушка с улицы, пытающаяся украсть его брата, а красивая тётя при деньгах, у которой всегда можно попросить помощи. Так вдобавок ко всему этому она ему ещё и подарки покупает каждый раз, когда они видятся, и сувениры из-за границы возит, когда ездит куда-то на практику, да и брата его проблемного в чувства, если надо, приводит. Кто вообще может быть лучше этой прекрасной девушки?       Дверь тихо приоткрылась, и все резко обернулись. В небольшую щель выглядывали разноцветные глаза, полные неуверенности.       — Можно зайти? — спросил Серёжа, чуть нервничая.       Женя буквально шипела на него, пронзая взглядом. Серёжу она просто ненавидела, и это даже не преувеличение. Она вообще на всех бросалась, кто хоть как-то, даже самую малость, задел Рому, как озлобленная псина. Больше Серёжи она ненавидела, наверное, только Ярослава. И «озлобленная псина» — это не оскорбление! Она сама себя так называет!       Серёжа у двери переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Рома не уверен, в какой именно момент он начал её так бояться, учитывая то, что когда они только начали встречаться, Женя его чуть ли не боготворила. Неужели Серёжа сам догадался, что верный пёс Ромы тут же бросится на него, как только увидит? И сейчас речь идёт не про Вермонта если что.       Точно, Вермонт! Как он там один? Его хоть кормят? А улиток?       Заметив, как Рома улыбнулся при виде Серёжи, Женя скосила на него взгляд, поворчала немного и тяжело вздохнула. Она встала с кровати и, не случайно зацепив Серёжу плечом, вышла из палаты.       — Я иду разговаривать с полицией, — сказала она, не скрывая раздражения. — Я этого урода по всем возможным статьям обнюхаю. Буду ждать тебя дома. Пока побуду у тебя.       Серёжа отпрыгнул от неё, как от горящего костра. А Рома даже говорить ничего не собирался. Да и что тут скажешь? Если Женя что-то решила, значит, так оно и будет. В любом случае его всё более чем устраивало.       Проследив за тем, чтобы Рома принял лекарства, Алекс в последний раз поправил его волосы и направился к двери. Остановившись возле неё, он как-то странно глянул на Серёжу, но так ничего и не сказал.       — Я пойду за Женей. Мне ещё в школу надо, а она с машиной, взяла в аренду. Когда приедешь домой, позвони мне, ладно? — быстро протараторил он, глядя уже на Рому.       Ромка на это лишь согласно кивнул. Алекс слабо улыбнулся ему и вышел из палаты. Серёжа и Рома остались одни.       Серёжа шагнул внутрь, аккуратно прикрыл за собой дверь и замер, будто не знал, куда деваться. Улыбнулся Роме. Несмело, почти виновато.       — Эй, — сказал он тихо, — ты как?       — Жив, вроде, — Рома криво усмехнулся. — Даже давление в норме.       Серёжа кивнул, но не приблизился. Он смотрел на Рому, как на что-то хрупкое, как будто тот мог рассыпаться от одного лишнего слова. И Рому это бесило. Бесило, как он остался стоять у стены, словно боялся.       — Не веди себя так, — резко сказал он. — Я не хрустальный.       — А мне кажется, хрусталь бы выдержал больше, чем ты,(1) — Серёжа попытался пошутить, но голос у него дрогнул. Он всё-таки подошёл ближе, поставил поднос с едой на тумбу и опустился на кресло рядом с кроватью. — Я... рад, что ты в порядке.       Повисло молчание. Рома смотрел куда-то в стену, а Серёжа — на его руку в гипсе. Потом он внезапно перевёл взгляд и сказал:       — Это не я предложил идею с кольцом. Честно. Я вообще не знал, что Алекс так скажет. Я пришёл, а он уже прошмыгнул в палату и нацепил его на тебя, пока ты спал. Я просто... Я не стал говорить, что это неправда. Они и так не хотели меня пускать. А я...       Он замолчал. Рома повернул голову и впервые за всё это время прямо посмотрел на него. В этих глазах, в этих словах было столько вины и тепла, что Роме стало неуютно.       — Ты не должен был приходить, — наконец сказал он, прокрутив немного большое для безымянного пальца кольцо. — Ты не обязан обо мне заботиться.       Серёжа чуть отпрянул. Плечи его опустились, а во взгляде мелькнуло что-то болезненное.       — Может, и не должен. Но, Ром... Когда я увидел, как ты после удара лежишь на бетоне без сознания, я чуть с ума не сошёл. Я всё равно пришёл бы. Хоть как друг, хоть как никто. Я просто... не могу сидеть и делать вид, что мне всё равно.       Рома закрыл глаза. Он чувствовал, как в груди снова всё стягивает, как наваливается какая-то тоска, непонятная, расплывчатая, но от этого не менее тяжёлая.       — Всё равно, — повторил он шёпотом, почти не веря.       Серёжа медленно взял его за пальцы на свободной руке. Не сжал, просто держал.       — Неправда. Мне никогда не было всё равно. Просто ты прогнал меня. И я ушёл.       Рома хотел отдёрнуть руку, но не смог. Он не знал, что чувствует, но знал одно: ему не хотелось, чтобы Серёжа отпускал.       Он не прогонял Серёжу, тот сам решил уйти. Это было его решение: разрушить всё, что было между ними.       Рома сжал губы, отворачиваясь. Ему хотелось сжать руки в кулак, но единственная целая рука была обвита пальцами Серёжи, но Рома не желал делать ему больно.       Серёжа сказал, что им нужно расстаться. Сказал, что будет тяжело, что ничего не получится.       Что Рома должен был сделать? Бросить всё ради него? Подвести родителей? Оставить Алекса на произвол судьбы?       Он должен был вывезти младшего брата из Крадии. Он должен был спастись сам. Он должен был сделать всё, чтобы построить свою карьеру, чтобы дать Алексу шанс на будущее.       Он хотел остаться с Серёжей.       В Крадии нет будущего.       Он хотел будущего с Серёжей.       Он потерял всё, что у него было, и единственное, что у него осталось и что он мог уберечь — это Алекс.       Он не хотел терять Серёжу.       ...       Серёжа прав. Он прогнал его.       Рома устал. Устал быть сильным, злым, отстранённым. Устал быть слабым, грустным, плачущим. Устал, что никто не может остаться рядом просто так: не по долгу, не из жалости, не потому, что нужно, а потому, что хочет.       Серёжа сжал его пальцы чуть крепче. Нужно было перевести тему.       — Слушай, — наконец-то начал он, — я... я написал Володе и Варваре. Они переживают. Сказали, хотят заскочить, если ты не против.       Рома хмыкнул и пожал плечами.       — Пусть приходят, — выдал он и устало откинулся на подушку. — Я им даже рад.       — Хорошо — Серёжа чуть улыбнулся, а потом поднялся с кресла и сел на край кровати. — Ты весь в бинтах. Может, тебе помочь в душ сходить? Освежиться. А то ты, ну, как бы это сказать... Пахнешь, как больничная палата. Не в обиду.       — Да иди ты, — пробурчал Рома, отворачиваясь. Щёки у него налились краской. — Я сам справлюсь. Мне не сто лет.       — Я не говорю, что ты немощный, — спокойно ответил Серёжа, — я просто предложил помощь. Но если не хочешь...       Он уже было встал, но Рома недовольно зашипел:       — Да не так, блять! — Серёжа дернулся, когда Рома схватил его за предплечье. Он даже пискнул от боли, заставив Рому разжать пальцы. Боже, да что с ним не так? Что он творит, а? — Просто... Я сам. Ладно? Сам.       Серёжа странно зыркнул на него, и Рома не сразу понял, что это из-за нецензурной лексики.       — Ладно, — тихо сказал Серёжа и, протянув руки, помог Роме сесть. Тот застонал сквозь сжатые зубы, но не оттолкнул его, — только не упади по дороге, Ромочка.       Он провёл Рому до ванной комнаты, открыл дверь, проверил, есть ли полотенце, чистая одежда и всё нужное и, убедившись, что всё на месте, остановился на пороге.       — Я подожду здесь, — сказал он. — Не спеши.       Рома коротко кивнул, стараясь не встречаться взглядом, и скрылся за дверью, упрямо шаркая одноразовыми больничными тапками.       Серёжа остался один.       Сев обратно на край кровати, он выдохнул и закрыл лицо руками. Он нервно постучал пальцами по колену, потом поднялся и начал бесцельно ходить туда-сюда по палате. Несколько раз заглядывал в щель под дверью ванной, прислушиваясь, не упал ли Рома. Но из-за двери доносился лишь плеск воды и тихое ворчание. Значит, жив.       Он уселся обратно и склонился вперёд, сжимая руки в замок и глядя в пол. И только сейчас понял, насколько сильно дрожат у него пальцы.       Когда Рома вернулся из ванной, выглядел он немного посвежее, но всё равно измотанным. Волосы мокрые, на шее полотенце, шаги медленные и осторожные. Серёжа сразу подскочил с места и подхватил его под руку, чтобы помочь дойти обратно до кровати.       — Всё нормально, я сам, — буркнул Рома, но не отстранился. Слишком уж сильно всё болело.       Он опустился на постель, морщась, и тяжело выдохнул. Тошнит. Серёжа пододвинул подушки, поправил одеяло, закрыл окно. В палате стало чуть теплее.       — Еда остывает, — начал Серёжа, когда убедился, что Рома успешно приземлился на кровать. — Тебе нужно поесть.       Рома скривился.       — Не хочу.       — Ром, ты должен что-то съесть. Тебе капельница не заменит еду, тем более её уже сняли, — не унимался Серёжа.       — Это больничное, оно как мокрая бумага, — пробормотал Рома, чуть ли не надув губы, словно маленький ребёнок.       — Я принёс нормальное, — Серёжа достал из пакета небольшой контейнер. — Варвара передала, сама готовила. Йогурт и твой любимый суп. Без приправ, чтобы не раздражать желудок.       Он открыл контейнер и разложил всё на столике. На подносе лежало ещё что-то, скорее всего, из столовой, но Рома особо не вглядывался. Запах был вполне аппетитный. Рома посмотрел на еду с подозрением, но глаза у него всё-таки чуть потеплели.       — Ложку дай, — сказал он после паузы.       — Подожди, ты же правой сейчас не можешь, тебе только капельницу сняли, — он был прав, после катетера рука ослабла, но Рома признавать этого не собирался. Серёжа взял ложку и сел ближе. — Давай я. Только не плюнь в меня, если не понравится.       — Я тебе вилку в глаз воткну, если не так покормишь.       — А вот это уже похоже на тебя, — улыбнулся Серёжа и аккуратно поднёс кухонный прибор к его губам.       Рома ел медленно, маленькими кусочками, но он ел. Иногда морщился, иногда отводил взгляд, но не отказывался. Серёжа кормил его спокойно, без насмешек, не спеша, будто это самое обычное дело.       — Ты вообще в курсе, что выглядишь сейчас как жена декабриста? — пробурчал Рома после пятой ложки.       — Если ты декабрист, то где моя ссылка? — хмыкнул Серёжа.       — В нашей квартире с тараканами и обоссанным лифтом.       — Ну, звучит как вечная мерзлота, да, — согласился он, вытирая уголок Роминой губы салфеткой. — Готов признать себя мучеником.       — Ты и мученик — несовместимые слова, — звучит как общеизвестный факт.       — Ты и еда тоже, но мы же это правило сейчас нарушаем.       Рома устало усмехнулся. Ему было неприятно зависеть от кого-то, особенно вот так: сидя полусогнутым, с рукой в гипсе и не в силах даже держать ложку. Но в этот момент Серёжа не казался ему жалостливым. Он просто был рядом. Просто делал, что нужно.       Просто любил.       Даже если не так, как хотелось бы Роме.       Или всё-таки так?       Боже, да хрен поймёшь этого Серёжу... Рома уже и не знает, что думать. Сначала они... враги? Ну, Рома его как врага точно воспринимал. Потом ведут себя как друзья. А потом Серёжа прилипает к нему как банный лист. Да Рома его чаще родного брата видит! Может, они и правда женихи, а Рома просто забыл?       Ромка, устраиваясь поудобнее и всё ещё чувствуя себя, как разобранный конструктор после душа, перевёл взгляд на Серёжу, сидящего рядом. Он молчал, но, кажется, был чем-то занят: проверял сообщения на своём кнопочном телефоне или просто делал вид, будто проверяет, чтобы не мешать тишине. Недовязанные носки теперь лежали на тумбе, и рядом с ними Рома наконец-то заметил уже три готовые цветастые пары.       — Мне было интересно, — начал Рома, не глядя на него, — почему ты поступил на актёрское?       Серёжа чуть поднял брови, отвлекаясь от телефона.       — Что?       — Ну, — Рома повернул голову, — я имею в виду... ты никогда не говорил о том, что хочешь быть актёром. Ты же планировал стать флористом. Я помню.       Серёжа на секунду замер, а потом улыбнулся как-то грустно и пожал плечами.       — У меня не было денег на обучение. Я тогда подавал документы вообще везде, куда мог. Бюджет, хоть куда. А когда пришёл на конкурс по актёрскому мастерству, меня сразу зачислили. Говорят, играю очень хорошо.       Рома глянул на него с пониманием. Кажется, где-то он это уже слышал. Хоть Серёжа и говорил это с улыбкой, всё-таки от Ромы скрыть свою печаль он не смог.       Рома не знает, какого это. У него никогда не было проблемы «не хватает денег на образование». Да у него вообще никогда не было проблем с деньгами. Он, конечно, не такой богатый, как Камелия, но бедным назвать его точно нельзя. Родители всегда много работали, чтобы обеспечить ему и Алексу лучшую жизнь. На самом деле большую часть времени Рома о деньгах не переживал, так как даже здесь, в Сиегле, за тысячи километров от дома, с ними проблем не было. Ему всегда было очень жаль людей, которым приходится отказываться от чего-то настолько важного, как хорошая еда, жильё и тем более образование. Многие люди даже не хотят учиться, хотя у них есть возможность, в то время как те, кто горит чем-то, не могут себе позволить даже этого.       — Вот так просто? — тихо, на грани слышимости спросил он.       Серёжа вздохнул, но улыбка не сошла с его губ.       — Угу. Я сначала думал, что это ошибка, а потом втянулся, — он отложил телефон в сторону, возвращаясь к недовязанным носкам. — Если уже попал, нужно выжимать максимум.       Рома усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то странное, будто щемящее.       — Ты всё равно стал бы хорошим флористом.       — Может, когда-нибудь ещё стану, — ответил Серёжа мягко. — Открою лавку и буду продавать ромашки в пакетах из-под хлеба.       В этот момент дверь открылась, и в палату вошли Володя и Варвара. Варя сразу подбежала к Роме, бросив сумку в Серёжу. Она выглядела как ураган: немного лохматая, в объёмном розовом свитере, с яркими глазами.       — Господи, ты как? — даже не здароваясь, спросила она, садясь рядом и беря его за руку. — Я ужасно волновалась. Всё это время я присматривала за Вермонтом и за улитками. Они живы, можешь не переживать. Вермонт даже потолстел. Я же говорила тебе, не стоит его кормить на ночь, у него теперь жопа, как у хомяка!       Рома рассмеялся.       — Спасибо.       — Я бы прибила этого мудака, если бы могла. Прямо голыми руками. — быстро сменила тему Варвара. Ну, это ведь Варвара. Его Варвара, — или кастрюлей. Ты держишься?       — Ага, более-менее, — хмыкнул Рома, отодвигаясь чуть в сторону, чтобы освободить место для Варвары, пересевшей с ручки кресла, в котором сидел Сережа, на кровать.       Они ещё немного поговорили. Варвара то вздыхала, то возмущалась, всё время оглядываясь на Серёжу, будто сверяла с ним каждый свой взгляд. Потом встала:       — Ладно, мы с Серёжей сбегаем в магазин, чего-нибудь пожевать принесём. Тебе что-то взять?       — Что-нибудь сладкое, — кивнул Рома.       — Будет сделано, — подмигнула она.       И они ушли, оставив за собой чуть хлопнувшую дверь и запах её духов.       В палате стало тише. Володя подошёл ближе, сел на край кровати. Какое-то время они просто молчали. А потом Рома заговорил:       — Слушай... я давно хотел спросить, — слова давались с трудом. — Почему ты так плохо относишься к Мише?       Володя нахмурился.       — В смысле?       — Ну... твою ненависть к Дане я понимаю. Но Миша? Он-то что тебе сделал?       Не может же это всё быть по причине того, что из-за него Рома упал в реку. Вообще, это было довольно комично. И тупо. Очень тупо. Тупее просто не придумаешь. Рома безоговорочно верит в Бога, но отрицать того, что иногда Бог бывает идиотом, не может.       Володя смотрел в пол, сжал пальцы в замок, будто собирался с мыслями. Рома уже успел пожалеть о том, что заговорил об этом, думал даже извиниться и спросить что-то другое, но Володя всё же начал.       — Потому что он такой же, как Даня. Потому что он жрёт то же дерьмо. И Даня его подсадил, — почти шипел Володя, глядя в пол. Его глаза горели ненавистью. — Я это видел и не хочу, чтобы вы с ним общались. Он... он небезобидный. Он сломанный. И опасный.       Рома замер.       — Ты... О чём ты? — искренне недоумевал Рома.       — О наркотиках, — глухо ответил Володя. Он сцепил зубы, отдёргивая себя, но не мог контролировать нарастающую ярость. — Я раньше сидел на химии. Несколько лет. Мои последние приёмные родители — наркоманы. Они набирали детей побольше, чтобы получать на нас пособие и покупать за эти деньги дозу. Я рос в этой помойке. Когда меня приняли в эту семью, Артём уже несколько лет был там. В том наркопритоне мы и познакомились. Он был моим единственным светом, понимаешь? А потом я и сам начал. Он — нет. Он был чистым. Я это сберёг. Я его уберёг.       Рома не сразу нашёл, что сказать. У него горло пересохло. Он ещё никогда не видел Володю... таким. Таким уязвимым.       — Ты... — Рома сглотнул. — Ты больше не...       — С тех пор как началась война, нет. Артём настоял. Он сказал: «Либо мы уезжаем, либо я сдаю тебя в полицию». Я к тому времени уже и воровать начал, чтобы денег на дозу найти, и с другими наркоманами в заброшенных зданиях днями и ночами торчал, и... — Володя зажмурился, вспоминая не самые лучшие времена своей жизни. — Я выбрал уехать. Мы сбежали, бросили других детей, о чём я до сих пор жалею, забрали все деньги, что смогли найти в тайниках родителей, и сбежали. Я поклялся самому себе, что больше никогда не свяжусь с теми, кто сидит на этой дряни. Неважно, кто это: друг, жена, ребёнок. В этом плане для меня нет исключений. Я больше никогда не свяжу с этим свою жизнь снова. А в Сиегле... Мы выбрали именно этот город, потому что здесь больше денег дают. Цинично, конечно, но зато честно. У других беженцев хотя бы семьи есть, неважно, где: здесь или там, дома, но есть же. У нас никого не было. Артём своих биологических родителей и не знал никогда, а меня сдали в детский дом, когда вскрылось, что мать меня нагуляла где-то. Мне шесть лет было всего, но я отца и мать помню. Отец заставил её сдать меня, и она сдала. Зато здесь их нет. Здесь был только новый город и шанс на хорошую жизнь благодаря отсутствию наркотиков. Здесь что-то достать тяжело, даже не знаю, как Даня это делает. Мы, к удивлению, смогли поступить в университет, и это при том, что у нас с Артёмом даже среднего образования нет. Мы школу не закончили. Артём хотя бы восемь классов отучился, а я вообще с пятого бросил. Мы с тобой даже на курсы вместе ходили, перед тем как поступать. Ты уже и не помнишь, наверное, но ты на экзамене рядом с Артёмом сидел, помогал ему запятые на клавиатуре искать.       Рома только кивал. Ему вдруг стало очень тяжело на груди, перебивать этот огромнейший монолог совсем не хотелось. Как будто с первым словом Володи всё в мире вдруг потускнело.       — Ты бросил ради Камелии? — поспешил озвучить свою мысль Рома, не задумываясь о том, что спрашивать такое, наверное, неэтично. Если Володя знает, что наркотики здесь достать тяжело, значит, поначалу искал их. Не мог же он вот так просто взять и бросить только потому, что друг попросил или, точнее, даже брат, хоть и неродной.       Володя прыснул со смеху, но ухмылка быстро сползла с его лица. Он уставился на него этим своим тяжёлым и глубоким взглядом, а после нахмурился.       — Ради себя, — слишком резко, но уверенно сказал он, не отводя от Ромки глаз, — чтобы жить.       От резкости его тона Рома вздрогнул. Он, конечно, сразу после сказанного понял, что его слова были грубыми, возможно, даже оскорбляющими, но такая серьёзность со стороны обычно весёлого Володи его удивила.       А ведь и правда. Наркотики и алкоголь бросают не ради кого-то, а ради себя.       Рома грустно ухмыльнулся и, отводя взгляд и не имея желания видеть, как Володя буквально прожигает его своими тёмными глазами, тихо хмыкнул так, как будто сдерживал смех.       У Ромы никогда не хватило бы сделать что-то настолько сложное для самого себя.       Рома поджал губы.       — Прости, — тихо сказал он.       — Не извиняйся, — ответил Володя. — Просто... не связывайся с Мишей. Что бы он не говорил, что бы он не делал, просто не связывайся с ним. Даже если он и неплохой парень, того факта, что он наркоман, уже достаточно.       В этой фразе не было ни угрозы, ни злости, ничего. Только страх.       Какое-то время они молчали. Володя смотрел в окно, разглядывая время от времени проходящих мимо окон во дворе больницы людей, в то время как Рома перебирал пальцы, не зная, куда себя деть.       — Пообещай мне, что больше никогда не посмотришь на Мишу. Я не знаю, что у вас там было. Серёжа мне не всё рассказывал. Знаю только, что когда вы познакомились, он уже принимал, — Володя выдержал недолгую паузу, а потом, вернувшись к своему привычному состоянию, улыбнулся. — Ты лучше смотри на Серёжу. Он вон какой заботливый, носки тебе четвёртый день подряд вяжет.