Ложное Чувство Любви

      — Я его ударю, — вот так, прямо и беcцеремонно проворчала Женя, ковыряя вареник в тарелке.       — Не ударишь, — спокойно, но оттого не менее уверенно хмыкнул Алекс, запихивая в рот очередной кусок картошки в варëном тесте.       — Ударю, — уже громче настаивала Женя.       — Нет, — снова, почти издевательски хмыкнул Алекс.       — Да, — Женя буквально впечатала несчастный вареник в тарелку вилкой, да так, что тот аж на куски разлетелся.       — Нет, — не отступал Алекс.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Зачем?       — Зачем?! — кажется, её нервы окончательно сорвались с троса, удерживающего её на грани адекватности. — Да ты только посмотри на него! Носится за ним, как не знаю кто. И домой вчера вечером притащил, хотя я предлагала забрать их на машине, но нет, он вызвал такси! И на ночь остался, чтобы следить за ним! И даже встал с утра пораньше, чтобы вареники эти конченые слепить! Тебя это устраивает?       Алекс глянул на неё как-то странно, не до конца понимая, что из выше перечисленного Серёжа сделал не так. Всё ведь хорошо, даже отлично. Так в чём же тогда проблема?       — Да, — недоумевая, пробормотал Алекс с набитым ртом. — А что меня может не устраивать? Серёжа настоял на том, чтобы я пропустил сегодня школу и побыл с Ромой, дабы поддержать его. Я пропущу скучное мероприятие, на котором должен был танцевать в паре с какой-то придурошной, так ещё и вот, завтракаю хорошей домашней едой. Наша мама такие отличные вареники лепила, а в Солэа их нет. Я так соскучился за нормальной пищей, ты себе просто не представляешь. Так что меня может не устраивать? Вон, даже Вермонт доволен.       Алекс тыкнул вилкой в сторону сидящего у своей миски пса, который так же, как Алекс вареники, уплетал за обе щеки куски мяса, что оставил ему Серёжа.       Женя посмотрела сначала на радостного Вермонта, который доедал уже вторую порцию, а потом зло глянула на Алекса, сощурив глаза и скривив губы в отвращении, скорее всего, к Серёже.       — Он что, тебе тоже нравится?       — Серёжа всем нравится, — Алекс пожал плечами, сразу же отправляя в рот очередную штучку теста. — Даже улитки от него без ума.       — Как ты это понял? — теперь Женя косилась на террариум, где ползали Ромины слизняки.       — Не знаю, — уже в который раз за утро хмыкнул Алекс, — так Рома говорит.       Женя снова скривилась. Отбросив вилку в сторону, так и не съев ни одного вареника, она недовольно скрестила руки на груди. Весь её вид давал понять, что от происходящего она не то что не в восторге, а в бешенстве! Да и чему это ей тут, извините, радоваться? Что какой-то белобрысый придурок кружится вокруг её Ромы? Да если бы он не был постоянно рядом с ним, она бы его уже давно лицом в раскалённую сковороду опустила!       Вот же ж хитрый жук. Знает ведь, что ему оставаться с ней наедине точно не стоит, а потому и таскается всё время за её Ромкой, который точно станет его защищать в случае чего. Держит дистанцию, помогает вещи из чемодана разбирать, да даже матрас вчера принёс, чтобы они втроём с Ромой и Алексом на одной кровати не теснились!       Подлизывается. Он точно подлизывается. По-другому это назвать было невозможно.       Но кое в чём Женя, хоть и через силу, но согласиться с Ромой во всей этой ситуации могла. Серёжа и правда красивый. Очень. И необычный. Очень. И выделяется на фоне остальных. Очень. Да он больше на гея похож, чем Рома! А Ведь он даже не гей! Он в отношениях с девушками так же себя ведёт? Что-то Жене подсказывает, что «мужчиной» в паре, если вдруг что произойдет, будет точно не эта белобрысая падаль, а несчастная девушка, за которой он будет бегать, как самый настоящий каблук.       — Я правда не понимаю, что не так, тёть Жень, — вздохнул Алекс, наконец закончив с едой. — Серёжа ведь правда хороший. О Роме заботится, меня любит. Все Ромины друзья его просто обожают. Да он даже у Вермонта вызывает доверие! Каждый раз, когда я вижу Вермонта с той же Варварой, он к ней подходить отказывается, а на Серёжу прямо прыгает!       — Я же просила не называть меня так! — возмутилась Женя. — Какая я тебе ещё «тётя»?       Последнее слово та протянула прям по слогам, с нескрываемой неприязнью и отвращением. Даже руками встряхнула, как будто пыталась подальше отогнать от себя это противное «тётя».       — Тебе двадцать три, — констатировал факт Алекс, отпивая из чашки чай, заваренный Серёжей специально для него, — ты тётя.       — Серёжу ты почему-то дядей не называешь, — как-то даже обиженно проворчала Женя.       — Он молодой. А ещё парень моего старшего брата, — глянув куда-то Жене за спину, Алекс подавился, поставил чашку на стол и, прокашлявшись, прохрипел: — Бывший...       Демонстративно громко поставив пакет на пол, Рома зло глянул на Алекса. Ну, конечно, он всё слышал...       Ну подумаешь, сказал лишнего, что в этом такого? Он ведь правду говорит! Серёжа — бывший парень его старшего брата. Да. Определённо не теперешний. Они же, в конце концов, «друзья».       Нет, не так.       «ДРУЗЬЯ».       Ну чтобы точно понятно стало, да? Что они «ДРУЗЬЯ». Даже подчеркнуть можно, чтобы точно никто не усомнился в том, какие они хорошие «ДРУЗЬЯ». Самые лучшие в мире «Д-Р-У-З-Ь-Я».       Да это звучит бредово. Настолько бредово, что даже Алекс со своим совершенно отсутствующим любовным опытом видит, что они вообще не друзья. Серёжа для Ромы друг точно такой же, как Алекс для Эдвина. А что мы знаем про Эдвина? Эдвин уже не первый месяц носится за ним и как мантру повторяет, что Алекс — его «alma gemela». Вот и Серёжа для Ромы — «alma gemela», даже несмотря на то, что Серёжа не знает, как это переводится. Ну не может же его брат быть настолько тупым в самом деле?       Может говорить, что хочет, но Алекс же не слепой. Тут Рома во всех ядом плюётся, отказывается из дома выходить, и вот в какой-то момент не пойми откуда появляется какой-то мужик в гавайской рубашке, и его брат превращается из ворчливого идиота во влюблённого идиота. Если повезёт, Серёжа его даже на Гаваи увезёт. Ну а что? Гавайская рубашка есть, а билета на самолёт нет?       Из-за дверного проёма выглядывает светлая макушка. Сразу же заметив Женю, эта самая макушка криво улыбается и прочищает горло, неловко машет им с Алексом рукой и осторожно, почти неслышно заходит на кухню вслед за Ромой, чтобы поставить остальные пакеты с продуктами на пол.       — Ты почему не поела? — даже не поздоровавшись, ворчит Рома, скрестив руки на груди, когда видит, что тарелка Жени так и осталась нетронутой. Ну, если не считать вареника, разодранного вилкой на куски. — А ну ешь быстро. Сама днями и ночами причитаешь о том, как важно хорошо завтракать, а теперь отказываешься. Серёжа, вообще-то, очень старался!       — Да мне его старания до... — заметив взгляд Алекса, просящий её замолчать, Женя тяжело вздыхает и давит из себя максимально фальшивую улыбку. — У меня просто нет аппетита.       Ромка смотрит на неё с подозрением, но ничего больше не говорит. Вместо этого он залезает рукой в пакет и кладёт перед ней её любимые сигареты. Та тут же оживляется и, теперь совсем не фальшиво улыбаясь, хватается за новую упаковку. Правда, счастье её длится недолго, вплоть до:       — Это Серёжа предложил купить. Сказал, что видел, как ты сегодня ночью выкурила последнюю сигарету, — так, невзначай бросает Рома, возвращаясь к раскладыванию покупок по полкам.       Тут же вернувшись к своему привычному недовольному выражению лица, Женя отбрасывает сигареты подальше от себя, куда-то на угол стола. Алекс вздыхает, наблюдая за тем, как она буквально вжимается головой в плечи, скрещивая руки на груди и недовольно бормоча себя что-то под нос, пока Серёжа, сглотнув, плетётся за Ромой точно так же, как и Женя, вжимая голову в плечи, только не от раздражения, а от нескрываемого страха и ужаса.       Значит, Роме он курить запрещает, переживая за его здоровье, а Жене вот так бесцеремонно пихает в руки отраву? Хочет, чтобы она померла скорее, да? Точно хочет.       Женя молча наблюдает за тем, как Серёжа осторожно, боясь, что ему сейчас руку откусят, убирает тарелки со стола и становится мыть посуду. Алекс в это время уже разбрасывает тетради по освободившемуся столу, принимаясь за домашнюю работу, чтобы потом не тратить на неё время. А Рома спокойно раскладывает крупы и специи по шкафчикам.       Вернулись из магазина, значит. Купили Роме домой продуктов, значит. Роме, который питается одними полуфабрикатами и дай бог сходит в какой-нибудь недорогой ресторан народной Крадийской кухни, чтобы нормально поесть. Роме, который с деланным спокойствием поглядывает на Серёжу, пока тот, натянув на себя его фартук, моет его посуду, убирается на его кухне, так при этом ещё и ставит через какое-то время на стол любимое мороженое его брата и заваривает кофе его лучшей подруге.       Что он себе возомнил? Может вот так просто приходить, вести себя как заботливая мама, и никто ему за это слова плохого не скажет? Так Рома ему всё это ещё и позволяет?! Так Алекс ещё и всем доволен?!       — Давай помогу, — вдруг говорит Серёжа, подскочив к Роме сразу же, когда тому приходится тянуться к высоким полкам. — У тебя рука болит, не стоит напрягаться.       Женя держит себя в руках.       — Не стоит, — мягко отвечает Рома, — у нас разница в росте два сантиметра, и ты ниже. Я сам дотянусь.       Держит себя в руках.       — Я же вижу, что тебе больно тянуться, — забрав из рук Ромы два пакета с рисом, замечает Серёжа и вместо него ставит их на полку, мгновенно закрывая шкафчик. — Потом научу тебя правильно его готовить, хорошо?       Рома послушно отходит в сторону и улыбается ему. Так розово-слащаво улыбается, что от этого вида хочется выбежать в туалет и засунуть себе два пальца в рот.       Держит.       — Тебе бандаж(1) не натирает? Давай поправлю, — Серёжа подходит к её Роме непозволительно близко, встаёт за спиной и немного ослабляет петлю, перетягивая её с шеи слегка на плечо. — Вот так-то лучше.       Себя.       — Спасибо, — Рома разворачивается к нему, одной рукой поправляет воротник Серёжиной рубашки и отходит на шаг назад. — Ты уверен, что не пойдёшь сегодня в университет? Нельзя пропускать пары.       В руках.       — Не переживай об этом, — Серёжа смеётся как-то слишком приторно, разглаживая складки на фартуке. — Я же знаю, что если уйду, то ты понесёшься вслед за мной, чтобы не пропускать учёбу. Посиди ещё пару дней дома, ладно? Тебе после сотрясения мозга нельзя напрягаться. Отдохни лучше, а потом уже...       — Всё! — вскочив с места, Женя бьёт обеими руками по столу и, отпихнув кресло ногой, тяжёлым шагом направляется в спальню. — Мне нужно собрать вещи! Вечером поезд!       Выбежав с кухни, Женя захлопывает за собой дверь. Резко становится тихо, даже Вермонт отрывается от своей любимой игрушки-пищалки в виде жёлтой косточки.       Серёжа крупно вздрагивает, смотрит растерянно то на дверь, то на Рому, а потом поджимает губы и как-то слишком грустно тупит взгляд в пол, перебирая пальцы, на которых виднеется то самое кольцо, которое Рома уже успел ему вернуть.       От этого печального взгляда у Ромы аж что-то в груди сжимается.       Он косится на Алекса, который не выглядит удивлённым, спокойно продолжая писать что-то в тетради. Он тихо говорит с кем-то по телефону, плечом прижав гаджет к уху, на солэанском.       Тяжело вздохнув, Ромка поправляет бандаж, гладит испугавшегося Вермонта и давит из себя улыбку.       — Может, вы с Алексом выгуляете его? Я так устал, не хочу никуда идти. — боковым зрением Рома замечает, как младший брат вскидывает голову и удивлённо смотрит на него. Пока Серёжа не видит, он быстро подмигивает Алексу, и тот, сразу поняв, почему он решил выгнать его с Серёжей из дома на какое-то время, активно кивает и откладывает тетради в сторону, быстро прощаясь с кем-то по телефону. — Сходите в парк. Купите мороженого, я дам денег. Алекс покажет тебе небольшую поляну, где растёт много цветов, хорошо? Он думает поступать на графический дизайн или музыкальное направление. У тебя ведь есть друзья с этих факультетов, да? Расскажешь ему, что да как. Может, так ему будет легче определиться.       Серёжа тут же оживляется. Непонятно, что его так порадовало: красивые цветы или возможность помочь его младшему брату, но он моментально стягивает с себя фартук и улыбается Алексу.       Натянув на Вермонта поводок, он хватает Алекса под руку и ярко-ярко ему улыбается. Алекс не отталкивает его так, как обычно отталкивает Варвару, когда она неожиданно хватает его. Наоборот, он тоже улыбается и берёт с полки в прихожей дог-фрисби(2) и бутылочку с водой на случай, если Вермонту захочется пить. Рома пытается впихнуть Серёже в карман его рубашки пару купюр, но тот отмахивается, говоря, что сам заплатит за мороженое. Помахав Роме рукой, Серёжа улыбается ему в последний раз и скрывается за дверьми, которые Рома даже не закрывает на замок. Зачем? Всё равно ведь скоро вернуться.       Когда в квартире вновь становится тихо, Рома тяжело вздыхает, опустив руки. Точнее, только одну руку, потому что вторая плотно прижата к его груди. Гипс и правда оказался очень тяжёлым, а железные спицы, вставленные в руку, чтобы помочь кости срастись, ничуть не упрощают ситуацию.       Прислушавшись, Рома понимает, что Серёжа вместе с Алексом уже спустились по лестнице. По подъезду звучит громкий хлопок железной двери. Ушли. Можно действовать.       Тихо постучав в дверь спальни, непонятно зачем, правда, ведь это его квартира, Ромка заглядывает внутрь. Там, на краю кровати, напротив открытого настежь окна, спиной к двери сидит Женя. Немного привстав, она выглядывает из-за стоящих на подоконнике вазонов, которые принёс сюда Серёжа, чтобы посмотреть на заворачивающих за угол Алекса и... чёрта на курьих ножках. Те что-то активно обсуждают, пока довольный Вермонт идёт рядом.       Заметив чужое присутствие, Женя лениво поворачивается к Роме и хмурится. В её руках сигарета. Не из пачки, которую купил Серёжа. Из пачки Ромы, которая лежит на подоконнике.       — Почему с ними не пошёл? — устало, с какой-то обидой и даже горечью в голосе спрашивает Женя, глядя на него со сведёнными к переносице бровями.       — А ты как думаешь? — произносит Ромка, прикрыв за собой дверь.       Женя прыскает со смеху, да вот только это звучит никак не весело, а наоборот, грустно.       — Ты мог бы просто пойти с ними гулять. Зачем остался? — она крутит сигарету в руках, глядя на дым, разливающийся тонкой струйкой по воздуху.       — Потому что ты здесь, — тихо отвечает Рома, присаживаясь рядом.       Женя косится на него, но не отсаживается. Рома ведь знает, что она не может на него злиться. Знает, и активно этим пользуется.       — Почему ты позволяешь ему это? — вдруг спрашивает она.       Какое-то время Ромка молчит, не зная, что ответить. Он мог бы сказать, что не понимает, о чём она, но он понимает. Ещё как понимает.       Но всё равно говорит:       — Что позволяю?       — Быть рядом, — Женя резко поворачивает голову, смотрит с вызовом.       Ромка тихо смеётся.       — Потому что я хочу этого.       Женя фыркает. Отвернувшись, она глубоко затягивается сигаретой и протягивает Роме пачку. Тот также закуривает, пододвигает к ней пепельницу и вручает ещё одну сигарету.       На улице светло. Птицы поют, цветы благоухают, люди ходят туда-сюда. Небо чистое-чистое, без единого облачка. Казалось бы, это должно внушать спокойствие и умиротворение, но Жене, кажется, это совсем не нравится.       — Не стоило давать ему твой адрес, — хрипит она, не до конца выдохнув дым.       — Я не давал ему адрес. Просто в один день ему пришлось тащить мою полумёртвую тушу домой, и теперь он знает, где я живу, — пытаясь развеять обстановку, говорит Рома.       Это работает. Женя тихо смеётся, прикрыв рот рукой.       — Да я не об этом, — она тяжело вздыхает. — Ты же знаешь, что не стоит с ним связываться.       — Почему? — косит под дурачка Ромка.       — Потому что он снова сделает тебе больно! — возмущённо восклицает Женя. Рома что, не понимает? Совсем ничего? Опять двадцать пять, одни и те же грабли!       Рома давит фальшивую улыбку, затягивается дымом и выпускает его с тяжёлым вздохом.       — Ничего такого не происходит. Он просто заботится обо мне, вот и всё. Я ему совсем не нравлюсь.       — Скажи честно, ты идиот? — Женя зло на него смотрит. — Нет, не так. Ты долбаёб. Самый настоящий. И это не вопрос. Он носится с тобой, как с ребёнком. Я ему ещё вчера сказала, что сама позабочусь о тебе, а он всё равно позвонил Алексу, чтобы он его утром пустил и поесть нам приготовил. Вообще понять не могу, чем он его так очаровал. И тебя тоже. У вас это семейное, что ли? На всяких долбаëбов засматриваться.       Рома смеётся во весь голос.       — Да, — сквозь смех хрюкает Ромка, чем заставляет Женю нехотя улыбнуться, — это передаётся вместе с фамилией «Винниамин».       Не успевает Рома докурить первую сигарету, как Женя тянется за третьей.       — Вот скажи мне, — начинает она, — чем он так тебя привлекает? Ты же до него на блондинов даже не заглядывался.       — А как же Ярослав? — вспоминает Рома.       — Вот после него и не заглядывался, — ворчит Женя. — Так что?       Рома откидывается спиной на каркас кровати, предварительно подпихнув под себя подушку. Смотрит как-то мечтательно на стоящие на подоконнике вазоны, которые Серёжа уже успел полить сегодня утром, и улыбается чему-то.       — Его глаза. Его улыбка. Его прекрасные волосы. Его голос. Его спокойствие. Его любовь к котам, даже несмотря на то, что я собачник. Его характер. Его забота. Его ум. Его юмор. Его нежность. Его доброта. Его глупо выглядящая одежда. Его любовь к цветам, на которые у меня аллергия. Его внимательность. Его трудолюбие. Еда, которую он готовит. Его личность. Его... душа, — Рома вздыхает. Чем больше он об этом говорит, тем тяжелее становится камень глубоко в сердце. — Он идеален.       Женя фыркает.       — Нихрена он не идеальный, — чересчур громко, на грани с криком говорит она. — Глупый, прилипчивый, раздражающий и слишком... слишком.       Рома поджимает губы.       — Скажи мне честно, — неожиданно резко начинает она, — ты рассказывал ему про изнасилование?       Рома резко вскидывает голову и смотрит на неё шокированно. С чего бы она вдруг поднимала эту тему?       Они не говорят об этом. Никогда. Даже если очень хочется, они не поднимают эту тему. Рома давно для себя решил, что не хочет говорить об этом, не хочет думать, не хочет вспоминать.       Это из-за того, что он сказал про Ярослава? Или, может, Алекс успел рассказать о том, что было в больнице?       — Ну, — внутри всё сжимается. Он нервно смеётся, приобнимая себя за плечи, — по факту это не было изнасилованием.       — В тебя буквально засунули термос, после того как вылили кипяток. Это ты называешь «не изнасилование»? — бормочет Женя, зная, что поднимает не лучшую тему для разговора.       Рома кривится, сжимается и подтягивает к себе ноги. Спрятав голову в коленях, он стискивает зубы. Ну зачем об этом вспоминать?       — Ну ладно, возможно, частично, — хрипит он.       Женя смотрит с подозрением.       — Дай угадаю, ты не рассказывал об этом психологу, — Рома протяжно мычит. — И даже не написал об этом в дневнике.       — Я ничего психологу не рассказывал, — говорит Рома совсем тихо, а дальше почти шепчет: — И в дневнике я... упустил такие детали. Я написал только о том, как меня облапали, а о том, что они... Я не писал об этом.       — Ты даже в личном дневнике не можешь быть откровенным? Даже с самим собой? — с жалостью в голосе спрашивает Женя, подсаживаясь чуть ближе, чтобы заглянуть в его душу.       Ромка поднимает голову и смотрит глазами, полными забытой, нет, запертой глубоко внутри на замок боли.       — Я никогда не могу быть достаточно откровенным, — с натянутой улыбкой хрипит он.       Женя вглядывается в его глаза, пытаясь найти ответы на мучающие её вопросы. Но видит только собственное отражение во влажных зеньках.       Рома поджимает губы, сглатывает, крепко и до боли сжимает здоровой рукой своё бедро. Он пытается хоть как-то привести себя в чувства, вынудить боль из сердца перейти в сжатое пальцами бедро, но ничего не получается. У него никогда не получается заставить себя избавиться от душевной боли через физическую. Иногда он даже завидует людям, которые могут хоть ненадолго облегчить душу через порезы на теле. У него это никогда не получится.       Женя подсаживается ближе, оглаживает его вздрагивающие плечи, потом щёки, на которых играют желваки, и в итоге отодвигает его ноги в стороны, чтобы обнять и прижать к себе покрепче.       Изнасилование — это глупо. Почти во всех книгах, которые читал Рома, есть хотя бы один персонаж, переживший сексуальное насилие. Это может быть как парень, так и девушка, пол совершенно не важен. Эту тему пихают в книги и фильмы так же часто, как и проблемы в семье. Поэтому изнасилование — это глупо. Из-за этого он чувствует себя каким-то странным, каким-то по-плохому необычным и каким-то не таким, как другие.       Но разве об этом писали бы так часто, если бы эта проблема редко встречалась в реальной жизни? Да, возможно, иногда бесит, когда это буквально везде, но было бы оно везде, если бы это не являлось жизнью?       — Наверное, я асексуал, — вдруг говорит Рома Жене куда-то в плечо.       Она прижимает его к себе в объятьях и гладит по голове. Раскачивает немного из стороны в сторону, почти что убаюкивает. Детям это помогает успокоиться, почувствовать себя в безопасности. Взрослым детям тоже.       — Рома, — мягко начинает Женя, не прекращая укачивать его, — асексуалы не чувствуют сексуального влечения в принципе. А ты... до инцидента постоянно писал мне о том, какие парни сексуальные. Ты не асексуал, тебе просто нужно к психологу.       Рома грустно хмыкает.       — Да... Да, ты права, — выдыхает он. — Ты всегда права.       — Так он знает или нет? — Женя не уточняет, о ком она, но этого и не нужно. Рома и так всё понимает.       Отстранившись, он протирает лицо руками и садиться ровно. Проморгавшись, он бросает до этого крепко сжатый в руке окурок в пепельницу и переползает обратно на край кровати. Они здесь уже долго сидят, да? Скоро должны вернуться Серёжа и Алекс. Ну и его любимый Вермонт вместе с ними, конечно же.       — Я... Нет. Нет, он не знает, — непонятно зачем, но Рома кивает самому себе, как будто пытается убедиться в правдивости своих слов. — В смысле... я рассказывал ему, что со мной кое-что случилось, но не говорил прямо. Думаю, он и сам обо всём догадался.       — А про шрам на шее? — осторожно спрашивает Женя, внимательно наблюдая за каждым его действием, чтобы быть уверенной, что всё в порядке. — Ты рассказывал?       — Нет. Я более чем уверен, что он знает, в чём причина, — Рома опускает взгляд, протирает рукой тусклый шрам на шее и тут же отдёргивает руку, как будто ошпарился.       — Ну, конечно, — фыркает Женя, — он же и есть причина.       Она возвращается в своё привычное состояние. Поправляет немного растрепавшиеся густые волосы, оглядывает маникюр и скрещивает руки на груди.       Рома смотрит выжидающе, не зная, стоит говорить или нет. Наверное, не стоит.       Но он всё равно говорит.       — Не он был причиной, — сказал как отрезал Ромка, сразу же поднимаясь с кровати, чтобы не видеть выражение лица подруги.       Та тут же реагирует. Вскакивает следом, и Рома буквально затылком чувствует, насколько шокированно она на него смотрит.       — Как не он? — редко можно услышать в её голосе такое удивление. Незлое, без агрессии и ненависти. Просто удивление. Такое удивление, когда ты узнаешь, что долго в чём-то ошибался. — Я... я всё это время думала, что...       Входная дверь открывается, и через всю квартиру Вермонт уже несётся к ним. Настежь открыв до этого прикрытую дверь спальни, он буквально залетает в комнату и прыгает на Рому, готовясь вылизывать его лицо. Успел соскучиться.       Рома смеётся, даже несмотря на резкую боль в руке, которую случайно зацепил Вермонт. Сотрясение мозга не прошло бесследно, так что голова гудит с самого утра, а ночью его снова тянуло блевать. Тошнота не проходит, остаётся лёгким отголоском где-то под горлом. Но если Вермонт рядом, всё хорошо. Если Вермонт рядом, Рома не чувствует себя одиноко даже в комнате, наполненной людьми.       — Соскучился? — сквозь смех говорит Рома, обращаясь к любимой собаке. Он обнимает его одной рукой, присаживается на корточки, чтобы тот не снёс его своей тушей с ног, и так плохо держащих тело, и подставляет лицо под шершавый язык. — Я тоже соскучился, мой хороший!       Вермонт стучит лапой два раза.       Рома делает вид, что не замечает резко метнувшихся на него трёх пар глаз после этого простого жеста. Вид, что он не знает, что значит это постукивание, он тоже делает.