Ложное Чувство Любви

      (Евгеша): Я знаю, что ты в университете.       Рома стонет от безысходности, оглядывается по сторонам и, пока никто не видит, быстро печатает ответ.       (Винниамин): Неправда.       (Евгеша): Неправда, что я знаю, или неправда, что ты в университете?       (Винниамин): И то, и другое.       Ответ приходит незамедлительно.       (Евгеша): Скинь селфи.       Вот же умная баба. Ты ей «нет», а она «докажи». Ну и что теперь делать?       (Винниамин): Я не могу.       (Евгеша): Почему?       Снова оглянувшись по сторонам, Ромка замечает, что преподаватель наконец-то уткнулся в какую-то стопку бумаг. Всё нормально, можно не бояться. Не то чтобы их ругали за телефоны на парах, вовсе нет. Но если тот увидит, что Рома вместо учёбы с кем-то переписывается, к нему как минимум потеряют уважение. А уважения Рома добивался долго. Очень долго.       Думать долго не пришлось.       (Винниамин): Я голый.       Какое-то время Женя молчит. Ничего не пишет, просто просматривает сообщение. Рома даже начинает паниковать в какой-то момент, перечитывает то, что только что написал, чтобы убедиться, что напечатал то, что хотел, но Женя в итоге отвечает.       (Евгеша): М-м-м.       (Евгеша): Ага, хорошо.       (Евгеша): Долго думал?       (Евгеша): Если ты правда сейчас голый и только из-за этого отказываешься скидывать мне селфи, то я вообще-то очень оскорблена. Оскорблена больше, чем если бы ты меня не послушал и всё-таки пошёл в университет. Я кучу раз видела тебя в чём мать родила, а теперь ты мне говоришь: «Нет, я голый»?       Рома цокает языком, чем сразу же привлекает к себе внимание. Несколько студентов оборачиваются в его сторону. Ну и чего вы пялитесь, придурки? Это факультет журналистики! Здесь все цокают языком, когда что-то не получается. Может, у него просто мысль ушла, ничего такого. Лучше бы уткнулись рожей в свои экраны и бумаги, а то зырят, глаза пузырят, будто им заняться больше нечем.       Бросив хмурый взгляд на сидящую рядом девушку, заглядывающую в его телефон, Ромка прячет мобильный под стол. Печатать одной рукой неудобно, но не так неудобно, как на ноутбуке. Тут хотя бы одним указательным пальцем можно обойтись, а вот писать статью на клавиатуре, где иногда приходится одновременно зажимать находящиеся в разных углах клавиши одной только правой рукой, почти нереально.       (Винниамин): Ладно, я в университете.       Читает. Молчит. Печатает.       (Евгеша): Ты ахуел?       А чего ещё можно было ожидать?       (Евгеша): Так и знала, что не нужно было уезжать. Ты ж идиот, совсем о себе не заботишься!       (Евгеша): Тебе очень повезло, что я решила оставить тебя на Алекса. Так бы ты сейчас у меня с кровати не вставал и таблетки жрал.       (Евгеша): Как приеду, голову тебе откручу.       Больше Женя ничего не пишет, просто выходит из сети. Рома присылает ей стикер с грустной собакой. Что ещё можно написать, у него придумать не получается, а часики тикают.       По счастливой случайности звонок звенит именно в тот момент, когда Рома возвращается к статье. Ну прекрасно! Теперь ему придётся доделывать её дома! Нет, ему, конечно, и так пришлось бы доделывать её дома, но он даже половину не написал! Придётся звать Алекса, чтобы помогал ему тыкать по клавишам, до которых сам Рома не дотягивается.       Позабыв о том, что в кафедре вообще-то ещё есть люди, Рома истошно стонет и падает лицом на клавиатуру. Студенты оглядываются на него и смотрят так, словно он какой-то душевнобольной. Глупые солэанцы! Не видят, что ли? Он тут, между прочим, страдает!       — Жуй, — приказным тоном звучит откуда-то сверху. — Серёжа передал.       Рома поднимает голову и видит перед собой недовольное лицо Варвары. В её руках огромная куча бумаг формата А2, на голове вместо волос — птичье гнездо, а на щеках высохшая краска. Она даже не сняла с себя фартук, с которого краска капала прямо на пол. Похоже, у неё окончание учебного года тоже не очень хорошо складывается.       — Что это? — хрипло спрашивает Рома, глядя на бумажный пакет перед собой.       — Он сказал, что там какая-то выпечка. Володя звонил мне в пять утра и жаловался, что Серёжа оккупировал общую кухню и теперь гремит там какой-то посудой. Не уверена, жив ли твой ненаглядный ещё, или его убили невыспавшиеся студенты, — Варвара пожимает плечами. — Идём, проведу тебя до выхода. Алекс уже ждёт.       — Он не «мой ненаглядный», — шипит Рома, кривляется и максимально пискляво цитирует Варвару, пока складывает тетради в рюкзак. — И что ты тут вообще забыла? У тебя только что была пара в другом корпусе.       — С конца четвёртой пары уже шесть минут прошло. Я пришла, а ты лицом в стол лежишь. Ну, или в клавиатуру. Не столь важно, — почти как робот тараторит Варвара, наблюдая за попытками Ромы придержать скатывающийся вниз со стула рюкзак коленом. — Поешь обязательно. Если не поешь, я приду к тебе домой с толпой, и мы все будем готовить на твоей кухне, чтобы впихнуть в тебя потом добрую половину из того, что смогут сварганить первокурсники.       — Спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — Рома специально, чтобы это было заметно, фальшиво улыбается ей и закидывает на плечо рюкзак. Бандаж очень мешает, и Серёжа даже предлагал ему сходить поискать подходящую сумку через плечо в каком-то магазине, чтобы было удобнее, но Рома тактично отказался. Он этот рюкзак с шестого класса носит и сейчас будет. — Иди, куда шла, Варя. Я сам до выхода дойду.       Варвара закатывает глаза и уходить никуда не спешит. Видимо, сегодня у неё и правда не самый лучший день.       — Бегу и падаю, — тянет она с улыбкой, но в глазах ярость. — Раз уж ты такой самостоятельный, сам ходить можешь, тебе не составит труда дойти до общего двора.       Она хватает его под руку, да так, что Ромка чуть ли не падает, еле устояв на ногах.       — Идём! — восклицает она, когда уже тащит его к дверям. — Кое-кто хочет тебя видеть!       Ромка даже не успевает ничего сказать, как мимо глаз уже проносятся двери и коридоры. Пару раз он даже чихает, из-за того что некоторые студенты, посчитав сегодняшний день очень подходящим для романтики, носятся с букетами цветов. Кто вообще так делает? Сегодня нет никакого праздника, да и до дня святого Валентина ещё далеко, а они вон ходят, цветы друг другу дарят. Может, сегодня какой-то особый солэанский день?       Лямка рюкзака сползает вниз, но Ромка даже не может её поправить. Приходится вскидывать плечо, чтобы та переползла ближе к шее. Но нет, в итоге она всё-таки сползает к локтю и тянет Рому вслед за упавшим рюкзаком.       Варвара резко останавливается, когда чувствует, что друг куда-то нагнулся. Обернувшись, она громко вдыхает через нос, буквально испепеляя его взглядом. Рома сидит на корточках, пытаясь забросить рюкзак обратно на плечо.       — Рома-а-а, — звучит предостерегающе..       Она даже открывает рот, чтобы ещё что-то сказать, но вовремя замолкает. Знает, что Рома не виноват в своей беспомощности. Знает, что рюкзак его упал именно из-за неё.       Тяжело вздохнув, Варвара запихивает папки и бумаги под подмышку, зажимает покрепче и опускается к Роме. Она помогает ему подняться, подтягивает лямку рюкзака повыше и даже распускает вторую, до этого свободно свисающую, чтобы протянуть её под бандажом. Когда рюкзак Ромы наконец-то висит на обоих плечах, она снова вздыхает и идёт дальше. Теперь уже под руку не хватает, просто идёт, зная, что Рома двинется следом. Он даже ничего не говорит. Ну а что ему говорить? «Спасибо»? Обойдётся.       Спрашивать, куда же Варвара его ведёт, да ещё и так спешит, Рома не собирается. Она сейчас выглядит слишком злой, особенно для человека, который едва ли дотягивает до его плеча. Но её рост и довольно хрупкое телосложение не уменьшают ту ауру, которая словно чёрный дым кружит вокруг неё. Рома Варвару такой злой ещё, наверное, никогда не видел.       Когда они выходят на улицу, студентов во дворе пруд пруди. Туда-сюда носятся люди с рюкзаками, сумками, чехлами для ноутбуков, тубусами с какими-то чертежами, музыкальными инструментами, костюмами и так далее, и так далее. На улице творится настоящий хаос!       Ну а как иначе? Сессия закончилась, но учёба-то нет. Ромка не уверен, как это работает в других местах, но здесь, если не во всей Солэа, так в Сиегле точно, студентов мучают до посинения. Сессию закрыл? Молодец, получай-ка ещё пару индивидуальных заданий! Вы вот, актёрушки, вместе с музыкантами концерт к концу года ставьте, а вы, несчастные дизайнеры и художники, давайте-ка выставку своих работ. Журналисты? А что журналисты? Ну напишите пару-тройку статей, поснимайте репортажи там. Что вам ещё делать-то? Ах, не хочешь ты, Ромка, репортажи снимать? Тогда пиши статьи за троих! И что, что рука сломана? Справишься как-нибудь.       — Рома-Рома, как ты так умудрился, а? — слышится откуда-то из толпы. — Володя мне, конечно, рассказывал, но я не думал, что всё настолько серьёзно!       Варвара резко останавливается, и плетущийся вслед за ней Рома, не успев среагировать, врезается ей в спину. Та резко оборачивается, смотрит свирепо, но тут же успокаивается, когда выглядывает кого-то за спиной Ромы.       — Ваня! Ты что тут забыл? — восклицает Варвара, тут же расплываясь в улыбке.       Рома даже успевает обидеться и губы надуть. Значит, Ване она улыбается, а в него искрами из глаз стреляет? Вот так она его ценит, ага, всё понятно с ней.       Обернувшись, Рома видит Ваню. Он вместо обычной зелёной клетчатой рубашки, которую носит каждый божий день, стоит в строгом костюме. В руках его чехол для скрипки, за спиной гитара, а в папке — ноты.       — Музыкальное сопровождение для спектакля мы с Даней отрепетировали, зачёт мне автоматом поставили, но от игры в оркестре не освободили. Ходил вот на генеральную репетицию, — он говорит это с улыбкой так, словно происходящий вокруг кошмар его совершенно не тяготит. Но потом он переводит взгляд с Варвары на Рому, и веселье тут же пропадает с его лица, сменяясь каким-то виноватым видом. — Ты прости, что так получилось, Ром. Декан как узнал, так его разу от занятий отстранили. Думают вот в спектакле его на кого-нибудь другого менять. Но ты не переживай! Если и поменяют, я новенького быстро в курс дела введу, и всё нормально будет. Новый куратор сказала, что поможет если что. Эх, тяжко же без тебя, конечно... Ты хотя бы перерывы разрешал делать, а эта гоняет нас, как псов дворовых. У меня все пальцы уже в мозолях.       — Всё нормально, не переживай об этом, — сразу же пытается уверить его Рома. Ваня ведь ни в чём не виноват! Чего ему извиняться? Не виноват же он, что ему такой брат достался. Хотя... глядя на его совершенно идентичное Даниному лицо, Рома ловит себя на том, что кулак всё-таки сжимается, за что ему очень и очень стыдно. — Уже ничего не болит совсем...       — Да, я вижу, — в его тоне слышится явный сарказм. — Тебя лицом как будто по асфальту покатали. Рука вон сломана. Ещё и по голове тебя ударили, мне Володя рассказывал. Ну ничего, друг, всё будет хорошо. Как заживёт всё, поедем мы летом на море, хорошо?       Ваня слабо хлопает его по плечу, чтобы случайно не сделать больно. Рома на это лишь слабо улыбается и отказываться от поездки на море не спешит. Может, даже Алекса получится с собой взять. Хотя нет, Алекс ведь не плавает...       — То, что ты с репетиции возвращаешься, это я поняла. А гитара тебе зачем? — вставляет свои пять копеек Варвара, разглядывая Ваню с головы до ног.       Тот тут же оживляется. Губы его снова расплываются в улыбке, а глаза сверкают.       — Ой, так это ж я для Ромчика принёс! — на радостях чуть ли не кричит он, стягивая с себя чехол с гитарой. — Подумал вот, нужно как-то вину загладить. Что Роме дарить, я не знал, у Серёжи спросил. Он сказал мне, что ты брату давно хотел гитару подарить, так как его старую в метро украли. Решил попросить родителей, чтобы в своём музыкальном магазине что-нибудь подобрали. Они ж музыканты у меня, но папу из-за проблем со слухом играть больше на сцену не пускают, поэтому они решили своё дело открыть. Я хотел, чтобы выбрали какую-нибудь хорошую. Эта электроакустическая(1) к комбоусилителю(2) подключается. Не прям Роме подарок, конечно, но, я надеюсь, тоже неплохо...       У Ромы аж глаза из орбит повыкатывались.       — Гитару? Мне? Моему брату?! — не скрывая шока, воскликнул он. — Вань, да не надо было... Это же не твоя вина в конце концов.       — Надо, надо! — запротестовал Ваня, впихивая гитару в его правую руку. — Тем более родители сами предложили какую-то подороже выбрать. Деньги ты за лечение не возьмёшь, я уверен. А вот гитара — неплохая альтернатива! Ну, по крайней мере, я хотел бы так думать...       Он как-то замялся под конец, голову опустил и снова начал выглядеть уж слишком виноватым.       Роме его даже жалко стало. Не в первый раз уже, наверное, за брата извиняться приходится. Так они же ещё и близнецы! Когда они помладше были, и внешность Дани ещё не успела потерпеть настолько сильных изменений, их, скорее всего, часто путали. Рома даже представил, как маленький Ваня получает за своего брата от каких-то хулиганов, которым не может доказать, что в драку с ними влез не он, а его непутёвый близнец.       Тяжело представить, какого это, когда тебя судят только по тому, как ведёт себя твой родственник. Рома не раз замечал, как некоторые косятся на Ваню. Он даже у Серёжи спрашивал, чего это на него люди так реагируют, он-то Роме и рассказал, что Ваню не особо любят из-за того, что Даня вытворяет. Неудивительно, что у людей складывается такое мнение. Рома ведь отца Вани видел, и хороший мужик он на самом деле. Да и мама, судя по рассказам, у них неплохая. Чего ж тогда Даня таким... необычным вырос? Может, у него какое-то психическое расстройство, из-за которого он так себя ведёт? Не могли же родители воспитать одного сына нормальным, а второго... вот таким.       Рома с Алексом тоже были очень похожи. Чем дольше Алекс был на гормонотерапии, тем больше Рома находил в них сходств. Иногда казалось, что он не на младшего брата смотрит, а в зеркало. Они всегда были очень похожи внешне, а после того как Алекс начал принимать тестостерон, и вовсе одинаковыми стали. С каждым днём они становились похожими всё больше и больше, а если рядом с Алексом Ромину фотографию трёхлетней давности поставить, так Рому вообще от него не отличить. И телосложение стало похожим, и лицо, и даже голос теперь меньше отличается.       Вот только характер был у них совсем разный. Иногда Рома даже жалел, что со временем стал превращаться в двенадцатилетнюю версию Алекса. Он же, наоборот, должен был подавать пример, показать Алексу, что выстраивать вокруг себя эти стены из грубости и агрессии вовсе не обязательно, а в итоге стал точно таким же.       Возможно, если бы Рома смог лучше себя контролировать, то и Алексу бы куда спокойнее стало. Может быть, Алекс мог бы стать обычным ребёнком, каким был Рома в своё время.       Боже, он рассуждает как самый настоящий дед.       — Ваня, — осторожно начинает Рома, чем вынуждает того поднять голову, — если ты и твои родители переживаете из-за того, что я напишу на Даню заявление, то не стоит. Мне не нужны извинения и подачки, всё правда нормально. Я не собираюсь...       Портить ему жизнь. Заставлять отвечать перед законом.       А не отвечал ли Даня перед законом раньше? Это ведь явно не первый такой случай.       А не испорчена ли его жизнь уже? А не испортил ли он её сам?       А не испортил ли Рома свою жизнь сам?       Легко винить кого-то другого. Куда сложнее признать, что виноват на самом деле ты.       Ваня смотрит спокойно. Он внимательно слушает, ждёт, пока Рома закончит, но в итоге не выдерживает и перебивает:       — Знаешь, Ром, — начинает он, но тут же замолкает. Он смотрит куда-то в сторону, потом поднимает глаза к небу и о чём-то думает. В итоге он тяжело вздыхает, снова смотрит Роме прямо в глаза, и говорит: — если честно, мне даже хочется, чтобы ты написал на него заявление.       Рома впадает в ступор.       Что ему на это отвечать? Что раз уж Ваня просит, он правда пойдёт и напишет заявление? Он этого делать не будет. Не хочет заставлять там кого-то приносить извинения или получать денежную компенсацию. Ему откровенно лень этим всем заниматься, тем более сейчас. Он сам первый в драку полез, хотя знал, что травм избежать не получится. Раз уж сам полез, сам за это отвечать и будет.       — Так, ну всё, я побежал, — поправив пиджак, прежде чем Рома успевает что-то сказать, Ваня разворачивается и машет им рукой. На его лицо снова вернулась улыбка. — Удачи вам!       Как только он скрывается в толпе, Рома тяжело вздыхает. За подарок, конечно, приятно, но всё-таки как-то стыдно. Рома не хотел, чтобы на него тратились.       Покрепче ухватив гитару, он разворачивается к Варваре.       — Всё? Теперь я могу идти к Алексу? — с надеждой спрашивает он.       Варвара, скрестив руки на груди, постукивает пальцами по предплечью. Бумаги она прижимает к себе этими самыми скрещенными руками и смотрит как-то странно.       — Я же говорила, что нам нужно в общий двор. Ты чем слушал? Это разве общий двор? — она вскидывает одну бровь, а потом хватает его за руку и тащит в толпу. — Что мы здесь Ваню встретим, я не знала. Пошли, тебя кое-кто другой ждёт!       Сил на удивление у Ромы уже не хватает, поэтому он послушно идёт за ней.       Голова болит ужасно. Шея и плечо уже не первый час ноют из-за слишком тяжёлого для них груза, который он не сможет снять ещё как минимум месяц. Прописанные врачами лекарства он сегодня уже выпил, Женя напомнила. А вот обезболивающие он по собственной дурости дома забыл, теперь придётся еще пару часов мучиться.       Они протискиваются сквозь поток идущих в одном направлении людей. Те то и дело цепляют его за гипс, чем вызывают если не боль, то как минимум дискомфорт. Рома не знает, куда именно они направляются, но и знать не хочет. Единственное, что он сейчас желает — это домой да поскорее.       Когда дорога сужается, людей становится в разы меньше. Через какое-то время они выходят на аккуратно выложенную брусчатку, ведущую прямиком в общий двор. Рома вздыхает с облегчением и останавливается на пару секунд, чтобы отдышаться. Протискиваться сквозь толпу было до ужаса некомфортно, учитывая ещё то, что ему приходилось с двойной силой расталкивать людей гитарой, занявшей целую руку, чтобы Варвару не задевали. Её ж вообще не видно с таким ростом, задавят ещё.       Но в какой-то момент, когда, казалось бы, все препятствия остались позади, им преграждают дорогу. Серёжа.       — Куда это ты его ведёшь? — с ходу спрашивает он, строго глядя на Варвару.       Ромка глупо хлопает глазами. Они даже не виделись сегодня ещё, не успели... Хотелось поздороваться. Но, похоже, сейчас не подходящее для этого время.       — А ты что здесь делаешь?! — Варвара вздрагивает всем телом, даже отшатывается в сторону, ближе к Роме. — Ты же на работе должен быть!       Серёжа хмурится. Нет, он... он не просто хмурится. Серёжа... Серёжа злится!       — Решил взять сегодня вечернюю смену, а когда в общежитие шёл, встретил тут кое-кого, — Серёжа улыбается натянуто, фальшиво, но тут же возвращается к нахмуренным бровям и стиснутым зубам. — А ты что, решила время подгадать?       — Ничего я не решала! — защищается Варвара, глядя на него снизу вверх. — И вообще, Рома сам в праве решать, с кем ему видеться, а с кем — нет!       Серёжа смотрит на неё недовольно, на грани ярости. Поставив руки на бока, он бросает быстрый взгляд на Рому, да так, что тот аж дёргается от этого взора, но быстро переводит глаза на пыхтящую от злости Варвару.       — А он знает, к кому ты его ведёшь? — то ли шипит, то ли шепчет Серёжа, нагибаясь к ней.       — А ты что, следишь за ним, как бдящий стражник? — огрызается Варвара с не меньшим энтузиазмом.       Рома смотрит то на одну, то на другого. Его глаза бегают туда-сюда в панике. Он не понимает, что происходит, и даже предположить не может, из-за чего Серёжа и Варвара могли сцепиться, как кошка с собакой. Ему что, просто молча смотреть?       — Серёжа, — давит он, но его тут же перебивают.       — Не лезь, — рявкает Серёжа, даже не глядя на него.       У Ромы в груди всё сжимается. Он поджимает губы, не зная, как реагировать. С чего бы Серёжа так разговаривал с ним? Что Рома уже успел сделать?       Ромка наблюдает за тем, как они с Варварой продолжают спорить. Он просто стоит столбом, не зная, куда себя деть и что делать.       Они его просто... игнорируют. Не обращают внимание на его жалкие попытки вмешаться или хотя бы понять причину их набирающей обороты ссоры. Как будто его здесь нет. Как будто он пустое место.       Рома сжимает лямку на чехле гитары сильнее. Его начинают переполнять раздражение и неконтролируемая обида. Потому что его снова игнорируют, снова не рассказывают что-то и снова забывают о том, что он имеет право знать, если это касается и его тоже.       — Если Володя узнает... — продолжает Серёжа.       — Что, если он узнает?! — рявкает Варвава и, уже не выдерживая, бросает свои бумаги в сторону, вместо этого хватая Серёжу за воротник его рубашки, чтобы притянуть пониже и сравняться с ним. — Я имею право общаться с кем хочу, когда хочу! Он хочет извиниться!       — Ну и что, что он хочет извиниться?! — не выдерживает уже Серёжа, срываясь на самый настоящий крик. — Не строй тут из себя не пойми кого! Как будто ты не знаешь, почему Володя не хочет, чтобы мы с ним виделись!       Рома тоже не выдерживает.       Он резко разворачивается и, не говоря ни слова, идёт сторону общего двора. Какая разница? Всё равно они его не замечают.       Серёжа и Варвара резко замолкают и одновременно оборачиваются в сторону уверенно шагающего Ромы.       — Рома! — злость в голосе Серёжи сменяется лёгким испугом. — Прости! Не иди туда, пожалуйста! Оно тебе на надо!       Рома весь сжимается изнутри. Откуда Серёжа знает, что ему надо, а что не надо? Раз уж ничего не рассказывает, так пусть и не вмешивается!       Кто там такой страшный стоит, что Серёжа так яро его не пускает? Даня? Хочет вторую руку сломать? Ну так пусть ломает! Зачем за Варварой прятаться? Если хочет добить, так пусть добьëт. Рома ему как раз ещё пару зубов целой рукой успеет выбить, а сломанной, той, что в гипсе, постарается по голове ударить похлеще, чем его сраная гитара.       Но когда Рома заворачивает за угол и выходит в общий двор, к его удивлению, там стоит не Даня, а... Миша.       Тот, похоже, всё слышал. Иначе объяснить его понурый вид невозможно. Хотя... ладно, вполне возможно.       Заметив стоящего, как дуб посреди соснового леса, Рому, он тут же оживляется. Встаёт ровно, поправляет футболку и, наконец, неловко улыбается. Немного помедлив, он всё же решается и начинает двигаться в сторону Ромы.       Ого. Такого поворота событий Рома точно не ожидал.       — Привет, — чуть ли не заикаясь, здоровается тот, — как... твоя рука?       Рома смотрит на него в недоумении. И всё? Это то, чего так боялся Серёжа?       Оглянувшись через плечо, Рома видит готового сорваться с места Серёжу и крепко держащую его Варвару. Каким бы сильным, казалось бы, должен был быть Серёжа на фоне Варвары, Рома всё-таки знает, что удержать его на месте Варваре не составит труда. Возвращая внимание к Мише, Рома топчется на месте.       — Эм, ну... привет? — он пытается улыбнуться, но получается не очень. — Да вот, как видишь... в гипсе.       Ромка сглатывает, в то время как Миша неловко смеётся.       Ему стыдно. Стыдно за то, что он причиняет Мише боль. Точнее, уже причинил. Но оттого, что ему стыдно, менее противно не становится. Отвращение подкатывает к горлу, да так, что почти вызывает рвотный рефлекс. Но Рома держится. По крайней мере, пытается.       Он даже не понимает, почему так себя чувствует. Миша ведь не сделал ничего такого, просто в любви признался. Но Роме... Роме почему-то очень-очень противно. Противно настолько, что хочется развернуться и сбежать. Какой же он всё-таки трус.       — Я тут, как бы лучше выразиться... — только сейчас Рома замечает, что всё это время Миша прятал руки за спиной. Рома настораживается, не зная, чего ожидать, но зря переживает. Миша просто достаёт из-за спины огромный букет. — В общем, я хотел извиниться. Не знаю, любишь ли ты цветы, но... но мне показалось, что эти могут тебе понравиться. Они жёлтые.       Рома сжимает челюсти, пытаясь не показывать то, насколько ему дискомфортно.       Почему-то ему не нравится, что Миша знает о том, как сильно Рома любит жёлтый цвет. Почему-то Рома радуется, что Миша не знает, что у него аллергия. Значит, Миша знает о нём не так много. Это хорошо.       — Спасибо, но... — Рома сглатывает. Ну и что теперь делать? Ладно, будь что будет, — у меня аллергия.       Рома осторожно отодвигает цветы подальше, чуть ли не кривясь, пока смотрит на них.       Миша удивлённо ойкает, а потом прячет цветы обратно за спину. Неловкая, но всё же улыбка окончательно сходит с его лица. Теперь он выглядит виновато и, судя по наблюдениям, начинает паниковать.       — Прости, я... я не знал... — мямлит он, из-за чего Роме становится ещё противнее. Он не хочет его видеть. Не хочет. — Я просто подумал... подумал, что...       — Ты мне не нравишься, Миш, — наконец-то говорит он, отрицательно махая головой. — Не нравишься.       Фух! Сказал! Стоит признать, это было не так легко, как казалось. Но Рома должен был это сказать, он ведь не сделал этого в прошлый раз. Вместо этого он просто... упал в воду с загоревшейся из-за сигареты штаниной. Господи, оглядываясь назад, он понимает, насколько кинематографично это должно было выглядеть. Да по его жизни целый фильм можно снимать. Очень тупой. Который никто смотреть не будет.       — Мне... — через силу продолжает он, — нравится другой.       Сказал как отрезал. Браво, Рома, браво! Ничего лучше не придумал? Мало того, что отшил, так ещё и добил. Молодец! Мо-ло-дец! Где аплодисменты?       Миша впадает в ступор. Рома даже не знает, как это описать. Он просто... замирает на месте с пустыми стеклянными глазами. Такими глазами, которые бывают у людей, когда они теряют последнюю надежду.       — Это... Серёжа, да? — он неловко хихикает, не поднимая на него взгляд. — Я так... я так и думал. Да. Так и думал.       Он улыбается как-то горько, глядя на свисающий вниз букет. С цветов гортензии(3) плавно осыпается пара лепестков. Рома ненавидит гортензию.       Рома не отвечает. Нет нужды, Миша и сам всё понимает. Особенно учитывая то, что этот самый «другой» стоит не так уж и далеко и продолжает смотреть на Мишу убийственным взглядом.       Рома просто разворачивается и уходит. Не прощается, не уточняет, кого имел в виду. Просто уходит.       А потом резко останавливается.       Развернувшись, он уверенным шагом возвращается к Мише, встаёт вплотную и слишком эмоционально выпаливает:       — Знаешь, я передумал. Я могу их взять?       Миша хлопает глазами.       — Эм... да, конечно, — мямлит он, протягивая ему букет.       — Спасибо, — кратко благодарит его Рома, хватает букет и на всех парах несётся к Серёже и Варваре.       Варвара улыбается во все тридцать два зуба. Она чуть ли не прыгает от радости, когда видит, что Рома возвращается к ним с букетом в руках. Он более чем уверен, что Варвара удивлена тому, что Рома, который, на минуточку, аллергик, взял букет. Да вот только на гортензию не бывает аллергии. Но об этом знает только он да разбирающийся в цветах Серёжа.       А вот Серёжа, кажется, готов убивать. Он выглядит так, словно прямо сейчас набросится на этот букет и растопчет его, смешав с грязью. Но когда он замечает счастливую улыбку Ромы, то резко меняется в лице. Сначала на его лице читается удивление, потом замешательство и в итоге, как кажется Роме, неумолимая тоска. С чего бы ему тосковать?       Но Рома не обращает на это внимание. Вместо этого он осторожно кладёт гитару на землю, бесцеремонно залезает рукой в Варварину сумку, валяющуюся в куче испорченных бумаг, находит палитру акварели, плюёт на кисточку, чтобы смочить её, опускает её в фиолетовую краску и... брызгает акварелью на цветы. Много брызгает. Не жалеет прям.       У Варвары, кажется, отваливается челюсть. Окончательно. Безвозвратно.       Бросив кисточку в кучу бумаг, Рома поднимается на ноги, ведь до этого сидел на корточках, осматривает букет со всех сторон и, наконец, протягивает его Серёже.       — Смотри, теперь они фиолетовые, — Рома глупо тыкает букетом в грудь растерявшемуся Серёже, не прекращая улыбаться. — Ты же любишь гортензии? Знаю, что любишь. Знаю, что любишь, потому что у меня нет на них аллергии.       Серёжа берёт букет в руки, по которому стекает краска, и склоняет голову немного в сторону, недоумевая.       — Чт... что? — чуть ли не пищит он.       — Ну, фиолетовые, — тупо повторяет Рома. — Ты же любишь фиолетовый. А они жёлтые. Были. Теперь они фиолетовые.       Серёжа моргает несколько раз, корчит недоумевающую рожу и молчит. Варвара и слова произнести не может.       — Ну, я пошёл, — Рома вытирает запачкавшуюся руку об листы, продолжающие лежать на земле, и берёт гитару, — меня Алекс ждёт.       И уходит. Просто уходит. Уходит, пока Серёжа и Варвара смотрят ему вслед, не зная, стоит ли его окликнуть или хотя бы... Да ничего не стоит.       Пройдя пару десятков метров, Рома останавливается. Ставит гитару рядом с собой, осматривается по сторонам и начинает... орать. В голос. Спрятав лицо в единственной целой руке, он истошно стонет. Проходящие мимо люди оглядываются на него и смотрят, как на сумасшедшего, но ему всё равно. Пусть глазеют, ему-то какое дело?       Что это только что было? Он что, вообще поехавший?       Рома даёт самому себе пощёчину, чтобы привести себя в чувства и успокоить разбушевавшееся сердце. Сейчас не время для этого! Потом подумает о том, насколько он тупой, а сейчас его Алекс ждёт.       Когда Рома подходит к воротам, там и правда стоит Алекс. Слушает музыку в наушниках, которые купила ему Женя пару дней назад прямо перед отьездом, листает что-то в телефоне и постукивает ногой в такт песни. Подойдя чуть ближе, Рома замечает, что он даже что-то тихо напевает себе под нос. Учит новую песню, скорее всего.       — Привет, — первым здоровается Рома, когда понимает, что брат слишком сосредоточен на играющей в наушниках музыке.       Алекс вздрагивает. Подняв глаза на Рому, он быстро стягивает с себя наушники и прячет их в сумку. На шее ему не нравится носить, видите ли.       — На, — Рома протягивает ему гитару.       Алекс хлопает глазами. Сегодня все будут смотреть на Рому, как на идиота, да?       — Что... что это? — спрашивает Алекс, пока осматривает её со всех сторон.       — Гитара, — тупо отвечает Рома.       — Да я вижу, что гитара, — в голосе младшего брата всё ещё слышится недоумение.       — Подарок. Тебе. От моего друга. Бери. — Рома впихивает её в руки Алекса, хлопает его по плечу и залезает рукой в карман за сигаретой. Алекс послушно помогает ему поджечь её кончик зажигалкой.       — С-спасибо? — бормочет Алекс себе под нос. — Что-то случилось? Зачем ты меня позвал?       — Да, — кратко отвечает Рома, хватает его под руку и тащит в неизвестном направлении, — идём.       Алекс удивляется, но не отталкивает. Наоборот, прижимается поближе, приобнимает за плечо и плетётся следом.       — Куда? — даже как-то испуганно спрашивает он.       — Делать твою жизнь лучше.       «Делать твою жизнь лучше». Красиво звучит, правда? Но слишком пафосно. Рома мог бы использовать такую формулировку в одной из своих книг, но на деле это звучит слишком глупо.       Сделать жизнь Алекса лучше. Сделать его счастливым.       А как же Рома? Рома вот так просто откажется от того, за что так долго держался? Не хотел отпускать? Боялся отпускать?       Теперь будут проблемы. Теперь придётся платить за квартиру со следующего месяца, придётся платить за учёбу со следующего семестра, придётся... придётся забыть о том, что было так важно для него. Было таким родным или любимым, только своим и ничьим больше. Ну, разве что таким же родным и любимым, как для ещё нескольких десятков миллионов людей, но это уже от уровня патриотизма зависит.       Забыть о доме. Забыть о Крадии.       Они пришли в гражданский реестр(4) за пятнадцать минут до назначенного времени: слишком рано, чтобы не ждать, и слишком поздно, чтобы успеть сбежать. В здании было тихо, пахло пылью, бумагой и старым кондиционером. Рома держал в руке паспорт и какое-то странное ощущение в груди: то ли тревога, то ли гордость, то ли всë вместе.       Алекс не понимал, что происходит. Он принёс все нужные документы, как и просил Рома, но даже прочитав вывеску над дверью, всё равно не мог понять, что они здесь делают и что сейчас будут делать сидящие перед ними люди.       — Подходите, — позвал служащий, перекинув взгляд через очки.       В кабинете их было четверо: Рома с Алексом, чиновник и женщина, сжавшая в руках документы с глянцевыми уголками. Их, похоже, Ромин внешний вид совсем не смущает.       Все молчали. Потом позвали по именам. По старым именам.       Когда Рома наконец получил письмо с одобрением гражданства, всё казалось слишком просто. Пара подписей, несколько фраз о верности королю и конституции, и вот они с Алексом уже солэанцы. Официально.       Почти.       Глянув на Алекса, Рома встал. Перед ними положили два листа с текстом.       «Juro fidelidad al Rey y obediencia a la Constitución y a las leyes del Estado soleán(5).» выведено ровными, сверкающими буквами при свете падающего из окна солнца.       Алекс резко поднимает голову. Смотрит шокированно, как будто не верит. Сначала он начинает тихо хихикать, но когда на него странно косятся сидящие в строгих костюмах люди, он сразу замолкает. Смотрит только на лежащий перед ним лист бумаги, иногда поглядывает на брата, и Рома видит, что он чуть ли не прыгает от радости.       Рома мягко ему улыбается. Видеть Алекса настолько счастливым приятно. Ещё приятнее знать, что теперь брат наконец-то сможет жить спокойно.       Алекс больше не будет привязан к стране, о которой хотел забыть. Больше не будет привязан к старому имени, к старым документам и к старым-старым воспоминаниям, которые убивали его изнутри. Теперь Алекс наконец-то сможет вздохнуть полной грудью.       А Рома... а у Ромы трясутся руки. Он пытается скрыть это, сжимая и разжимая кулак, но то, как странно дёргается его залитая гипсом рука, скрыть не получается. Кажется, этого никто не замечает.       Рома прочитал вслух. Голос был твёрдым, но сердце билось, будто кто-то барабанил изнутри.       Главное — не выдавать страх. Главное — не отвлекаться. Главное говорить чётко и уверенно.       — Juro(6), — наконец закончил он.       Дождавшись брата, Алекс повторил всё то же самое. Рома заметил, как его тоже немного потряхивает от волнения. Пару раз он чуть не запнулся на слове, хотя разбирал текст лучше Ромы. Нервничает.       — Вы должны отказаться от предыдущего гражданства, — строго сказал служащий, вынимая из папки бланк. — Подпишите тут.       Алекс подписал первым. Схватив лежащую рядом ручку, он быстро вывел свою подпись в углу этой бесполезной, по мнению Ромы, бумажки и, отложив ручку в сторону, уставился на лист. Его глаза горели. Он был так счастлив, как не был ещё, наверное, никогда. Для Алекса это много значит. Для Ромы тоже.       Он взял ручку. Рука трясётся, но всё же стискивает пластиковый корпус крепко. Достаточно крепко, чтобы подпись вышла красивой, почти нефальшивой.       Он медлил. Раздумывал о том, что сейчас делает. Не совершает ли ошибку, не будет ли потом жалеть?       Это уже неважно. Слишком поздно думать.       А потом подписал. Бумажку. Не решение.       И это было всё. Ни фанфар, ни гимна. Только слово. Слово, которое сделало Рому другим. На бумаге — солэанцем. Внутри — кем-то между. Он ждал, что почувствует что-то великое. Облегчение, радость, может, стыд. Но ничего из этого не было.       Рома почувствовал только вес. Как будто кто-то положил в карман ещё один ключ от двери, которую ещё не открыл.       — Вам нужно отправить письмо в Крадийское консульство. Через месяц вы сможете забрать новые документы, — сказала женщина.       Больше никто ничего не говорил. Не говорил о том, какие сложности ждут их с Алексом, особенно Рому. Не говорил о том, как сказать об этом родителям. Не говорил о том, как теперь Роме справиться с тем, что он сделал только что собственными руками.       Они вышли из кабинета тихо. Прошли по коридору, вышли к дверям и, наконец покинув здание, оказались на «свободе». Как минимум для Ромы улица точно была свободой, потому что в том кабинете он чувствовал себя так, словно подписывается на смертную казнь.       — Рома! — не отходят они и пары десятков шагов от здания, которое Рома уже успел в своей голове окрестить «адом», Алекс, не заботясь о его сломанной руке, запрыгивает на него с объятиями. — У меня будет новое имя! Ты представляешь? Имя! Я наконец-то получу новое имя!       Алекс смеялся и кричал, улыбался и плакал от счастья, прыгал и сжимал Рому в объятьях так крепко, что рёбра трескались. Он был так, так рад! Как тут можно не радоваться? Он получит новое имя! Он получит новое гражданство!       Прокашлявшись, Рома обнял его одной рукой. Он тоже смеялся, тоже радовался. Не за себя радовался, за брата. Он был так счастлив, что теперь наконец-то жизнь Алекса станет хоть чуть-чуть легче! Что может быть лучше? Наверное, ничего.       Они очень долго разговаривали. Разговаривали и разговаривали. Гуляли по какому-то парку, в котором Рома никогда раньше не был. Ели мороженое, которое Рома не любит, зато любит Алекс.       Алекс много чего рассказывал. Рассказывал про то, как его похвалил учитель математики, которую Алекс, казалось бы, творческий человек, знал просто прекрасно. О том, как гулял вчера с лучшим другом, тоже рассказывал. Рассказывал о новой песне, которую учит. О новом трюке на скейтборде, который недавно выучил, рассказывал. О том, что скучает по музыкальной школе, тоже рассказывал.       Алексу пришлось бросить занятия ещё в начале этого года, когда он чётко решил, что учёба для него важнее. Бросить занятия, не музыку. Теперь он ходил на курсы по вокалу отдельно, а на гитаре играл сам, без учителя. Даже в хоре пел иногда, но редко.       Рома не рассказывал ничего. Алекс, учитывая то, что он общается с большей частью близких для Ромы людей, и сам всё знал. И о том, как руку его брат сломал, знал. И о спектакле знал, хоть Рома и не рассказывал. И про случай в заброшенном доме знал, и о проблемах с экономикой знал, и про то, как брат случайно свалился в реку, тоже знал. Алекс всё знал. Рома знал слишком мало.       Алекса было приятно слушать. Вот так просто, когда он не огрызается, не ворчит и не закатывает глаза. Наоборот, уплетает мороженое за обе щеки, смеётся и активно жестикулирует.       Только об одном он не рассказал. О Вэтти.       Вистерия, кажется? Как от этого имени получилось сокращение «Вэтти», Рома не понимал, но это не было настолько важно, чтобы спрашивать.       Если Алекс не рассказывает, Рома спрашивать не будет. Во время их последнего разговора об этом он плакал, и Роме не хотелось снова расстраивать его. Он не знает, что там у них происходит, и почему Алексу так из-за этого плохо, но лезть не будет. Если захочет, сам расскажет. Когда посчитает нужным.       Рома провожает его до дома. Они решают зайти за Вермонтом, чтобы заодно пройтись и с ним тоже, чему тот очень радуется. При виде Ромы он начинает вилять хвостом, а когда замечает рядом с ним Алекса, то счастливо кружится вокруг братьев. Кто бы что не говорил, а Алекса он всё-таки любит. Хоть собаки и выбирают себе одного хозяина на всю жизнь, любить других людей им это не мешает.       Когда они доходят до общежития Алекса, возле дверей его кто-то ждёт. Этот кто-то стоит в тени, прячется за бетонной колонной и осторожно выглядывает, не решаясь подойти. Рома делает вид, что ничего не замечает, а когда Алекс дёргается, переживая о том, что брат всё же заметил, Ромка быстро прощается с ним и уходит.       Это жизнь Алекса. Если не хочет рассказывать о том, почему Эдвин встречает его поздно вечером, да ещё и боится Роме на глаза попадаться, он и не должен этого делать.       Рома идёт домой с Вермонтом медленно, почти бесшумно. Вечер пахнет листвой и тёплым асфальтом, редкие прохожие идут себе по делам, не оборачиваясь, не всматриваясь. Всё вокруг будто замерло, словно город сам даёт ему время подумать. Воздух спокойный и чистый. Ни ветра, ни холода. Только редкие машины вдалеке и шаги Вермонта, неторопливые, ритмичные. Пёс идёт рядом, иногда чуть обгоняя, будто ведёт его куда-то, а может, просто чувствует, как нужно быть рядом: не мешая, но и не бросая. Рома всматривается в небо. Оно уже посинело, звёзды ещё не зажглись, но над крышами домов мягко разлит свет, такой уютный, почти детский. Удивительно, как красиво бывает вечером. Он это забывает. Или не замечает. Или не даёт себе замечать.       Он улыбается еле-еле, самой серединкой губ. Потому что хорошо. Потому что Алекс счастлив. Потому что хоть кому-то из них повезло. Повезло быть довольным своим решением.       Но внутри всё равно щемит. В груди что-то глухо давит, как будто вместе с подачей заявления на новое гражданство Рома потерял какую-то часть себя. Как будто с этим паспортом он стал кому-то обязан. Слишком взрослым. Слишком «оформленным». Слишком не тем, кем был.       Он рад за Алекса: по-настоящему, до мурашек. Но в себе уверен не так сильно.       — Ты ведь тоже теперь не тот, — тихо говорит он Вермонту, не ожидая ответа. — Не крадиец. И не совсем солэанец. Просто... документ. Имя.       Вермонт фыркает, словно не одобряет этот настрой, и Рома снова улыбается.       Да, псу всё равно. Он всегда будет своим. Даже если Рома завтра сменит фамилию, язык, страну, лицо. Вермонту всё равно. Он просто любит.       Они доходят до парка: того самого, где ели мороженое, где Алекс рассказывал о всём, где всё казалось лёгким. Сейчас тут тихо, фонари светят жёлтым, мягко. Лавочки пустые.       Рома садится. Вермонт укладывается рядом, положив морду на лапы.       — Я не знаю, кто я теперь, — признаётся Рома вслух, — но я есть. Я иду. Я живу. И этого, наверное, пока хватит.       Он не хочет домой. Он хочет посидеть тут ещё немного. Пусть весь мир подождёт.       Пусть ночь подождёт.       Пусть взрослость подождёт.       Сейчас он просто Рома. С Вермонтом. В парке. В вечернем воздухе.       Или не совсем Рома.       Домой всё же приходится вернуться. Он заводит Вермонта в квартиру, разувается, снимает поводок, моет его лапы и долго-долго вытирает полотенцем, чтобы те не оставляли мокрых следов. В голове всё как-то мешается, и дальше он делает всё на автомате: переодевается, наливает себе сок, пытается приготовить лапшу, которая в итоге выходит настолько противной на вкус, что он решает просто заказать доставку.       В последнее время он набрал вес. И мышцы, кстати, тоже. Теперь, когда он хотя бы старается нормально питаться и посещает пары по физкультуре, его тело превращается из трупа на ножках в подобие живого человека. До каменного пресса ему, конечно, ещё далеко, но хоть какой-то рельеф на руках определённо начинает вырисовываться. Теперь у него, по крайней мере, не выпирают рёбра.       Рома сидит в полумраке на кухне, освещаемой одной лишь лампой над вытяжкой. Ест какой-то суп, который ему через весь город вёз уставший курьер, и смотрит на лежащий перед ним дневник. Он исписал пару десятков страниц за то время, что ждал доставку, а ждать пришлось долго. Теперь небольшой блокнот лежал рядом с пустой пачкой сигарет. Если кто-нибудь когда-нибудь прочитает этот дневник, Рому посадят.       Он снимает телефон с зарядки и набирает номер. Очень удобно, когда розетка находится прям возле стола.       — Ромочка! — звучит радостно. — Ну наконец-то! Совсем перестал звонить. Я уж думала, не помер ли ты там случаем.       Слушать шутки про смерть от мамы было странно. Особенно учитывая то, что именно она сейчас находится в воюющей стране, а не он.       — Прости, — устало выдыхает Рома, но всё же улыбается, — было слишком много дел. Как вы там? Как папа?       — Папа? Папа рядом! Подожди, я включу камеру. И ты тоже включай! — восклицает мама, и на той стороне слышится тихое шуршание. — Руслан, куда тут тыкать...       Рома пододвигает к себе уже пустой стакан, используя его как подставку для телефона. Через какое-то время камера и правда включается, и на экране появляется два счастливых лица.       — Привет, — наконец здоровается мама, отодвигая немного камеру, чтобы влезли оба. Папа, как всегда, в очках и новом свитере, который связала мама, улыбается широко и машет рукой. Вид у него слегка уставший, но добрый. Настоящий. Домашний.       — Рома, ты худой, как велосипед, — сразу говорит он вместо приветствия. — Ты ешь вообще? Что за лицо? У тебя синяки под глазами.       — У меня всегда синяки под глазами, — отмахивается Рома, не уточняя, что на самом деле спал он последние дни по три часа, а еда у него — это кофе и сигареты, — и я вообще-то не худой. В смысле... худой, конечно, но не такой, как раньше.       — Ты там хоть... — начинает мама, но замолкает на полуслове. Видно, что ей хочется спросить больше, глубже. Например, ходит ли он к врачу. Или как у него с учёбой. Или болит ли у него ещё рука. Но она ничего не говорит. Только улыбается.       — Мы тут грушу посадили, — говорит она вместо этого. — Помнишь, у соседей росла? Такая же, только без червяков, надеюсь. Твой папа говорит, через два года плодоносить начнёт.       — Через три, — бурчит папа, — если выживет.       — Выживет, — упрямо говорит мама. — Она у нас как Алекс. Тоже с характером.       Рома усмехается. Ложка звенит о миску, когда он ставит её внутрь. Он не ест, он больше не может. Горло сдавлено, будто внутри всё наполнилось чем-то тяжёлым и горячим.       — У Алекса теперь новое имя, — говорит Рома, стараясь не глядеть прямо в экран.       — В смысле новое? — переспросила мама, чуть склоняя голову.       — Мы меняли документы. Вместе, — выдыхает он. — Точнее... сделали новые. Поменяли гражданство. Теперь Алекс будет по документам не... Александра, а Алексис. Алексис Винниамин.       Он ловит себя на том, что говорит осторожно. Медленно. Как будто каждое слово — стекло.       — Он... он же уже очень давно использует только его... Теперь оно официальное. Настоящее.       Мама молчит и папа тоже. Не перебивают, но воздух становится плотнее.       — Ты тоже менял? — наконец осторожно спрашивает отец.       Рома смотрит мимо экрана.       — Мы всё делали вместе, — повторяет он, решая кое-что всё же не говорить. — У меня теперь тоже нет отчества в документах. Роман Винниамин, вот и всё.       Мама вздыхает. Кажется, она всё понимает. Или почти всё.       — Ему хорошо с этим? — спрашивает она. — Может... может, он всё-таки передумает? Ему всего шестнадцать. Я не говорю, что он перестанет быть... трансгендером, тем более он уже так далеко зашёл, но... смена имени это серьёзно. Вдруг ему не понравится?       Рома сжимает кулаки так, чтобы родители этого не видели. Один кулак. Второй в гипсе.       Он тяжело вздыхает. Сколько бы времени не прошло, они всё равно не понимают.       Рома их не винит и знает, что Алекс тоже не держит зла. Но всё же... всё же ему обидно за Алекса.       Когда родители узнали, что Рома гей, они приняли это сразу, без вопросов. Ну нравятся их сыну другие мальчики, ну и что такого? Мама всё-таки родилась и выросла в Солэа, да и папа прожил тут не один год. Для них это не так странно, как для других в той же Крадии.       Но Алекс... С Алексом всё было сложнее. Несмотря на то, что гомофобия теперь не так распространена, особенно в Сиегле, одном из самых толерантных городов в мире, к трансгендерам всё ещё относились с неприязнью. С ненавистью.       Родителям нужно просто чуть больше времени, чтобы понять. Они принимают его, конечно. Они любят Алекса, каким бы он ни был, но... но принимать и понимать — это разные вещи.       — Он счастлив, — уверенно говорит Рома, ничуть не сомневаясь в своих словах. — Он стал дышать. По-настоящему. Вы бы видели его лицо, когда мы вышли из реестра.       Рома вспоминает, как Алекс тогда смеялся, как подбрасывал подписанную им же бумажку в воздух, как едва не расплакался, когда Рома сказал, что ему осталось только подписать ещё один документ, чтобы увидеть в паспорте новое имя.       — Он заслужил это. Он слишком долго терпел. До сих пор терпит, — уточнять, что именно Алекс терпит, Рома не считает нужным.       Мама медленно кивает. Папа только смотрит в сторону.       — А ты... — мама делает паузу. — Ты ведь тоже теперь...       Рома перебивает, мягко:       — Мне не нужно, чтобы вы понимали. Главное, чтобы вы знали, что всё хорошо. Мы справимся.       Папа что-то бурчит, но слов не разобрать. Мама молчит. Потом папа вдруг улыбается: натянуто, как будто проверяет, как это смотрится со стороны.       — Главное, чтобы он был здоров, — папа кивает самому себе.       — Мы вас любим, — следом за ним говорит мама.       Рома смотрит на экран.       — Спасибо, — говорит он тихо, а потом, поджав губы, добавляет: — Я скучаю.       — Мы тоже, — отвечает мама. — Но всё хорошо. Ты же знаешь, мы живы, и вы живы. А это главное.       — Ты сам-то как? — вдруг спрашивает папа, чтобы как-то сменить тему. — Тоже, значит, гражданство сменил?       — Да, — отвечает Рома.       — Ну... поздравляем, — говорит папа и машет рукой, как будто только что похвалил соседа за покраску забора. — Но ты же не хотел его менять, разве нет?       — Ну, — тянет Рома, не зная, как на это ответить, — мне пришлось. Терять опекунство над Алексом я не хочу.       Он не говорит про своё имя. Они не спрашивают. Он знает, что те догадываются. Знают, но делают вид, что это не так. Вот пусть дальше и не спрашивают. Так легче.       И это сейчас речь совсем не об отсутствии отчества в новом паспорте идёт.       — Мы тут пирог печём, — вдруг оживляется мама. — Яблочный. Твой любимый.       — Класс, — Рома улыбается краем рта. — Передайте яблокам привет.       — Передадим, — смеётся она.       Они ещё немного говорят. Про соседей, про очередной обстрел, про то, как у мамы снова сорвало интернет, и теперь она пользуется мобильным трафиком, как подросток. Папа показывает кота, которого они завели, чтобы дома без детей было не так одиноко. Рома смеётся.       Когда разговор заканчивается, мама с папой машут на прощание, и экран телефона гаснет, Рома ещё долго сидит на кухне. Смотрит в пустой экран. Молчит.       В помещении снова становится тихо. Только часы тикают.       Рома кладёт телефон на пустую пачку сигарет и отодвигает тарелку в сторону.       У него теперь тоже новое имя. Но не сегодня. Не с ними. Не вслух.       Рома бросает взгляд на два листа бумаги, которые торчат из его рюкзака. Тяжело вздыхает, поднимается из-за стола и берёт их в руки. Поставив личный дневник обратно на полку, он достаёт спрятанный в «тайнике» ключ и открывает шуфлядку. Один лист бумаги, тот, который Алекса, он аккуратно складывает в конверт и подписывает на отправку. Второй, который уже с его подписью, он прячет в шуфлядку, куда-то между стопками писем, и закрывает её на замок.       Отказ от гражданства отправится в Крадийское консульство. То есть... отказ Алекса. Но свой Рома на почту нести не собирался.       Он останется крадийцем. Без объявлений. Без реестров.       Через месяц в кошельке рядом с новеньким синим паспортом с гербом Солэа появится старый, потрёпанный — с кроной дерева. У него будет две страны. Два имени. Два дома. Один — по прописке. Второй — под кожей.       Рома знал: теперь он официально солэанец. Теперь в его новом паспорте вместо старого родного «Роман Русланович Винниамин» будет изменённое, более подходящее для Солэа имя. Теперь он будет «Романиэль Винниамин». Так глупо звучит, правда? Романиэль и Алексис... Когда всё успело так измениться? Но на границе с Крадией, когда Рома наконец-то вернётся, он будет показывать старый паспорт, где он всё ещё Роман Русланович, а в полиции в Сиегле — солэанский. Придётся перед солэанцами представляться Романиэлем, но для своих он всё ещё старый добрый Рома. Не такая уж и большая жертва, как могла быть, правда?       Теперь Рома чувствовал, что будет жить двойной жизнью... Немного шпион, немного беглец. Но это давало ему странную свободу: быть своим в двух мирах и ни в одном до конца.       В конце концов он всё ещё Рома. Роман Русланович Винниамин. Да, фамилия у него всегда была солэанская, но душой-то он крадиец. Даже если половина его генов принадлежала Сиегле, в которой он родился. В которой родилась его мать.       Провернуть это всё было не так уж и сложно. Никто особо не следил за тем, будет ли отправлен отказ от гражданства по почте или нет. Но всё же было немного страшно. Ему нужно просто молчать об этом, и всё будет хорошо.       Никто не должен узнать. Он не скажет никому. Совершенно. Об этом знает только он да небо с землей.       Ну и Женя, конечно же. Удобно иметь друга юриста, который может подсказать, что делать.