Ложное Чувство Любви

      Рома думал о том, как же ему повезло. В последнее время его мучили странные сны: не кошмары, но что-то близкое. В одном из них он видел маленького Володю, как тот сидел на полу, тихо наблюдая, как приёмные родители принимают очередную дозу. А рядом Артём, проживший в этом аду куда дольше. Это было страшно, неправдоподобно и дико, но отчего-то очень реально. Рома пытался представить себе, каково это — жить такой жизнью. И не мог. Сразу возникла мысль, что он, Рома, на самом деле везунчик.       Спать совсем не хотелось. Он валялся в постели, взгляд в потолок, мысли роем. Он думал и думал, не мог никак прогнать нежеланные переживания куда подальше и наконец-то уснуть. А какая семья у Камелии? Рома знал только то, что они довольно богаты. А ещё знает о том, что они недовольны Володей. Рома может их понять. Если бы его собственный ребёнок, скажем, Алекс, начал встречаться с бывшей наркоманкой, Рома, вероятно, тоже напрягся бы. Но ведь Володя хороший. Очень. Только знают ли об этом родители Камелии?       О семье Миши вообще не было ничего известно. Ни слуху, ни духу. То есть... абсолютно ничего. Зато было известно про Ваню. У него хорошая семья, они любят сына. Да и второго, наверное, тоже. Как вообще можно не любить своего ребёнка? Он же твоя плоть и кровь, часть тебя, если выражаться уж слишком литературно. Ване просто очень не повезло, что ему в братья достался такой человек, как Даня. Говорить так, может, и грубовато, но правды в этом немало. Как будто судьба взяла и подшутила над Ваней, всучив ему такого родственничка.       А вот Роме ояень даже повезло. Он всю жизнь рос с любящими родителями, а других родственников даже не видел. Только дядю своего знал, брата отца, и то всего пару раз видел. Папа из детского дома, других родственников у него нет. А мама... Семья мамы, наверное, самое отвратительное, что могло вообще случиться в его жизни. Да и в жизни мамы тоже. Про существование бабушки и дедушки Рома и вовсе до семнадцати лет не догадывался, а когда всё-таки познакомился с ними, резко захотел забыть.       Но не стоит о плохом. Главное, что родители у них с Алексом были чудесные. По крайней мере, Рома всегда так считал.       А что насчёт Серёжи? У Серёжи есть сестра, причём не какая-то там чисто на словах. Не «сестра» в кавычках, не по духу или из вежливости, а самая настоящая, с большой буквы.       Рома резко распахнул глаза, уставился в потолок и неожиданно фыркнул от собственного удивления. Вермонт, дремавший рядом, приподнял голову, зыркнул на него с укором, мол, чего буянит, идиот? И снова лёг.       Как же так? Рома ведь ничего про семью Серёжи не знает! Да, знаком с его сестрой и её мужем, но... про родителей Серёжа никогда не рассказывал. Всё, что Рома знает о жизни Серёжи до того, как он переехал в Ренов, это то, что он родился и вырос в Цветоморье. Такой себе небольшой городок на берегу моря. Да его даже городом сложно было назвать, скорее посёлок, окружённый цветочными полями и фермами. Рома как-то искал в интернете, где вообще это Цветоморье находится, и узнал только то, что оно очень-очень маленькое, ещё меньше, чем его родной город. Ромка-то в области столицы жил, а Серёжа в каком-то, прости господи, селе.       Цветоморье... странное название. Серёжа, любящий цветы, родился в Цветоморье. Иронично. Судьба, как обычно, издевается.       Рома с усилием закрыл глаза. Надо спать. Если продолжать гонять мысли по кругу, сон так и не придёт к нему этой ночью.       Когда Ромка уже почти провалился в дрёму, он вспомнил одну деталь: Цветоморье находилось на границе с Мирандорой.       Телефон звенел и вибрировал так, будто пытался устроить персональное землетрясение. Рома проснулся не сразу. Может, звонили минут десять? Или три? Какая разница? Главное, Вермонт не выдержал, схватил телефон зубами, уронил на пол, потом затащил его обратно на кровать и легонько пихнул хозяина носом в щёку. Недовольный ранним подъëмом Рома протирает экран от слюней и отвечает на звонок.       — Что? Что случилось?.. — бормочет Рома в трубку, приложив телефон к уху и снова упав лицом в подушку.       — Рома! — истерически, но на высокой ноте, чуть ли не со скрипом в трубке взвыл Алекс. — Это пиздец!       — Выражения, — буркнул Рома, морщась от неприятного гудения в ушах.       — Рома, Рома! — не прекращает кричать Алекс, абсолютно проигнорировав замечание от старшего брата. — Господь милостивый, я так и в бога уверовать могу!       Рома хмурится. Ему уже это не нравится.       — Рома, Ром... — Рома раздражённо выдыхает, а потом происходит это: — У меня... у меня щетина!       Рома распахивает глаза, какое-то время молчит, слушает воцарившуюся на той стороне тишину, потом резко садится на край кровати, чуть не шмякнувшись на пол.       — Я тебя понял, — говорит он как-то неуверенно, но уже бодрее и сбрасывает звонок.       Вскочив с кровати, он быстро собирается. Рома почти не думает. На автомате натягивает штаны, запихивает в рот жвачку, потому что зубы почистить уже не успевает, хватает ключи, сигареты, телефон, собственную бритву, готовый к учебному дню рюкзак и выбегает из квартиры, оставляя невыгулянного Вермонта одного. Тот ему обязательно это припомнит.       Он спускается по лестнице, на бегу засовывает ноги в кеды, которые взял в руки, перед тем как выбежать в подъезд, чуть не падает даже, но с целой головой всё же остаётся. Таксист бы не доехал быстрее, а у Ромы адреналин, как у убегающего от полиции школьника, которого поймали с сигаретой в руках. Он влетает в подъезд Варвары, где сегодня ночевал Алекс, и только чудом консьержка пускает его, скептически глянув на растрёпанного парня в одном ботинке, но всё же нажала кнопку. Поднимается на нужный этаж, дверь уже приоткрыта.       Рома спешит не просто так. Для Алекса это... это важно. Очень. Это не просто волосы на теле. Роме-то всё равно, они его раздражают. Он всё тело с головы до ног бреет. Ну, ладно, голову он не бреет, но лицо-то — да. А Алекс, наоборот, каждый волосок бережёт, дотрагиваться боится, вдруг отпадёт. Роме такое желание видеть волосы на лице непонятно, но... Алекс — трансгендер. У них какие-то свои приколы, разбираться в этом бесполезно. Он просто знает, что для младшего брата это важно и всё. Если важно для Алекса, значит, и для него тоже.       На кухне кто-то гремит посудой. Младший брат Варвары, рыжий, как и она, ест хлопья и смотрит мультики на старом телевизоре. Какой же красивый цвет волос... Жалко, что Варвара волосы постоянно красит, со своим натуральным цветом она была бы просто красавицей.       Семья у Варвары довольно бедная. Повезло, что хоть квартиру двухкомнатную с готовым ремонтом как семье беженцев дали. Да вот только содержать эту квартиру оказалось слишком сложно для матери Варвары. Бардак, разбросанные игрушки, испорченные продукты в холодильнике... Часто у них не было даже питьевой воды. Мама — парикмахер, так ещё и на подработки ходит. Рома уже бывал тут однажды, когда Варвара позвала его к себе в гости по случаю дня рождения её родителя. Сказать, что он был в шоке от бардака, который здесь был, это ничего не сказать. Но говорить Варваре ничего не стал, ей наверняка было бы неприятно. Однако Рома заметил, что на кухне, к примеру, уже довольно чисто. Скорее всего, Алекс вчера постарался.       Матвей обожает Рому. Стоит только ему зайти на кухню, как мальчик вскакивает со стула и с радостным визгом кидается к нему в объятия. Рома ловит его на лету, смеётся и, подхватив, сажает себе на шею. Матвей заливается смехом и тянется за вещами, недосягаемыми с его ростом, как будто управляет огромным живым роботом. Они немного болтают, пока Рома осторожно опускает его обратно на пол.       — Матвей, мне нужно к Алексу, — с улыбкой говорит Рома, стараясь не выдавать своего волнения. Нечего ребёнка пугать, надумает себе чего-то, а потом по психологам ходить.       — В ванной, — отвечает тот, уплетая грушу и указывая пальцем в сторону коридора.       Рома тихо открывает дверь. И замирает.       Алекс стоит у раковины, вжавшись в холодную плитку стены, глаза его распахнуты, как у испуганного зверя. На нём только тейпы и школьные брюки, он ещё не успел надеть рубашку.       — Гормонотерапия работает, — спокойно говорит Рома с улыбкой, стараясь не выглядеть слишком нервным. — Ты правда набрал мышцы. Молодец.       Алекс отворачивается, лицо краснеет. Рома бросает рюкзак на пол, прямо к кеду, не надетому на вторую ногу, подходит ближе, берёт бритву и, как в старых фильмах, бережно показывает, как нужно вести лезвие. Он говорит уверенно, но мягко. Алекс кивает, руки дрожат, но он старается.       Когда Алекс поворачивает голову, чтобы побриться под другим углом, Рома замечает свежие ранки рядом с тейпами. Он тяжело вздыхает.       — Ты же обещал не носить их каждый день... — осторожно, не желая задеть Алекса своими словами, начинает Рома. — После них остаются шрамы.       Алекс долго молчит, сосредоточившись на бритве в своих руках, а потом тихо, на грани слышимости говорит:       — Я не могу иначе.       Рома долго смотрит на него, изучая взглядом. Фигура и правда стала похожа на мужскую, теперь Алекса не отличить от цисгендерного(1) парня. Глядя на любимого брата, Рома даже не может вспомнить, как он выглядел до гормонотерапии, когда был ещё маленькой девочкой. Алекс очень расстроился бы, если бы узнал, что Рома всё ещё иногда вспоминает ту старую его часть, которую он так яро пытается вычеркнуть из своей жизни. Но Рома по-другому не может. Он любит Алекса, любит так сильно, что умереть за него готов.       Тяжело вздохнув, Рома притягивает его к себе и обнимает. Несколько секунд тишины, только шум воды из-под крана. Алекс вздрагивает, но не отталкивает. Кладёт бритву на край раковины и обнимает в ответ. Раньше он не разрешал себя даже в куче слоёв одежды обнимать, опасаясь того, что кто-то случайно нащупает у него грудь, а теперь наконец-то подпускает к себе даже без футболки.       В дверь стучат. Рома вскидывает бровь:       — Ты кого-то ждал?       — Нет, Варвара не говорила, что кто-то придёт, — Алекс отстраняется, пожимает плечами и идёт чистить зубы.       Бросив короткий взгляд на Алекса, уже забывшего обо всём, что только что произошло, Рома фыркает и выходит из ванной. И как он так быстро отходит от эмоций? Вот бы и Роме такую способность.       Матвей продолжает смотреть мультики. Вообще-то ему пора собираться в школу, но этим уже будет заниматься Алекс. Неправильно, наверное, на младшего брата такие обязанности скидывать, и Рома даже предлагал иногда заходить, чтобы помогать, но Алекс отказался. Не хотел, чтобы брат с телом, ещё не до конца функционирующим после больницы, напрягался и носился с каким-то там ребёнком. А ему вообще-то лучше, поживет хоть пару дней в нормальной квартире, не придётся какое-то время в общий душ ходить.       Рома выходит в прихожую, смотрит в глазок, но никого не видит. Хмурится, смотрит ещё раз и замечает чью-то руку, снова стучащую по двери. Подозрительно. Собравшись с силами, Рома открывает дверь, которую, к слову, не запер на замок, когда заходил в квартиру, и замирает.       На пороге стоит парень. Рома даже не сразу узнаёт в нём Эдвина и смотрит на него, как на таракана на свадебном торте.       Его внешний вид... кардинально отличается от того, что Рома видел раньше. Волосы красиво уложены, на лице лёгкий макияж, школьная форма идеально выглажена, а на плече немалых размеров сумка. Сначала Рома даже думает о том, что в ней, скорее всего, учебники с тетрадями, но потом замечает за его спиной рюкзак. Значит, в сумке... Рома вглядывается и понимает, что это сумку для роликов. Эдвин катается на роликах?!       — Ой, — почти пищит Эдвин, переминаясь с ноги на ногу, а потом на ломаном крадийском говорит: — Здравствуйте... Точнее, привет!       — Ты что тут забыл? — хмуро бросает Рома, оглядывая его с ног до головы.       Эдвин, очень неловко улыбаясь, настолько неловко, что Рома даже таких улыбок никогда ещё не видел, ссутулился, уткнув голову в плечи:       — Ой, прости... — мямлит Эдвин. — Я не знал, что ты здесь... Я за Алексом. Мы собирались мальчика в школу отвести, а потом... ну, до школы прогуляться...       — Рома, кто там? — раздаётся голос Алекса из коридора, и он сам появляется на пороге ванной, всё ещё с зубной щёткой во рту, без футболки.       Рома резко оборачивается на него, сложив руки на груди. Ему хочется выглядеть строго, но отсутствие одного кеда на ноге, растрёпанные волосы и помятая одежда уродуют весь его образ заботливого старшего брата.       То есть Алекс никого не ждал. То есть Эдвин говорит, что они хотели прогуляться до школы. И отвести брата Варвары тоже. И Алекс стоит без футболки. Перед Эдвином.       Ага, хорошо, да. Рома всё понял. Что-то тут нечисто.       Когда Алекс замечает Эдвина, он неожиданно спотыкается, врезаясь в стену, и тут же захлёбывается пеной, плюётся, кидается вперёд, хватает Эдвина за предплечья и тащит его в ванную. На ходу сдёргивает с кресла футболку и шипит:       — Закрой свой рот!       — У тебя... такие сильные руки, — выдыхает Эдвин, ярко краснея.       — Заткнись!       Алекс захлопывает дверь. В ванной щёлкает замок. Рома остаётся стоять в коридоре, как статуя, осмысливая произошедшее. Потом резко подступает к двери и замирает у неё, подслушивая.       — Ты что тут делаешь?! — одновременно кричит и шепчет Алекс.       — Ну ты же дал мне адрес, — также шепчет Эдвин, и Рома буквально слышит, как он подходит к Алексу ближе. — Как я думал, это... ну, приглашение.       — Какое ещё приглашение?! — взрывается Алекс, раскидывая руками. Рома этого не видит, но. — Это чтобы ты от меня отстал!       — Не злись, mi amado(2), — чего-чего? И как это переводится? Рома обязательно должен узнать, что это значит. Эдвин звучит виновато и как-то даже... нежно. — Я просто... подумал, что тебе будет одиноко. Но тут твой брат, и... Te extraño mucho, alma gemela(3) .       — ¡¿Cuantas veces tengo que pedirte que no me llames así?!(4) — Рома не совсем разбирает, что именно Алекс говорит. — Ты понимаешь, что теперь мне перед ним объясняться?       — Скажи, что мы друзья. Всё просто.       — Друзья?.. — Рома задерживает дыхания, вслушиваясь и не веря, что это говорит его Алекс. — Ты сам в это веришь?       Пауза.       Рома сжимает кулаки, лицо наливается злостью. И что это всё значит? Да быть такого не может! Алексу всегда нравились девушки. Де-вуш-ки! Он сам недавно говорил, что влюблён в сестру Эдвина, и... Господи боже, да Рома прям здесь и сейчас в обморок свалится!       Он не понимает, почему его это так злит. Потому что Алекс что-то скрывает? Чего-то не рассказывает? Непонятно почему, но Рому очень бесит Эдвин. Он выглядит хорошим парнем, но... доверия не внушает. Возможно, это потому, что Рома вообще людям в принципе не доверяет, а возможно, потому, что теперь, кажется, знает то, чего знать не должен был.       Он должен уйти. Он просто должен взять и уйти. Он больше не будет мешать Алексу. Это его жизнь, и Рома не хочет препятствовать его... счастью. Фу, даже думать об этом противно...       Он обувает второй кед, надевает рюкзак на плечо и уже почти уходит, но слышит, как за дверью снова открывают воду.       — Алексис... — звучит совсем тихо.       — Что? — рявкает Алексис.       — Может, ты всё-таки наденешь футболку? — Рома замирает на месте, задерживает дыхание, а потом, спустя мгновение, снова прижимается ухом к двери с максимально возмущённым выражением лица, на которое он только способен. — Ты такой красивый, закрыл нас здесь... А за дверью твой брат... Я не уверен, что смогу сдержаться...       Этого достаточно. Именно поэтому Рома людям и не доверяет.       Рома стучит по двери.       — Если тебе больше не нужна моя помощь, я пойду. Меня Серёжа ждёт, — холодно и чётко говорит он по-солэански.       В ванной тут же наступает мёртвая тишина.       А потом, уже на крадийском, Рома добавляет:       — Если он тронет тебя хоть пальцем, я сломаю ему ноги.       Алекс начинает кашлять. Эдвин бледнеет. Рома этого не видит, но ему бы очень хотелось в это верить.       — Алексис, что он сказал? — шепчет Эдвин испуганно. Боится, что Рома всё слышал, гад. Правильно, пусть боится...       — Лучше тебе не знать... Эй! Отдай мою футболку! Сам же хотел, чтобы я её надел!       Рома уходит, параллельно гладит Матвея по голове, пока тот всё ещё жуёт грушу, и хлопает за собой дверью.       Рома не просто зол, он в бешенстве! Он даже не понимает, почему так себя чувствует. Вроде бы ничего такого не произошло, а вроде бы...       Точно. Алекс ведь уже не ребёнок. Ему больше не пять лет, он не нуждается в том, чтобы Рома воспитывал его и оберегал. Он уже взрослый, ему исполнилось шестнадцать, у него своя жизнь, свои проблемы и заботы. Он больше не нуждается в Роме как в опоре.       В груди что-то больно сдавливается. Рома останавливается посреди улицы, сжимает футболку у груди и сминает губы, опустив голову.       Алекс даже не считает нужным что-то ему рассказывать. Как давно Эдвин влюблён в него? Алекс этого не рассказывал. Что всё-таки происходит между ним и Вистерией? Этого Алекс тоже не говорил.       Алекс не рассказывает Роме ничего. Потому что Алекс не должен, потому что Роме ничего знать не нужно.       Рома заходит в магазин, будто в чужую квартиру. Глаза у него покрасневшие, в горле першит от табака. Он берёт корзинку и направляется к нужному отделу не глядя, идёт вдоль полок, будто знает маршрут наизусть, хотя давно здесь не был. Сбрасывает в корзину всё нужное: пену для бритья, первый попавшийся станок, потом меняет на другой подороже. Добавляет бальзам, хотя он и не особо нужен. Пусть... пусть будет. Может, пригодится. Он ходит между рядов понуро, как будто сам себе чужой. Всё внутри зудит от злости, обиды, какой-то бессильной ненужности, что расползается ядом по рёбрам. Всё в груди сжато. Пустота как будто вибрирует внутри, отдаёт в рёбра, давит изнутри, и каждый шаг тяжёлый, как в вязкой воде. Он сто лет не покупал что-то настолько «родительское». И теперь, стоя у кассы с этой дурацкой пеной и станком, он вдруг чувствует себя старым. Ненужным. Чужим. Всё, что он может сейчас — это молча отдать пакет с бритвенными принадлежностями и уйти. И пусть даже Алекс не скажет спасибо, это не имеет значения. Главное, чтобы у него всё было. Всё, что нужно. Кассирша что-то говорит, он кивает и выходит на улицу.       На улице он выдыхает и почти сразу закуривает. Долго стоит у дороги, дожидаясь зелёного света, даже когда машин нет. Не может сдвинуться с места. Потом ещё сигарета. И ещё одна с хрипом в груди. От сигарет голова немного кружится, и это даже приятно: хоть какая-то реакция тела на происходящее. До университета он идёт пешком. Курит. Курит много, да так, как не курил уже довольно давно. Потом ещё одну. Потом третью. Она уже не лезет, но руки дрожат, и в голове каша. Сигареты сменяются одна за другой, и неожиданно на седьмой его зажигалка отказывается дарить ему огонёк. Рома тихо матерится, выбрасывает её в мусорку и засовывает сигарету обратно в упаковку. Возможно, бог решил, что ему пока хватит. Потом нужно будет снова зайти в магазин, только в этот раз уже за зажигалкой.       Заходит на территорию университета, прикладывает карточку к турникету, проходит. Поднимается по лестнице, идёт в кабинет, в котором хранятся все газеты, заходит, встречается с тишиной и отсутствием людей, бросает рюкзак на пол и садится за стол. Делает всё на автомате, почти не соображает. Ещё с прошлого раза остались стопки бумаг, которые к концу года нужно перебрать. Спустя пару дней после его дня рождения будет прощальный день. Странная штука, на самом деле. Что-то вроде выпускного в школе, только больше похоже на огромную пьянку для студентов и преподавателей, на которой все прощаются и обещают встретиться в следующем учебном году. Некоторые не обещают — выпускаются. Так вот до этого «прекрасного дня» нужно перебрать все газеты за год, написать отчёт и разложить всё по полочкам в архиве. Технике ещё не доверяют, предпочитают хранить бумажные копии. Как хорошо, что Роме отчётом заниматься не придётся, только в архив всё перетащить и всё.       Заканчивает он, на удивление, быстро. Ещё даже остаётся время до начала пар. Большинство студентов даже не ходят уже, но он-то «ответственный», решил отмучиться до конца. Ставит последнюю газету на полку, закрывает на ключ, несёт в деканат, отчитывается перед дядькой в костюме и... решает кое-куда заглянуть. Он даже уже идёт к кабинету, в котором их опять заставят просто сидеть и что-то писать, пока ленивый преподаватель будет пить кофе и смотреть сериал на рабочем ноутбуке, но резко сворачивает и идёт к выходу из корпуса. Судя по времени, сейчас как раз идёт репетиция.       Идёт медленно, не спешит. А зачем? Может, его ещё и не пустят. Но хотелось бы, чтобы пустили, конечно. И каким-то чудом правда пускают. Наверное, запомнили уже рожу его, не раз в этом корпусе появлялся.       Уже у самой двери решает не стучать, а тихо заглянуть в актовый зал. Всего на пару минут, отвлекать не хочется. Хочется посмотреть, как там его ребята. Признать тяжело, но он скучает сильнее, чем думал.       — На пять минут, — говорит себе. — Просто посмотреть.       Дверь скрипит, как в плохом спектакле. В зале темно, только на сцене свет горит. Рома замирает, прислушиваясь, не мешает ли.       И попадает как раз на тот момент, когда на сцене играют актёры. Да уж, у них репетиции проходили с меньшим размахом, а тут уже и декорации поставлены, и музыка играет идеально, и даже в зале создаётся атмосфера, словно это не пробы, а уже готовое выступление.       — Ты снова уезжаешь! Ты же обещала! — кричит Серёжа, и его голос срывается. За сценой кто-то держит свет, кто-то машет по таймингу, у кулис суета.       Главная героиня — его старшая сестра, смотрит на него через зал, будто на прошлое, от которого пытается оторваться. По сюжету она художница, сбежавшая из провинции, которая вернулась домой, чтобы навестить больную мать. Но находит в доме только старшего ожесточённого брата и младшего, которого она когда-то нянчила. Она узнаёт, что её братья — это теперь чужие люди. Старший брат даже человеком её не считает, а младший всё ещё ждёт от неё чуда. Но она больше не часть их семьи. Она уезжает.       За кулисами слышен тихий говор, кто-то хлопает по таймингу. Осветители нервничают. У пианино сидит незнакомая девушка с косичками, её Рома не знает. Не Даня, тот давно исчез. Но Ваня, несмотря на отсутствие брата, играет отлично.       И всё это работает, как слаженный организм. Целая машина. Без него.       И тут, будто комета, в зал врывается кураторша.       — Серёжа, блестяще! — звучит с гордостью. — А все остальные... хуже, чем вчера! Где настрой?! Где напряжение?! Вы что, не понимаете, что здесь трагедия?!       Она забегает на сцену. Её Рома видит впервые, но сразу понимает, что она, видимо, женщина скандальная. Дряблая, с выжженной белой с рыжиной химией на голове, в леопардовом шарфе, в брючном костюме не по размеру. Туфли натёрли ей пятки, а губы обведены криво, розовая помада размазалась. Вся в золоте, будто цыганка, и пахнет дешёвыми духами, которые Рома даже из-за приоткрытых дверей улавливает. Тушь чуть осыпалась, но она держит себя так, будто управляет театром на Бродвее.       Роме ребят откровенно жалко. Относительно спокойный Рома, который никогда на них не кричал, разрешал отдохнуть и выпить кофе, сменился... вот этим. На их месте ему очень не хотелось бы оказаться.       — Госпожа Гиднора, не стоит так кричать, они неплохо сыграли, — пытается вмешаться Серёжа.       Та тут же разворачивается к нему, смотрит пару секунд, а потом подлетает и хватает за щёки.       — Ох, Серёжа, mi alegría(5), ты же знаешь, я совсем не могу по-другому. Они все даже рядом с тобой не стоят. Ты такой талантливый, такой красивый, такой... чувственный! — она смотрит на него... слишком. Слишком-слишком. Смотрит так, как будто...       Рому аж передёргивает. Она что, пытается подкатить к его Серёже? Эта старуха что, вообще крышей поехала? К молодому студенту-то! Вообще страх потеряла, Гиднора? И что ещё за имя такое странное?!       Рома уже сжимает кулак, готовясь зайти внутрь, но вовремя останавливается.       — Ты такой молодец, Серёжа. Ты единственное, что радует меня в этом ужасном месте. Ты так похож на мою жену в молодости...       Ромка замирает.       Ах да, точно. Забыл совсем.       Серёжа смеётся.       — Ну что вы, что вы, остальные тоже молодцы.       — Они никто по сравнению с тобой!       Они продолжают о чём-то разговаривать, и только сейчас Рома замечает, что это всё было сделано специально. Ну конечно, как он сразу не догадался? Серёжа ведь хитрый как лис! Пока он её отвлекает, другие студенты за её спиной быстро забегают в гримёрку, а потом выходят оттуда с чашками кофе. Умно, стоит признать.       Серёжа, засмущавшись, отходит в сторону. Его взгляд случайно цепляет Рому, стоящего у стены. До разговора с Гиднорой он стоял в стороне, вид у него был скучающим. Но как только он видит осторожно входящего в зал Рому, боящегося гнева этой сварливой женщины, на его лице расплывается улыбка.       — Ром! — зовёт он.       Все головы оборачиваются.       — Рома?!       — Рома пришёл!       — Рома, ты вернулся?!       — Господи, Рома, ты живой!       К нему бегут. Толпой. Смеются, кто-то прижимается к плечу, кто-то хватает за руку, кто-то обнимает слишком крепко, а кто-то прижимается к груди, не отпуская.       — Мы так скучали, ты не представляешь!       — Она нас загоняла, как рабов, ты бы видел...       — Даня слился, прикинь?! Уехал! У них там что-то... — кто-то обрывает себя.       Но один не идёт. Серёжа. Он остаётся стоять на сцене в стороне, не подходит, не улыбается. Только смотрит внимательно, тихо.       Рома ловит шёпот где-то сбоку:       — Это из-за того, что Рома с ним...       Рома замирает и дальше не слушает. Он не хочет знать, что именно «из-за него».       И тут кураторша расчищает толпу, как ледокол.       — Расступились! — рычит она, как командир на поле боя. — Что за свалка?! Я сказала всё!       Она подходит к нему, подпирает очки костлявым пальцем, смотрит на него с высока, как будто закопать живьём хочет.       — Ты чего здесь? Возомнил себя наблюдателем с Олимпа?       Поднимает бровь. Презрительно цокает.       Рома сглатывает. Ну всё, теперь его убьют. Хотел поздороваться зайти, а тут раз и всё! Прости, Алекс, ты так и не получишь свою новую бритву...       Но неожиданно госпожа Гиднора расплывается в улыбке, причём не хищной, а восторженной.       — Гений. Ром, ты гений! Я тебе говорила, что не на эту обосраную журналистику надо было идти, а на сценариста. Сценариста, Рома! — подходит ближе и обнимает так крепко, что Рома аж кашлять начинает, — Как там мама? Трубку не берёт, скотина! Я тебя искала искала. Нашла же! Мог бы тётке Гидноре и звонить иногда. Ладно дед с бабой тебя обидели, но я ведь тебя люблю, обожаю, кровинушка ты моя!       Под конец Гиднора начинает говорить на крадийском. Знает она его, конечно, плохо, но ради родственничка решила выучить.       Все в зале замирают. Ваня чуть не роняет свою скрипку.       — Чего?..       А Рома молчит. И впервые за весь день почти улыбается.       — Рома... — откуда ни возьмись под боком появляется Варвара. Она дёргает его за рукав футболки, смотрит одновременно шокированно, испуганно и настороженно. Этот взгляд даже словами описать нельзя. — Ты чего, Ром... Ты её знаешь, что ли...       Рома тяжело вздыхает, отстраняется от тётки и встаёт в центре кольца из студентов, которые окружили их с Гиднорой со всех сторон.       — Это... моя тётя, — прокашлявшись, наконец-то говорит он.       — Тётя?! — переспрашивает кто-то сбоку.       Теперь все смотрят ещё более шокированно.       — Серёжа, Серёженька! — кричит Гиднора и машет в сторону сцены. — Иди сюда, родной мой! Давай-давай, не стесняйся, подсолнух мой!       Рома весь сжимается. Чувствует себя как школьник, к которому приехали в гости настырные родственники и теперь хотят познакомиться с его невестой. Да вот только Рома гей. И Гидноре это совсем не мешает, она лесбиянка. Женатая. У неё трое приёмных детей. Рома никогда их не видел, но знает, что их зовут Ницца, Йол и Йон. Старшая девочка и два мальчика. А ещё Гидноре нравится говорить, что Рома в неё пошёл. Ну, если вы понимаете, чем именно он в неё пошёл.       Вся эта ситуация в семье Ромы — какой-то бред. Ну не может в одной семье быть сразу три человека с нетрадиционной ориентацией! Ладно, Алекс гетеро, но он всё же трансгендер! Господи боже, да что с судьбой Ромы не так?!       Рома мнётся, не зная, куда себя деть. Все уставились на него, будто он только что признался, что женат на Гидноре и у них общий варан. Он трёт шею, опускает взгляд, тяжело выдыхает и, наконец, будто сдаётся:       — Это... да. Это тётя. Сестра моей мамы, — произносит он с той же интонацией, с какой произносят: «У меня обнаружили редкую болезнь».       — В смысле тётя... Типа, родная тётя? — испуганно уточняет Варвара.       — Да, — вздыхает он, — старшая. Хотя выглядит так, будто она её мама. И бабушка. И прапрабабушка. Всё вместе.       — Скотина! — орёт Гиднора с явной нежностью. — Всё ты врёшь, красавец мой! Я выгляжу шикарно!       Рома закатывает глаза. Да, шикарно, как цирковая лампочка. Но он молчит.       Он чувствует, как в зале нарастает гул. Люди шепчутся, переглядываются. Ну да, им интересно. Им-то весело. А он стоит посреди круга, как зверёк под лупой.       — Мы, типа... похожи, наверное, — бормочет он почти себе под нос. — Хоть и не хочется признавать. Мама говорила, что я в неё. Ну, в смысле, в Гиднору. Внешностью. Но я стараюсь жить с этим.       Уточнять, что он знает о существовании тёти всего пару лет, Рома не спешит.       Он усмехается, но как-то устало. Потому что правда не хотелось бы. С этой семьёй мамы он вообще не хочет иметь ничего общего. Ни с бабушкой, ни с тётей, ни с вечными семейными драмами.       — Ага, похож! Такой же красивый! Такой же талантливый! Такой же вредный! — радостно перечисляет Гиднора, хлопая в ладоши. — Я же его искала, вы себе не представляете. Ходила по университетам, расспрашивала, числится ли у них такой студент, смотрела на всех этих мямлей, нашла наконец, прихожу сюда куратором и вдруг вижу Серёжу! Красавец, гений! Я к нему и спрашиваю, мол, не знаешь такого-то такого-то?       Она кивает на Рому, а потом театрально откидывает руки в стороны.       — А он мне: «О, это Рома, он был у нас, но потом ушёл...». Ну я сразу поняла! Нашла! Нашла же! — она рассказывает с восторгом, словно все эти события не семейная драма, а сцена в каком-нибудь фильме. Кино тётя обожала, по молодости снималась часто, а потом пошла работать... вот этим. — Ты хоть понимаешь, как мне было тяжело?! Ни адреса, ни номера! Мама твоя — скотина, трубку не берёт. Ну ничего, я сильная, я выжила после свадьбы с Эустомой, я и тебя найду!       Рома открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом решает не влазить в её монолог. Пусть наговорится, раз так рада его видеть.       — Но главное! — восклицает она, поворачиваясь к нему всем телом. — Я так рада, что у тебя такой прекрасный парень!       Рома какое-то время молчит, хлопая глазами.       — Что? — Рома подаётся вперёд. — Кто?       — Ну как же! Вот он! — она тычет пальцем в сторону толпы. Рома уже внутренне приготовился к очередной порции позора, но Гиднора вдруг резко разворачивается и... указывает на Ваню.       — Он?! — в один голос возглашают трое человек.       — Я?! — ойкает Ваня, от неожиданности чуть не выронив скрипку. — Я вообще-то... я... Это была шутка! Я сказал, что он с кем-то встречается, а вы подумали... Я не знал!       — Я думала, он с Варей... — говорит актриса, играющая главную роль. Ах да, точно, это ведь Камелия. Он не сразу узнал её из-за слишком реалистичного парика и несвойственного ей макияжа.       — С кем?! — возмущается Варя и, кажется, готова кого-нибудь стукнуть.       — Мы не встречаемся, — с досадой говорит Рома, — ни с кем. Вообще.       — Ну не кричи, — говорит Гиднора, нисколько не смутившись. — Всё равно кто-нибудь да влюблён в тебя. Я по глазам вижу.       Она ухмыляется, бросая взгляд на Серёжу, и снова обнимает его, как огромный плюшевый медведь, а Рома вновь кашляет.       — Господи, за что мне это всё, — шепчет он.       — У тебя сейчас пары? — она резко отстраняется, но продолжает удерживать его за плечи. — Я тебя отпрошу! Нечего тебе после сессии в душных кабинетах сидеть. Кто вообще так делает? Моего племянничка любимого так мучить. И нестыдно же уродам... Давай, давай, пойдём в гримёрку, я тебе, солнцу моему ясному, кофейку заварю, печенюшек дам. Посмотришь, какую мы по твоему шикарному сюжету красоту навели, а статьи свои поганые потом писать будешь! Тебе ещё не поздно перевестись на сценариста, знаешь? Я заплачу! Так, скажи мне, в каком кабинете ты сейчас должен быть, я сбегаю и скажу, что мне срочно нужна твоя помощь. Семья Винниамин друг друга в беде не бросает, особенно если беда — это учёба после экзаменов!       Гиднора буквально тащит Рому за плечо, как будто он мешок картошки, которому срочно нужна забота и кофеин. Он не сопротивляется, всё равно стыд умер ещё минут десять назад, когда в его личную жизнь вмешалась женщина в блестящей накидке и с голосом, как у оперной певицы на стероидах.       Гримёрка встречает их полумраком, запахом грима, лака для волос и дешёвых сигарет. Рома знает, почему она не ругает никого за курение в гримёрке. Потому что курит здесь она. Гиднора с хрустом поворачивает кран на кофемашинке, роняя в чашку три ложки сахара, а потом заливает туда кофе, который можно было бы использовать как клей. Печеньки у неё в кармане. В буквальном смысле.       — Садись! — командует она, суетливо стряхивая с кресла чей-то шарф и клочки бумаги. — Это твой трон! Отдыхай! Тебя обидели, перегрузили, да ещё чуть не женили, я в шоке вообще. Дыши, племянничек, дыши.       Рома садится, сжимая в руках горячую кружку. Руки у него дрожат, но то ли от усталости, то ли от кофе, то ли от перенасыщения реальностью — это уже неясно.       Тем временем Гиднора выходит обратно на сцену, вбегает, как вихрь, и оглашает:       — Все вон! — и хлопает в ладони так, что у кого-то из рук выпадает сценарий. — Не мешайте моему дорогому мальчику отдыхать! Режиссёр сказала, значит, так и будет! Пошли, пошли репетировать! Хотите сыграть спектакль, так работайте! А мешать Винниаминам нельзя. Это закон!       Толпа сначала цепенеет, потом нехотя начинает двигаться, кто-то бормочет, кто-то оглядывается. Варя громко фыркает, разворачивается и идёт к незаконченным декорациям. Ваня тащит скрипку, выглядывая из-за занавеса, чтобы посмотреть, остался ли Рома жив.       Когда зал пустеет, Гиднора снова появляется в гримёрке. Пахнет от неё театром и победой. Она подходит к Серёже, наклоняется и шепчет что-то ему на ухо. Серёжа кивает, бросает взгляд на Рому, коротко улыбается и выходит, прикрывая за собой дверь.       Рома остаётся в комнате один. Он всё ещё сидит с кружкой в руках. Пальцы дрожат чуть сильнее, чем прежде. Вокруг стало тише, как будто шум за стеной был плёнкой, которую наконец-то сняли.       Он делает глоток. Противный, горячий, сладкий до тошноты. Он морщится. И всё равно пьёт. Потому что это не про вкус. Это про ощущение, будто кто-то, хоть кто-то из семьи, кроме родителей и брата, сделал что-то для него. Пусть и насильно.       Дверь снова открывается. Тихо. На пороге стоит Серёжа. Он не говорит ни слова, просто подходит ближе, тянется к кружке и ставит её на стол. Его руки не дрожат.       — Она сказала, чтобы я посидел с тобой, — тихо говорит он.       — А ты всегда её слушаешься? — спрашивает Рома, стараясь, чтобы голос звучал резко, но выходит глухо.       Серёжа улыбается уголком губ.       — Только когда она права.       Рома откидывается в кресле. Закрывает глаза. Не от усталости. Просто не хочет, чтобы кто-то видел, как он вот так чувствует, что может наконец выдохнуть.       — Можно я просто посижу? — шепчет он.       — Сиди, — отвечает Серёжа, и Рома чувствует, как рядом опускается второй человек. Не прижимаясь. Не трогая. Просто есть. И этого вдруг оказывается достаточно.       — Эй, — говорит Серёжа, подливая себе ещё кофе и бросая взгляд на Рому, сидящего на диване в углу гримёрки, — а можно спросить? Ну, про семью.       Рома медленно поднимает глаза. Он не выглядит сердитым, скорее усталым. Он пожимает плечами, будто заранее давая понять, что ничего хорошего ты из этой истории не выудишь.       — Ну ты же и так всё знаешь, — тихо отвечает он. — Мама из Сиеглы. О её семье я много лет, почти до совершеннолетия не знал. Впервые встретился, когда уже приехал сюда. У нас с ними... не очень. Только Гиднора меня и Алекса любит. Остальные, как бы помягче... не особо жалуют.       Серёжа кивает. Он и правда многое слышал: обрывки, слухи, то, что говорили знакомые и сама Гиднора. Но хотел услышать от самого Ромы. Догадаться, что она родственница Ромы, было не сложно. Фамилия у них редкая, да и внешне похожи. Он сам подошёл и первым спросил. Та сразу же обрадовалась, что её племянника кто-то знал. Роме Серёжа говорить не стал, так как та рассказала, что он сбежал. Но встретиться с семьёй же надо! Да и видно было, что Гиднора Роме зла не желает. Она даже смогла разговаривать с Серёжей на крадийском, ломаном, но более понятным, чем идеальный солэанский.       — Ты поэтому с ними не общаешься?       Рома сжимает пальцы, потом разжимает. Глядит на кружку, будто в ней ответы.       — Не только, — хрипло говорит он. — Меня-то они терпели. Я для них был... ну, неудачный, нежеланный, но хоть непроблемный. Мне уже семнадцать было, можно и одного жить отправить. Но когда они увидели Алекса, то началось... Они его не принимали. Оскорбляли. Меня тоже, конечно, но я-то уже взрослый, могу и потерпеть. Однажды даже... — он замолкает, губы сжимаются в тонкую линию. — Короче, я не мог это терпеть. Себя ещё мог, ну, мало ли. Но чтобы Алекса обижали... нет. Я не позволю.       Серёжа внимательно смотрит на него, в его взгляде ни капли жалости, только уважение и, может быть, что-то ещё: лёгкая грусть, сочувствие, тепло.       — Это правильно, — тихо говорит он, — что ты выбрал Алекса.       Рома усмехается, коротко, почти беззвучно.       — Я бы и сейчас выбрал. Даже если бы пришлось заново. Хоть каждый раз. Алекс — семья. А те... просто люди с одинаковой фамилией, — Рома тяжело вздыхает. — Я ведь... я ведь их даже не знал. Мама до переезда в Сиеглу никогда про семью не рассказывала. Я привык жить, зная, что у меня есть мама, папа, брат, ну и дядя по папиной линии где-то там далеко, которого я в последний раз видел ещё в детстве. Алекс его вообще не помнит. Неудивительно, что мама не хотела ничего нам рассказывать. А зачем? Мы жили спокойно, в Крадии, дома, а тут война и... ну, ты сам понимаешь.       Они молчат. В гримёрке уютно, пахнет кофе, снаружи слышны голоса репетирующих, но внутри тихо, спокойно. Как будто оба знают, что между ними только что прозвучало что-то важное, даже если оно было сказано почти шёпотом. Для себя Рома решил, что пока Алексу ничего про тётю рассказывать не будет.       Неожиданно начинает играть незамысловатая мелодия. Телефон в кармане Серёжи вибрирует, он достаёт его и с улыбкой на лице смотрит на экран, но через секунду его выражение резко меняется. Брови хмурятся, а губы чуть приоткрываются, как будто он увидел что-то, чего не ожидал. Взгляд становится тревожным, растерянным, даже немного испуганным. Он резко поднимается, держит телефон обеими руками, будто боится уронить.       — Я... сейчас. Ненадолго, — запинаясь, говорит он и быстро выходит из гримёрки.       Рома остаётся сидеть. Несколько секунд он просто смотрит в закрывшуюся дверь, потом не спеша вытаскивает из кармана сигареты, тянется за зажигалкой и... точно, он же её выкинул. Но спасение приходит оттуда, откуда не ждали. Рядом лежит сумка тёти, которую он узнаёт по странному принту. Прямо на ней лежит леопардовая зажигалка. Ну слава богу.       Воздух в гримёрке быстро наполняется лёгким дымом. Рома не двигается, но любопытство грызёт изнутри.       Он резко встаёт, тихо подходит к двери и осторожно выглядывает наружу.       Серёжа стоит в углу сцены, к нему спиной. Он прикрывает лицо ладонью, словно пытается собраться. Переминается с ноги на ногу, потом опускается на какой-то стул и начинает нервно трясти ногой. Рома замечает, как он быстро говорит, потом резко замолкает, кивает, слушает. В какой-то момент он вскидывает руку, будто хочет что-то сказать, но не находит слов. Через пару минут он сбрасывает вызов, замирает, а потом медленно протирает лицо обеими руками.       Рома быстро отскакивает и возвращается на диван, сделав вид, что весь разговор спокойно просидел с сигаретой в руках. А потом понимает, что сейчас опять получит от Серёжи. Он затягивается в последний раз, тушит сигарету, выбрасывает в стоящую рядом с сумкой тёти пепельницу и продолжает сидеть как ни в чём не бывало. Здесь и так сигаретами воняет, это не он если что.       Серёжа возвращается. Он будто всё ещё не до конца здесь: взгляд рассеянный, движения чуть заторможены. Садится рядом и молчит. Рома прокашливается и осторожно спрашивает:       — Всё нормально?       Серёжа вздрагивает, будто только сейчас понял, где находится. Медленно поворачивает голову, словно возвращаясь издалека. Потом выдыхает, натягивает кривую улыбку:       — Муж сестры звонил.       — О! — оживляется Рома. — И как они там? Всё хорошо?       Он не знает, где живёт сестра Серёжи, только слышал, что они остались в Крадии. И теперь внутри поднимается тревога. Серёжа чуть опускает взгляд и, сдерживая улыбку, отвечает:       — Сестра беременна.       Рома удивлённо приоткрывает рот.       — Вау... Поздравляю! Какой месяц?       Серёжа оглядывается по сторонам, затем ярко, до самих ушей улыбается и почти взрывается от радости:       — Только что закончились роды. Это девочка!       Он вскакивает, чуть ли не подпрыгивает на месте, смеётся. Рома тоже улыбается искренне и широко:       — Девочка?.. Девочка?! Девочка!       Серёжа не выдерживает: кидается к Роме, обнимает его, прижимает крепко, горячо, искренне. Рома вздрагивает, но смеётся. И тут Серёжа делает нечто неожиданное: он хватает его за талию, чуть приподнимает и кружит. Рома ошеломлён, глаза округляются, а лицо тут же начинает краснеть.       — А-эй! — выдыхает он.       Серёжа тут же останавливается, ойкает и быстро ставит его на пол, неловко потирая затылок:       — Прости. Я просто... — он тихо хихикает меж слов. — Я очень-очень рад. Безумно рад. Супер сильно рад. Рад, как никогда раньше.       Рома поправляет одежду, откашливается, всё ещё краснея, но улыбается:       — Понимаю. Ты же теперь дядя!       Дверь открывается. В гримёрку заглядывает Гиднора.       Она на секунду замирает, вбирая в себя сцену: раскрасневшегося Рому, сияющего Серёжу и общее ощущение какого-то смущённого счастья. Потом на её лице появляется хитрая, очень узнаваемая ухмылка.       Ну всё, попал.