Ложное Чувство Любви

      — Собирайся, — бормочет Рома в трубку, даже не открыв глаз.       — Зачем мне вообще туда идти? — ворчит Алекс по ту сторону. — Тебе надо, ты и иди.       Ромка хмурится, но старается держать себя в руках. Вроде бы не маленький ребёнок, а всё равно ничего не понимает! Алекс уже взрослый, должен осознавать, насколько это важно.       — Собирайся, кому сказал, — уже приказным тоном, повышая голос, говорит он.       — Ты сам-то собрался? — не упускает возможности съязвить Алекс, а в конце и вовсе фыркает. — Небось, спишь ещё.       — Меня Камелия на машине подбросит, а тебе ещё на метро ехать, — пытается оправдаться Рома, а потом вспоминает, что он оправдываться и не должен, а потому дальше звучит уже строже. — Бегом, кому говорю.       Алекс тяжело вздыхает, бормочет что-то неразборчивое, но от того не менее недовольное, а после сбрасывает трубку. Рома будет надеяться, что тот его понял.       Перевернувшись на спину, Рома смотрит в потолок. Красивый такой, белый, как снег январский. Но сейчас вообще не об этом! Как-то слишком часто он разглядывает потолки... Так, стоп. Об этом вообще не время думать! Чёрт, в голове каша, а ему уже давно вставать пора. Повезло же ему за день до назначенной даты узнать, что в Сиегле будет проходить мероприятие, посвящённое поддержке Крадии. Нужно просто подняться с кровати, собраться и поехать. Не так уж и сложно, правда? Поэтому он перевернётся сейчас, погладит лежащего рядом Вермонта и...       — Привет, — звучит с насмешкой.       Рома не просто пугается, он в ужасе. Вскрикивает, резко вскакивает с кровати и валится назад, прямо на пол.       Какого хрена в его кровати забыл Серёжа?!       — Рома, ты живой? — до этого лежащий, подперев голову, Серёжа приподнимается, чтобы посмотреть на него, свалившегося на пол ногами вверх. — Я, конечно, знаю, что неотразим, но не настолько же, чтобы меня пугаться.       Рома смотрит на него горящими глазами, да вот только непонятно, чем именно: то ли страхом, то ли яростью.       — Что ты здесь делаешь?! — пищит он, пытаясь перевернуться, но получается только удариться головой об тумбу и снова взвыть, как подстреленное животное.       — Забыл, что ли? — искренне удивляется Серёжа. — Ты позвонил мне посреди ночи пьяный, сказал, что тебе нечего есть, заставил идти к тебе и готовить блины, а потом, когда захотел спать, затащил в кровать и сказал, что тебе одному страшно, потому что ты боишься, что коровы, из которых сделано молоко, придут мстить. Я не стал уточнять, что молоко делается не из коров, ты бы всё равно не поверил и начал спорить, но...       Серёжа говорил что-то ещё, но Ромка разбирал его речь с трудом. И давно он проснулся вообще? Что, вот так спокойно лежал и ждал, пока Рома проснётся? В его жизни что-то определённо идёт не так.       Позвонил среди ночи пьяный и позвал к себе готовить блины... Ну да, вполне похоже на него. Но Серёжа что, настолько идиот, чтобы правда прийти и пожарить ему эти чёртовы блины? Совсем больной, что ли?       Хорошо, то, что он был пьяный, мы уже выяснили. А почему он был пьяный? Ах да, точно. Варвара вернулась из больницы, завалилась к нему с литром водки и желейными мишками, начала плакать и жаловаться на отчима. Неудивительно. Рома должен был поддержать подругу, а без рюмки, похоже, не получилось. Потом Варвару забрала Лера, Рома достал припрятанный коньяк и... а что было дальше, он не помнит. Ну, видимо, сейчас Серёжа пытается ему рассказать, но Ромка провалился в пучину собственных мыслей и совсем его не слушает. Видно, идиот тут не только Серёжа.       — Да, — глупо говорит Рома в середине Серёжиного монолога, сам не понимая, зачем это делает.       — Что "да"? — интересуется Серёжа, уже приняв сидячее положение. Вермонт заполз к нему на колени и теперь радуется тому, что собрат по кудрявости его чухает.       Пауза. Рома смотрит на него, хлопая глазами, и не понимает, что говорить дальше.       — Да, — повторяет он, кивает самому себе и поднимается на ноги. — Собирайся.       Только сейчас, когда Рома оглядывает себя, он понимает, что на нём одни трусы. В комнате повисает долгое молчание.       Что он делал, пока был пьяным?       — Не могу, — хмыкает Серёжа.       — В смысле не можешь? — пытаясь как-то прикрыться, раздражённо бормочет Рома, вжимаясь головой в плечи.       — Собраться, — поясняет Серёжа. — Ты облевал мою одежду. И свою, кстати, тоже. Я вижу, ты удивлён тому, что ты в одних трусах, но... на мне даже их нет.       Рома медленно опускает взгляд с его лица на фигуру, затем на одеяло, прикрывающее ноги и...       Блять.       — Я... позвоню Володе, — прокашлявшись в кулак, говорит он и быстро ретируется, дабы умыться и ударить себя пару раз по лицу.       Когда через полчаса Рома уже стоит, одетый и позавтракавший оставшимися со вчера блинами, в дверь стучат. Он с облегчённым вдохом открывает дверь, выхватывает сумку с вещами из Володиных рук и уже тянется за ручкой, чтобы закрыть снова, но Володя его останавливает.       — Что, даже не поздороваешься? — вскидывает бровь он. — А как же: «Спасибо, Володенька! Ты мой спаситель! Вот тебе куча денег в благодарность!».       Последние слова он не говорит, а пропискивает, параллельно с этим кривляясь. Рома хмурится.       — Ты что, идиот? — видимо, у Ромы сегодня все идиоты. И дети тоже. — Тебе сколько лет, мальчик?       Он прижимает к себе сумку с вещами, среди которых не только Серёжины рубашка и шорты, но и... трусы тоже, и смотрит на Володю, как на врага народа.       — Ну-ну, Роман Русланович, не стоит быть таким грубым. Простите, что посмел обидеть вас, — Володя отвешивает низкий поклон. Не тот факультет выбрал, нужно было на актёрское идти. — Но это не я виноват в том, что вы напились с несовершеннолетней, разбудили нас своим нежданным звонком и украли моего друга, на которого выблевали весь спирт, что успели в себя влить.       Рома смотрит на него с детской обидой.       — Варвара совершеннолетняя, — прижимая к себе сумку, как игрушку, стыдливо мямлит он.       — Ты пьянствовал с ней и тогда, когда она ещё не была совершеннолетней, — фыркает Володя.       Рома кривит губы.       — Не правда, — пытается оправдаться.       — Правда, — уверенно говорит Володя, кивая.       Ромка натянуто улыбается, да вот только выглядит это больше опасно, чем дружелюбно.       — Подожди нас в машине, — шипит он и захлопывает перед лицом Володи дверь.       Ну всё, одна проблема решена. Сейчас он просто отдаст Серёже его одежду, сам посидит на кухне, покурит, пока он будет одеваться, а потом они сядут в машину и...       В дверь снова стучат.       — Ну что ещё? — звучит уже раздражённо, когда Рома снова открывает дверь.       — Мы не сможем вас подвезти, — снисходительно говорит Володя, глядя на Рому уставшими глазами. Ну да, это ведь он решил поднять всех с утра пораньше в выходной. А вообще, могли бы и порадоваться, что Рома впервые позвал их куда-то первым.       — Что? — Рома резко меняется в лице и теперь выглядит удивлённым и даже расстроенным. — Почему?       — Тебя внизу тётя ждёт, — хмыкает Володя, оперевшись о дверной косяк. — В своей машине.       — Что?! — Ромка аж вещи на пол роняет.       — Ну, она узнала Камелию, когда мы шли к подъезду. Я к тебе, она с Артёмом в магазин. Спросила, не к тебе ли мы приехали, а потом... как она там сказала... — Володя решает снова вернуться к своему таланту пискляво пародировать людей, не забывая корчить рожи: — «Ой, мой золотой решил и своих друзей позвать! Я так рада, что он не проигнорировал моё предложение поехать туда! Ты такой хороший мальчик, решил прям за ним зайти. Ну вы поезжайте, я сама его подвезу!». Как-то так.       Рома тихо матерится себе под нос, прячет лицо в руках, истошно стонет, а потом снова поднимает глаза к Володе. Этого только не хватало.       — Откуда она знает, где я живу? — страдальчески стонет он.       — Так ей Серёжа рассказал.       — Серёжа?! — Рома снова роняет вещи, которые уже успел поднять, и, разбросив руки в стороны, смотрит на Володю, как на собственного палача.       — Ну да, — Володя потирает нос и отводит задумчивый взгляд в сторону, — Серёжа. Она позвонила ему вечером, спросила, где ты живёшь, а он и сказал. Я ещё удивился, как это она не знает, вы ж родственники. Одна кровь, любовь-морковь, душа в душу, все дела...       Рома снова стонет, подбирает вещи с пола и, чтобы не терять время, открывает дверь в спальню и бросает их продолжающему сидеть на кровати Серёже в лицо. Потом снова закрывает его там и затаскивает Володю внутрь, захлопывает входную дверь и ведёт на кухню, чтобы найти на подоконнике сигареты и закурить.       — Ты должен прогнать её, — прямо говорит Рома, выдыхая дым, пока крутит сигарету в руках.       — Как прогнать? — удивляется Володя. — Зачем?       Ну вот, теперь ещё и объясняться.       — Я... не хочу её видеть. И Алекс тоже. Особенно Алекс, — мямлит Рома.       Володя стоит пару секунд, молча оценивая его взглядом. Потом вытаскивает из его пачки сигарету, берёт зажигалку, закуривает, скрещивает руки на груди и хмурится. Смотрит с какой-то обидой, как будто Рома только что его оскорбил или сделал что похуже.       — Алекс это брат твой? Почему видеть не хочет? Что случилось? В чём проблема просто поехать с тётей? — начинает заваливать его вопросами Володя, из-за чего Рома весь сжимается и чувствует себя максимально некомфортно. — Она вроде как хорошая тётка. За тобой приехала, чтобы подвезти и чтобы ты на общественном транспорте не добирался, радуется, что у тебя друзья хорошие, да даже сказала о том, что в Сиегле будет мероприятие для беженцев. Что не так?       — Не хочу об этом, — ворчит Рома и отворачивается, чтобы не встречаться с этим ненавистным взглядом.       Володя снова молчит, думает.       — Ты, знаешь ли, счастливчик, — наконец начинает он и звучит как-то слишком, ну прям слишком обиженно. — Она за тобой бегает с первого дня, как вы наконец-то встретились. Мне Серёжа рассказал, как она тебя по всему университету искала и как обрадовалась, когда наконец-то нашла. Да она на работу ради тебя устроилась! Это так тупо, что я даже заржал, когда услышал. Видимо, у вас это семейное. Да и гейство ваше, видимо, тоже. Чёрт, звучит слишком грубо... Ой, да похуй!       Он резко опускает руку на Ромино плечо, да с такой силой, что Ромка всем телом вздрагивает. Смотрит в глаза, в самую душу. Говорит громко и уверенно.       — Если бы у меня здесь был кто-то из родных, я был бы до конца жизни богу благодарен, — звучит грубо, но с грустью в голосе. — У меня что там никого не было, что здесь нет. Ты даже не представляешь, насколько сильно я тебе завидую. Родной брат под боком, родители помогают, старый «знакомый» приехал, так ещё и семья твоя местная объявилась. Если бы у меня такое было...       Он отдёргивает себя, сжимает сигарету в кулаке и жмурится. Отходит от Ромы, бросает взгляд через спину и заканчивает:       — Разбирайся сам, понял?       А потом уходит, хлопнув дверью. Рома остаётся стоять на кухне. Один.       А потом срывается с места.       Он вылетает из квартиры, несётся вниз по лестнице и успевает прямо к тому моменту, когда Володя уже открывает подъездную дверь. Рома хватает его за руку и затаскивает обратно. Вахтёрша смотрит на них, как на душевно больных, но решает тактично промолчать. Володя поддаётся сразу, без попыток отбиться от рук Ромы, когда он тащит его обратно. Когда они снова оказываются на кухне, Рома осторожно подкрадывается к окну и смотрит во двор. Там стоит Камелия с пакетом, а рядом ярко-розовая машина. Ну точно тётина.       — Ты должен прогнать её, — прямо говорит он, снова чиркая зажигалкой и прикуривая с таким видом, будто собирается отправиться на войну. — Прошу, помоги мне! Скажи, что я умер. Или что уехал в монастырь. Или в армии. Или что меня похитили. Всё что угодно, только пусть она уедет, я не хочу иметь с ней и её семьёй ничего общего!       — Ага, — кивает Володя, скрестив руки на груди, — скажу, что ты вступил в секту, где поешь псалмы и больше не видишь смысла в материальных благах, которыми она готова тебя, любимого племянничка, одарить.       — Да, идеально, — Рома тяжело выдыхает, садится на подоконник, но потом быстро слезает и отходит от окна подальше. Вдруг увидит ещё, не дай боже. — Скажи, что я теперь Рамзес Третий, живу в пирамиде и питаюсь солнечным светом.       — Лучше уж скажу, что ты спишь, — спокойно заключает Володя, — и что тебя будить — хуже, чем биться в конвульсиях от передозировки.       — Да что угодно, — бормочет Рома и снова стонет. — Эта женщина... Она вечно лезет туда, куда не просят, и орёт, если ей не улыбнёшься.       Володя уже весь кипит от злости.       — Рома, ты её, мать твою за ногу, так описываешь, будто она тебя убить хочет, — Володя тяжело вздыхает. Видно, что ему это всё очень не нравится, но он правда пытается вникнуть и, возможно, даже помочь. — Она же тебя любит! Почему ты просто не можешь пойти ей на встречу?       — Да потому что потом начнётся всё сначала, и я буду как в аду, — шипит Рома, затягивается сигаретой и прячет лицо в руках. — Я прошу тебя, помоги мне. Алекс не должен её видеть, да и вообще знать её не должен! Я не хочу его расстраивать. Я обязательно поговорю с ней, просто... не сегодня.       — Ну, может, ей просто хочется восстановить общение со своей семьёй? — осторожно предполагает Володя, но Рома сразу сверлит его напуганным взглядом.       — Она с тобой разговаривала больше двух минут?       — Да. Когда заходил в подъезд.       — И ты выжил?       — Ну... — Володя задумчиво чешет шею. — Я думал, что она меня целиком проглотит.       Рома хрипло смеётся, но тут же замолкает: за окном раздаётся сигнал машины. Он подаёт знак Володе замолчать, потом крадётся к окну и осторожно выглядывает.       — Она здесь. На каблуках. И улыбается. Боже, она счастлива.       — Ну, не каждый день сбежавший племянничек соглашается пойти с ней куда-то, — разводит руками Володя.       — Я не соглашался! — шипит Рома, отворачиваясь от окна. — Я сказал, что поеду с друзьями! Это всё Серёжа! Это он сказал: «Нужно дать ей шанс, возможно, она не такая, как бабушка с дедушкой»! А теперь я вот тут, с похмельем, голым Серёжей в кровати, с этой драмой на каблуках под окнами и... Блять, Володя. Я ведь даже не уверен, что это за мероприятие. Я просто увидел «поддержка Крадии» и нажал «участвовать».       Они одновременно замолкают. Слышно только, как Серёжа чихает в спальне и звенит цепочками своих кулонов.       — Помоги, пожалуйста — с надеждой в голосе говорит Рома, но тут снова сигнал машины, и он вздрагивает.       Володя долго смотрит на него, но в итоге опускает руки и цокает.       — Ладно, — наконец соглашается он. — Я скажу ей, что ты ещё не готов к разговору. Скажу, что ты ей перезвонишь.       Рома облегчённо вздыхает, делает последнюю затяжку, тушит сигарету в пепельнице, в которой лежит уже не один десяток окурков, и говорит:       — Спасибо огромное. Не знаю, что бы я без тебя делал.       — Только позвони ей потом, — Володя хмурится.       — Обязательно.       За всем происходящим дальше Рома наблюдает со стороны. Со второго этажа всё видно более чем хорошо. Володя выходит из подъезда, коротко целует Камелию, забирает из её рук пакет, о чём-то шепчется с ней, заправляет прядь волос ей за ухо и грустно улыбается. Камелия бросает недовольный взгляд на окно, где торчит макушка Ромы, разочарованно машет головой и обнимает Володю. Потом Володя подходит к розовой машине, осторожно стучится в окно и виновато улыбается Гидноре, выглядывающей с улыбкой на лице. Он что-то говорит ей, и Рома видит, как улыбка медленно сползает с её лица. Она внимательно слушает всё, что говорит ей Володя, потом грустно улыбается, напоследок говорит что-то и закрывает окно, отъезжая от подъезда. Когда её машина скрывается из виду, Володя поднимает глаза к окну Ромы, показывает большой палец вверх с каменным выражением лица и идёт к машине, в которую за пару секунд до этого села Камелия. Рядом Рома замечает Артёма, который хлопает друга по плечу, после того как он что-то ему говорит, а потом открывает дверь, и уже там Рома видит Варвару. Всё закончилось.       Ромка отходит от окна, делает глубокий вдох и садится за кресло. Его пробирает чувство какой-то необъяснимой вины. Он не хотел, чтобы так получилось. Но Алекса пугать он не хочет ещё больше, а потому разберётся с этим сам чуть позже. Нужно рассказать маме о случившемся, она подскажет, что делать.       Тётя... неплохой человек. Просто очень сложный, как и вся мамина семья. На самом деле она всегда была на стороне Ромы и Алекса, но это не отменяет того факта, что она... Рома просто не хочет иметь ничего общего с той своей семьей. Лучше бы он вообще никогда про них не узнал. Лучше бы он и дальше жил, не зная, что где-то там у него есть бабушка с дедушкой, тётя, да и вообще довольно большое количество иностранных родственников, которых он прежде даже на фотографиях не видел.       В спальне хлопает дверь ванной, звенят кулоны, слышится собачье фырканье. Потом топот босых ног и шорох одежды. Через пару секунд Серёжа появляется в дверях кухни, застёгивая ремень на шортах и почесывая затылок, пока Вермонт плетётся следом.       — Я готов — он бросает взгляд на пепельницу, потом на Рому, потом снова на пепельницу. — Ты знаешь, что с таким пристрастием к сигаретам умрёшь от рака лёгких?       Рома откидывается на спинку кресла, будто ничего не произошло.       — Значит, такова судьба моя.       Серёжа хмурится, тяжело вздыхает, но потом улыбается, поправляет воротник рубашки и рывком поднимает Рому на ноги.       — Пошли, Романиэль. — Рома вздрагивает. Откуда он знает? Рома что, рассказал ему что-то, пока был пьяным? В любом случае... Серёже можно доверять. Скорее всего, Рома попросил никому не рассказывать, а значит, Серёжа не расскажет. — Я взял для Вермонта водички.       На лестничной клетке пахнет пылью, прохладой и чем-то горелым. Они молча спускаются, шаг в шаг, пока счастливый Вермонт несётся вперёд. Рома старается не думать о том, что только что наблюдал из окна. Лучше не думать. Лучше просто ехать.       У подъезда, как Рома уже понял, их ждёт машина — ярко-красный мерседес с идеально чистым лобовым стеклом. Камелия сидит за рулём в солнцезащитных очках и со скрещёнными на руле руками. Рядом Володя, смотрит в окно. На заднем сиденье Артём держит дверь открытой, приветственно машет рукой. Варвара кивает, сжав в пальцах термос, из которого валит пар свежесваренного кофе. Места, как и ожидалось, почти нет. В середине сидят Артём и Варвара, по краям — свободные места. Ну, условно свободные.       Рома закидывает голову назад и шепчет с сарказмом:       — Обожаю быть обжатым людьми со всех сторон.       Серёжа уже забирается внутрь, слегка сталкивая Артёма к центру. Рома садится следом, но не успевает пристроиться, как Варвара сдвигается вправо и внезапно оказывается прямо у него на коленях.       Они замирают. Рома ощущает её тяжесть, тепло, чувствует, как её волосы касаются его подбородка. Она пахнет шампунем и цитрусами.       — Извини, — говорит Варвара тихо. — Иначе никак.       — Всё нормально, — выдыхает он. — Ты лёгкая, как облако.       Вермонт оказывается на коленях у Серёжи. Артём, сидящий рядом с ним, тут же начинает пищать, как ребёнок, гладит пса и сюсюкается. В тесноте, да не в обиде, как говорится.       Камелия оглядывается, проверяет, все ли пристёгнуты, и заводит машину. На пару секунд тишина заполняет салон, напряжённая, будто бы все ждут, что кто-то сейчас всё объяснит. Но никто не объясняет. Камелия только бросает странный, чуть сочувствующий взгляд в зеркало. Варвара и Артём тоже как будто чего-то ждут. Володя смотрит в окно, будто его тут вообще нет. Но никто не говорит ни слова. Никто не спрашивает. И это молчание неожиданно становится спасением. Через минуту Камелия включает музыку: что-то лёгкое, электронное, без слов. Варвара облокачивается на плечо Ромы, прикрывает глаза. Серёжа достаёт из внутреннего кармана леденец и суёт его Роме в рот, не спрашивая. Артём зевает и что-то бормочет о том, как сильно любит собак. Вермонт просто сопит, его всё устраивает.       Они едут сквозь старые районы Сиеглы, мимо рынков, ларьков и облупленных стен с граффити. Потом мост, ветер, панорама с реки. Потом уже новые дома, стекло, реклама. Другая часть города. И будто бы ничего и не было.       Едут недолго. Город остаётся позади, пока широкая дорога уводит их в индустриальные окраины. Ветряные поля, где асфальт будто трещит под весом времени, и вот наконец-то чуть в стороне от трассы серое массивное здание. Когда-то, наверное, оно было чем-то важным, может, домом культуры или типа того, но теперь это всего лишь огромное, никому не нужное здание, потëртое временем и краской, но с флагами Крадии на стенах и людьми у входа.       — Приехали, — Камелия глушит мотор и выходит первой, поправляя очки. Володя молча следует за ней. Варвара хмыкает, натягивает капюшон своей кислотно-зелёной толстовки и сползает с колен Ромы, а Артём всё ещё с щенячьим восторгом прижимает Вермонта к себе, пока не вываливается наружу.       Рома задерживается. Он замечает его сразу.       Алекс стоит у входа, наполовину засунув руки в карманы старой, уже потрёпанной кожанки. Куртка явно великовата, плечи топорщатся, воротник поднят. Под ней свитер, немного не по погоде, но Алекс в последнее время часто мёрз. Точнее, не в последнее время, а с момента переезда. Почему так получилось, Рома не понимает. Чуть поодаль пара волонтёров что-то раскладывают у входа. Алекс не смотрит на них, только на брата.       Рома спрыгивает с последней ступени, хлопает дверью и идёт прямо к нему. Вермонт резво несётся впереди.       — А я думал, ты опоздаешь, — говорит Рома, подходя ближе.       — А опоздал как раз таки ты, — отвечает Алекс, почти не улыбаясь, но у уголков губ дрожит что-то похожее на облегчение.       Он не любит большое скопление людей, нервничает. С близкими людьми рядом ему гораздо легче, например, с Ромой, его лучшим другом или...       Рома мысленно даёт себе пощёчину. Сейчас не время об этом думать.       — Идём, познакомлю, — Рома чуть разворачивается и жестом зовёт остальных. — Это Артём, Камелия и Володя. А это мой младший брат, Алекс.       Они кивают, каждый по-своему. Артём бодро машет рукой. Камелия смотрит пристально, но невраждебно. Володя коротко хмыкает в знак приветствия.       — Привет, — тихо говорит Алекс. — Рад... эм... ну, познакомиться.       — Он стесняется, но добрый, — Рома приобнимает Алекса за плечи, и тот сразу вжимается в его руку, немного пугаясь такого высокого парня, как Володя, такую серьёзную на вид девушку, как Камелия, и такого... забавного коротышку, как Артём. — Веди себя хорошо, ладно?       Алекс кивает и быстро перехватывает поводок из рук Ромы. Старший брат не сможет быть рядом всё время, хоть и будет стараться. Алекс знает об этом и отвлекать не хочет. А вот Вермонт — отличный компаньон, ни на шаг от него не отойдёт. Пёс сразу чувствует, что младшему хозяину тревожно, подаёт Роме знак, подходит ближе к Алексу и садится прямо перед ним, ограждая от других людей. Теперь он будет охранять Алекса целый день, а Рома, зная об этом, решил взять любимого питомца с собой.       Внутри уже шумно. Просторный зал гудит разговорами, смехом, песнями. Повсюду флаги Крадии: на разноцветных стенах, на плечах людей, на значках и браслетах. Здесь можно с животными, и Вермонт спокойно проходит мимо толпы, обнюхивая людей, словно сканируя. Идёт рядом с Алексом. Ото всех, кто не Рома, ограждает телом.       Они протискиваются на задние ряды, потому что другие места уже заняты. Должно быть, всё это действо началось с минуты молчания, но на неё они не успели. На сцене сейчас группа в традиционных одеждах. Один играет на цимбалах, другой поёт. Громкая, пронзительная народная песня разрезает воздух. Люди хлопают, кто-то встаёт и начинает танцевать, не стесняясь и не сомневаясь. Танец идёт по кругу, приглашая всех присоединиться.       Рома не танцует, просто смотрит. Варвара что-то шепчет Камелии, та кивает. Алекс замирает, будто не знает, куда деть руки.       Потом начинается новая песня. И ещё. Люди подпевают. Кто-то плачет. Кто-то обнимается. Кто-то держит в руках плакаты с именами павших. Так называемый концерт длится довольно долго, люди на сцене сменяются один за другим. Кто поёт, кто танцует, кто читает стих, кто ещё что-то делает. Ведущие то и дело напоминают о потерях. Рома знает, что правительство точных цифр не называет, но даже эта неточная звучит устрашающе. Ему хочется плакать, но он держится. Знает, что нужно быть сильным. Хотя бы потому, что рядом стоит Алекс, и даже он, не особо пропитанный любовью к родной стране, поджимает губы.       И вот гул затихает, свет слегка тускнеет, все встают и кладут руку на сердце. Даже Камелия, которая сначала слегка теряется, не понимая, что происходит, но Володя быстро подсказывает ей, и та, выглядя очень подавлено, также кладёт руку на сердце. Начинается гимн.       Музыка тяжёлая, полная боли, но такая родная и... прекрасная. Голоса разносятся по залу, сливаются в единое целое. Рома чувствует, как у него внутри всё сжимается, а в горле заседает ком. Вермонт, который тоже встал по команде, стоит рядом с Алексом и не шевелится, только сопит и фыркает, глядя вперёд.       Когда песня заканчивается, никто не аплодирует, но так было только сначала, а после медленно, совсем тихо начинается хлопок. Один, второй, третий и вот волна аплодисментов накрывает зал. Люди обмениваются взглядами, кивками, короткими словами. Среди них большинство — это женщины с детьми и старики, но и молодые парни тоже есть. Никто никого не осуждает, не говорит, что они должны были оставаться в Крадии и умирать с автоматом в руках, люди понимают, что собравшиеся здесь парни, как Рома, очень молоды.       Когда всё заканчивается, народ тянется не к выходу, а к другим дверям, туда, где уже развернулась ярмарка. На стендах есть всё, что хоть как-то связано с их культурой. Вышитая одëжка, книги, патриотические значки, украшения, свечи, керамика, заколки, игрушки, мёд, варенье, солдатские браслеты, даже плакаты. Над каждым стендом висит вывеска: «Усі кошти на армію Крадії».(1)       Рома скупает целую стопку книг, где каждая из них на крадийском, старом и новом. Он в последнее время не так много читает, но все равно берёт. Другой возможности не будет, а почитать на родном языке очень хочется. Ещё покупает несколько значков, которые носить не будет, но денег не жалеет. Пару резных деревянных фигурок, ловец снов с бисером цвета флага. Варвара покупает браслет из проволоки и кусочков стекла. Артём находит для себя раскрашенного вручную кота. Камелия выбирает плакат, а также скупает всю одежду красного цвета, та ей очень понравилась. Алекс мнётся, потом берёт кожаный брелок с вырезанной эмблемой и тянет руку к Роме, прося денег. Рома, конечно, не отказывает, вкладывает ему в ладонь целую пачку наличных, отправляет вместе с Вермонтом прогуляться по рядам и купить всё, чего душа пожелает. Володя ничего не берёт, только протягивает деньги женщине за прилавком и уходит в сторону, к другому стенду, где тоже даст денег за просто так, не прося ничего взамен.       — У меня больше нет наличных, — смеётся Рома, держа всё на руках. — А жаль. Тут можно разориться.       Алекс куда-то убежал, наверное, разглядывать вышитые рубашки. Рядом с Ромой стоит Серёжа. Он ничего не говорит, только кивает.       Рома наконец-то спустя долгие месяцы чувствует, что оказался в нужном месте. На своём месте.       — Можем сходить к банкомату, — предлагает Серёжа. — Я заметил, что у входа стоят контейнеры, куда можно бросить деньги. Они уйдут на армию.       Рома мягко, но устало улыбается.       — Пошли, — хмыкает он, а потом оборачивается к выбирающей что-то Варваре. — Мы отойдём ненадолго, будем ждать вас у выхода. Не забудь здесь Алекса, ладно?       Та кивает, слишком сосредоточенная на браслетах. Она купила ещё больше, чем Рома. Он уже стоит с целой сумкой вещей, которые расставит по квартире, а она аж с двумя пакетами, скупилась и для брата, и для мамы, и для соседок, которые не смогли поехать. Сумку Рома, к слову, тоже тут купил.       Несмотря на то, что Ромку всегда учили, что глупо тратить все деньги сразу, он всё равно идёт к банкомату, чтобы снять их остатки с карты. Они с Серёжей протискиваются сквозь толпу, где, слава богу, все говорят на крадийском, а не на сидящем уже в печёнках солэанском, и выходят на улицу.       Но стоит им покинуть стены здания, завернуть за угол и оказаться там, где никого нет, как Рома срывается. Сначала начинает щипать глаза, потом немного потряхивать единственную целую руку, и вот он внезапно заливается слезами, будто всё, что сдерживал, вырывается наружу. Серёжа ничего не говорит, просто подходит ближе и обнимает его. Рома плачет, уткнувшись лицом ему в плечо.       — Прости, — глухо выдыхает он. — Я просто...       — Всё нормально, — перебивает его Серёжа, чуть сильнее сжимая в объятиях. — Всё правильно ты делаешь.       Внутри всё горит. Рому разрывает от душевной боли, и он замечает, что Серёжа тоже еле держится. Несмотря на то, что в последнее время довольно жарко, сегодня в Сиегле веет чудесной прохладой, которая забирается под футболку. Рома жмётся к Серёже ближе, давится слезами и то и дело шмыгает носом, не зная, как успокоиться. Больно так, как не было уже давно. Он и не думал, что когда-нибудь сможет снова реветь вот так, как в первые дни войны.       Но, к счастью или, наборот, к сожалению, ничто не длится вечно. Постепенно Рома начинает всхлипывать чуть реже, глаза перестают лить крокодильи слёзы, и плечи прекращают трястись. Отстранившись от Серёжи, Ромка вытирает лицо, в последний раз всхлипывает и смотрит в глаза напротив. Серёжа улыбается, но не так, как обычно, а очень и очень грустно. Они, не проронив ни слова, снимают деньги: почти всë, что было на карте у Ромы. Серёжа без лишних слов делает то же самое. Рома даже замирает, смотрит на снятые с карты Серёжи деньги и шокированно хлопает глазами.       — Ты что? А жить тебе на что до зарплаты? — обеспокоенно спрашивает он.       Серёжа усмехается и пожимает плечами.       — Протяну как-то.       Рома глядит встревоженно, но через время улыбается в ответ искренне и устало. Когда они возвращаются к входу, люди уже начинают расходиться, и тут Рома без всякого пафоса выкладывает на стол рядом с ящиками для пожертвований целую пачку денег.       — Я копил на новую квартиру, двухкомнатную, — говорит он тихо, так, чтобы только Серёжа услышал, — но сейчас это важнее.       Люди вокруг замирают, кто-то ошарашенно кивает, кто-то выдыхает. Алекс, стоявший рядом с Варварой, замечает по красным глазам брата, что тот плакал. Молча подходит, кладёт руку ему на плечо, а потом неожиданно обнимает. Рома хоть и удивлён, но обнимает его в ответ, едва улыбается, пока Вермонт крутится рядом, тыкаясь мордой им в ноги.       Варвара, глядя на всё это, не выдерживает. Её глаза наполняются слезами. Она быстро отводит взгляд, чтобы никто не увидел. Володя и Артём стоят рядом, опустив головы, молчат. Камелия не знает, куда себя деть, не знает, как разделить общую боль, но изо всех сил старается показать своим видом, что ей не всё равно.       Позже, когда они отходят вдвоём с Серёжей, чтобы Рома мог покурить возле банкомата, всё, казалось бы, спокойно. Но рядом останавливается компания из нескольких парней и девушек. Сначала Рома не обращает на них внимания, вместо этого тихо разговаривая с Серёжей, но когда они уже не первую минуту стоят и шепчутся, глядя на них, он всё-таки бросает недовольный взгляд на компанию и вслушивается в диалог.       — Блять, это что, пидорасы, что ли? — шипит один. — Смотри, у дрышпана серьга в правом ухе. Гей? А второй как вырядился, пидор пидором. И эти выродки из Крадии? Пиздец, докатились нахуй.       Ну да, стоило ожидать, что сюда придут не только культурные люди, но и сброд по типу того, что ошивался по улицам родного города Ромы.       Рома обнимает Серёжу, но злобно смотрит на них.       — А тебя ебёт? — выплёвывает он.       Компания резко оборачивается на них.       — Чё пялишься, пидорас? — бросает один из парней.       Рома не отвечает сразу, просто продолжает держать Серёжу за плечи.       — Не надо, — шепчет Серёжа, успокаивающе поглаживая его лопатки. — Всё нормально, пошли отсюда.       Но Рома уходить не спешит. Он показывает средний палец, отворачивается, когда Серёжа начинает тянуть его за руку, но парень из компании подходит и встаёт прямо перед Серёжей, который заталкивает Рому себе за спину.       — Какие-то проблемы, дружок?       Серёжа теряется, не зная, что сказать. Неудивительно, он ведь в такой ситуации, скорее всего, впервые. Вырос он хоть в городе, который больше похож на село, но там люди были ему подобные, дружелюбные и спокойные. В Ренове его, должно быть, тоже особо не задевали, все были заняты своими проблемами, с тех пор как началась война. Но Рома в таких ситуациях бывал уже не раз, а потому тут же отталкивает его в сторону, встаёт между ним и парнем.       — А не пойти ли тебе нахуй? — шипит он, храбрится.       — Рома, — тихо зовёт Серёжа, но тот только сильнее сжимает его руку.       — А ты чего, испугался? Прячешься за бабой? — добавляет ещё один из компании.       Серёжа напрягается, поджимает губы. Рома резко отводит его за спину.       — Замолкни, — бросает он, не глядя на Серёжу.       Он делает шаг вперёд, хищно ухмыляется, нависает над одним из парней. К счастью, он выше, и это даёт ему хоть какое-то чувство контроля. Рома резко тычет пальцем ему в грудь.       — Ты чего такой напыщенный, как петух? Перед тёлкой своей красуешься? — с насмешкой говорит он. — Спокойно, не переживай, мне на тебя похуй.       — А ты перед своим мужиком красуешься? — кидается второй.       — Вот это тебя, видно, в детстве мало обнимали, — Рома вскидывает бровь, глядя на него сверху вниз. — Что, отчим плохо ебал, да?       Парень тут же замахивается на Рому.       Что, в драку решил полезть? Ну и отлично. У Ромы хоть и гипс на пол руки, но это не значит, что он дать отпор не сможет. Наоборот, как замахнётся посильнее, то ударит так, что череп на щепки разлетится.       Рома уже готов к удару, заносит плечо, чтобы уклониться, но Серёжа в последний момент встаёт перед ним. Удар приходится ему прямо в лицо. Он не падает, но пошатывается. Рома замирает ошарашенный.       — Серёжа?! — пугается он. Такого поворота событий Рома не ожидал.       Тот мотает головой, стараясь не потерять равновесие. Отводит руку от лица, и Рома замечает, что на ней виднеется кровь.       Рома в ярости. Его лицо меняется за секунду. Он рвётся вперёд, глаза сверкают. Один удар, и противник падает на землю. Раз такой короткий, не стоит и в драку лезть. Но одного Рома не учёл, а именно того, что помимо него тут целая компания таких же не особо разумных людей. Один из парней, тот, что повыше, сначала бьёт Рому по лицу, а потом и влетает локтем в гипс, вызывая резкую боль. Рома вскрикивает, собирается ударить, но не успевает. Другой парень появляется из неоткуда, тянет к нему руку, и уже через секунду ухо пронзает дикая боль. Рома закусывает губу до крови, чтобы не кричать, а когда смотрит вниз, что-то звенит, падая на асфальт, и он видит вырванную из уха серьгу, которая теперь валяется у его ног. Да уж, драться с пирсингом неудобно, а с переломом так тем более. Это злит только больше, поэтому он снова поддаётся вперёд, но неожиданно и резко его хватают под руки и оттягивают назад.       — Ух блять, я даже не знал, что ты такой сильный, — давит из себя Володя, пока пытается удержать вырывающегося из его рук Рому на месте.       — А ты что тут забыл? — парень подходит к Володе, который затолкал Рому себе за спину. — Тоже подраться хочешь?       Володя хмурится.       — Не особо, — говорит он, но уже закатывает рукава рубашки.       Пока Володя остаётся рядом с компанией, пытаясь решить всё спокойно, без агрессии, Рома замечает сидящего на бордюре Серёжу. Сердце сжимается, и он несётся к нему.       — Покажи! — опустившись рядом и положив собственную руку поверх кисти Серёжи, прижатой ко рту, просит Рома.       Серёжа осторожно убирает руку от лица и шипит от боли. Рома в панике смотрит на него, хватает за щёки и крутит лицо в стороны, осматривая.       Как он мог допустить такое? Он не хотел, чтобы Серёжа пострадал. Он... он ведь хотел защитить его!       Рома сжимает челюсть. Эти уроды.. .       Он резко оборачивается, смотрит свирепо на того, кто ударил Серёжу, но видит, как его и других парней уже уводит охрана. По затылку прилетает раскрытая ладонь.       — Ай! — вскрикивает Рома. — За что?!       — Успокойся! — кричит Варвара, отвешивая ему и второй подзатыльник.       Рома хмурится, но на подруге срываться не собирается.       — А что мне нужно было делать? Столбом стоять? — он сжимает кулак. — Да я их сейчас...       Рома уже начинает вставать, собираясь идти вслед за охраной, но Серёжа останавливает его, схватив за руку. Он слабо машет головой из стороны в сторону, опускает голову и снова хватается за нос. Охрана скрывается из виду.       — Никуда ты не пойдёшь! — от Варвары прилетает очередной подзатыльник, в этот раз намного больнее. — Ну вы только посмотрите на него! Ты кем себя возомнил, инвалид? Героем? Ты себя-то видел, дрыщ недоделанный? Вот чем твоя прошлая попытка геройствовать завершилась! Не хватило?!       Варвара легонько стукает по гипсу, но даже это слабое движение вызывает ноющую боль. Рома шипит, садится обратно рядом с Серёжей, но в глазах Варвары ни капли жалости. Володя стоит поодаль вместе с Артёмом, пытается объяснить одному из охранников, что случилось, пока Камелия рядом на солэанском кричит на очень виновато выглядящих организаторов, которые, скорее всего, ни единого слова не понимают.       Рома не хотел, чтобы так произошло. Он хотел просто хорошо провести день, познакомить брата с друзьями, помочь Крадии... А получилось, как всегда. Да он хоть что-то нормально сделать может? Ведёт себя как ребёнок. Варвара права, он ничего из себя не представляет, а строит тут...       — Тебе больно? Где именно? — возвращая внимание к Серёже, шепчет Рома, пока тот продолжает сидеть, опустив голову. — Давай, поднимайся. Зайдём в аптеку.       Рома заводит руку ему за спину и, зло зыркнув на парней, стоящих уже далеко рядом с охранниками, снова показывает им средний палец. Один из них замечает это, дёргается, но его быстро останавливают руки высокого чернокожего мужчины в форме. Варвара, решившая тоже поиграть в героя, подносит руку ко рту, дергает ею из стороны в сторону, параллельно двигая языком туда-сюда, растягивая щёку то вперёд, то назад, а потом указывает пальцем на одного из парней. Те, что неудивительно, начинают злиться только больше, из-за чего охранники хватают их за плечи и уводят дальше, куда-то за угол.       Рома идёт в аптеку, сжимая зубы от боли в гипсе и щеках, пульсирующей от недавних ударов. На лице злость, тревога и усталость. Он быстро скупает всё необходимое: салфетки, перекись, пластыри, ватные палочки, охлаждающий гель, и, выйдя наружу, усаживает Серёжу на ближайшую скамейку в тени дерева. Он садится рядом, разворачивает упаковки, осторожно берет лицо Серёжи в ладони, точнее в одну. Во вторую руку, где свободными от оков гипса были всего два пальца — большой и указательный, он берёт первое попавшееся на глаза. Кожа вокруг носа уже начала припухать, под одним глазом появляется багровая тень.       — Всё плохо? — тихо спрашивает Серёжа, морщась от прикосновений.       — Нормально, — Рома старается говорить спокойно. — Нос не сломан, не переживай. Но тебя надо отвести в травмпункт на всякий случай.       Серёжа вздыхает, откидываясь на спинку скамейки.       — Вот же ж... — он зажмуривает глаза, чем вызывает боль, от того только больше зажмуривается и тихо шипит. — Теперь буду уродом всю следующую неделю. Как я экзамен сдавать-то буду?       Рома усмехается, несмотря на происходящее, и мягко говорит:       — Ты всегда красивый. Даже с фингалом.       По затылку Ромы прилетает ещё один удар.       Вскрикнув, Ромка резко оборачивается и видит перед собой младшего брата. Тот, сжав кулаки, смотрит на старшего так, словно он только что человека убил. Вермонт, которого Алекс держит на коротком поводке, поддаётся вперёд к хозяину, но Алекс велит ему сидеть, и тот, заскулив и опустившись на землю с грустной мордой, хрюкает.       — Это тебя в травмпункт надо, идиота кусок! — ворчит Алекс, снова бьёт брата с размаха по затылку, за что получает недовольное фырканье от Вермонта, а потом смотрит на Серёжу, и его лицо резко становится серьёзным. — Привет. Как ты?       — Блять! — огрызается Рома. — Почему вы все сегодня меня бьёте?!       — Потому что ты идиот. — Алекс вспыхивает. — Нахера ты туда полез, а? Вообще долбоёб, что ли?       — Следи за языком, не дорос ещё. — зло бросает Рома, затем поворачивается и замечает Эдвина, стоящего в стороне и с интересом наблюдающего за сценой. — О, привет, Эдвин. А ты чего здесь?       Стоп. Эдвин? Его тут только не хватало.       — Эм... ну... — мнётся тот. — Алекс попросил меня забрать его. Так что...       Рома моргает. Что-то щёлкает в голове, и он резко поворачивается к Алексу. Он на эмоциях, адреналин не до конца выветрился из его крови, поэтому он и срывается, забывая о том, что нужно подбирать слова.       — Забрать его?! — глаза расширяются, и он решает наконец задать давно мучающий его вопрос. — Почему ты не сказал, что у тебя есть парень?!       — Да не парень он мне! — возмущается Алекс, пылая от возмущения. — Он всего лишь брат Вистерии!       Рома замечает, как после его слов плечи Эдвина опускаются. Он и до этого выглядел растерянным, а сейчас совсем потускнел. Но это не мешает Алексу бросить на него злой взгляд и начать орать уже на него.       — А ты чего стоишь?! — так же, как и его брат, Алекс на эмоциях совсем не следит за словами. — Иди льда купи! Не видишь, у него всё лицо опухло?!       Эдвин вздрагивает, выпрямляется.       — А... да. То есть... да! Сейчас принесу! — мямлит он, не поднимая глаз.       Он быстро убегает, но через пару шагов останавливается, растерянно вертит головой, оглядывая улицу.       — А где я его возьму?..       — Да найди хоть где-то уже! — орёт ему вслед Алекс.       Рома закатывает глаза, опускает взгляд на Серёжу, который сидит тихо, прикрывая лицо рукой. Остатки злости растворяются в безмерной заботе.       — Потерпи ещё немного. Сейчас всё сделаем, ладно? — тихо говорит он, продолжая обрабатывать рану.       Серёжа просто кивает, чуть сжимая пальцы на его руке.       Рома сидел, склоняясь к Серёже и держа в руке вату, смоченную антисептиком. Его пальцы чуть дрожали: не от страха, а от того, как бешено колотилось сердце. Он сжимал зубы, чтобы не показать этого. Каждое движение давалось через силу. Не потому, что трудно, а потому, что рядом с ним сейчас был человек, ради которого он готов был порвать любого. И он не смог защитить его. Опять не смог.       Он хоть кого-то защитить может? Алекса не смог, когда младшего брата обижали. Родителей, которые чуть не поседели, переживая за сына несколько лет назад, не смог. Варвару тоже не смог. А теперь и...       Он аккуратно протирал засохшую кровь под носом Серёжи, морщась каждый раз, когда тот тихо шипел от боли.       Внутри у Ромы всё клокотало от злости, от обиды, от ощущения беспомощности. Он пытался сосредоточиться на мелочах: вот кожа чуть порвалась, вот синяк начинает синеть, вот под глазом будет отёк. И в то же время хотелось уткнуться лбом в его плечо и выдохнуть, попросить прощения, сказать, что виноват. Но он молчал. Потому что не имел права на слабость. Не сейчас. Вообще никогда.       — Может, ты расскажешь мне наконец, кто такая Вистерия? Почему я ничего о ней не знаю? — в итоге нарушил молчание Рома, недоумевая, но голос у него звучал тихо, почти мягко. Как будто он боялся спросить громче. Но, несмотря на это, присутствие Серёжи во время семейных разбирательств его, похоже, совсем не смущало. — Почему единственное, что ты рассказал — это то, что она сестра твоего... друга и нравится тебе?       Алекс, стоящий немного в стороне, даже не обернулся.       — Тебе и не нужно ничего знать, — сказал как отрезал.       Ах да, точно. Рома ведь недостоин. Ему вообще никто ничего рассказывать не должен, да? Да и зачем? Он же больной на голову, не стоит вводить его в курс дела. Так думали все окружающие, да?       — А, — Рома наигранно улыбнулся, в его голосе появилась горечь в примесь со злостью, — ну что ж, это всё объясняет.       И тут Серёжа внезапно рассмеялся. Невпопад, неожиданно и чисто.       Рома и Алекс обернулись на него в полной тишине. Рома нахмурился:       — Что смешного?       Серёжа медленно опустил руку от лица. Его губы всё ещё дрожали от смеха, а в глазах появились знакомые тёплые полумесяцы.       — Такое ощущение, будто старший брат именно Алекс, а не ты.       Рома моргнул. Алекс тоже. Молча. Оба.       Через мгновение Алекс победно зыркнул на Рому.       — Слышал? — он скрестил руки на груди, глядя на брата сверху вниз. — Теперь я старший.       Рома устало выдохнул, собираясь что-то сказать, но не успел. Алекс резко схватил его за шкирку и рывком поставил на ноги.       — Пошли, — бросил он и повёл Рому за здание, оставляя Серёжу сидеть на скамейке одного.       Что именно произошло там — это осталось неизвестным. Никто не видел и не слышал.       Серёжа, оставшись один, медленно поднялся. Подойдя к тому месту, где недавно звякнула серёжка, он наклонился и осторожно поднял её с асфальта. Было немного крови, но сам пирсинг, похоже, не сильно пострадал.       Когда Рома и Алекс вернулись, наконец-то успокоившись, Серёжа протянул серьгу Роме. Тот с удивлением осмотрел её, а потом осторожно провёл пальцами по своему уху.       — Не порвали, просто выдернули, — буркнул он, с облегчением выдохнув. И хотя боль всё ещё была, в глубине души ему стало чуть легче. Не хотелось остаток жизни ходить со рваным ухом или обращаться за помощью к врачу, чтобы зашили.       В этот момент вернулся Эдвин, запыхавшийся, с двумя пластиковыми стаканами. Один он с лёгким испугом сунул в руки Роме, а второй — Серёже. Позаботиться решил. Что, в доверие втереться пытается? Не выйдет.       А может, и выйдет. Рома не хотел ему доверять, совсем не хотел. Но, кажется, Алексу он ничего плохого не делает, а значит... можно, сцепив зубы, и потерпеть.       — Нашёл... ну, кое-где. Там лёд, — пробормотал Эдвин, явно неуверенный одобрят ли его решение. В этот раз говорил медленнее, старался, чтобы все плохознающие язык его поняли. Ну спасибо, одолжение сделал.       — Пойдёт, — Рома коротко кивнул, прижимая стакан к уху, но Алекс выдернул его из рук брата и вдавил в синеющую щёку.       Алекс бросил недовольный взгляд на Эдвина. Ждёт объяснений, видимо.       — Эм... Ну, там был какой-то парень, у него небольшой ларёк с напитками... Я... — Эдвин замолчал, осознав, что никто не слушает.       Они сидели втроём на скамейке, прижав к себе стаканы, с побитыми лицами и усталым молчанием, пока Эдвин стоял в стороне. Алекс хотел всучить ему поводок, чтобы он прогулялся с Вермонтом, потому что тот, распереживавшись, пытался запрыгнуть на колени хозяина. Но Рома протестовал, вырвал поводок из рук Алекса и затащил Вермонта на себя. С ним спокойнее.       — Такое лицо испортили, уроды, — бросив быстрый взгляд на лицо Ромы, неожиданно для всех промямлил Алекс.       Рома, глянув на него задумчиво, задержал взгляд на брате. Тот сидел рядом, опустив голову, и перебирал пальцы рук, которые, несмотря на погоду, были в перчатках. Заметив на себе чужой взгляд, Алекс приподнял голову. Рома тут же ухватился за возможность заглянуть ему в глаза.       — Ты намного красивее меня, — тихо, с заботой проговорил он.       Алекс скривился в отвращении. Резко засунув руки в карманы, он забрал у него Вермонта и, подхватив Эдвина под локоть, быстро уволок последнего подальше. Не хотел разговаривать на эту тему. Рома всё понимал, а потому останавливать не стал. Вздохнул только и провёл их грустным взглядом.       Алекс был очень закомплексованным. Большую часть времени он не видел ничего, кроме собственного уродства, и не мог думать ни о чём другом. В зеркало смотреть было тяжело, видеть голые участки тела ещё сложнее. Всегда, когда он мог надеть что-то с длинным рукавом или натянуть на руки хотя бы тонкие, но всё же перчатки, он это делал. Непонятно, как он выживал на волейболе, где все должны ходить в форме, состоящей из футболки и не особо длинных шорт. Расслабиться и надеть что-то, по его мнению, «открытое» — короткие шорты или даже майку — он мог только дома, заперевшись на замок, где никто не сможет его увидеть. Единственным человеком, кто видел его без футболки, в одних тейпах и трусах был Рома, и только перед ним Алекс позволял себе немного расслабиться, зная, что брата ему стыдиться незачем.       Сколько бы ему не пытались помочь с этим психологи, всё было тщетно. Ничего не помогало: ни терапия, ни попытки надеть что-то легче, но посимпатичнее, ни что-либо ещё. Когда он замечал собственное отражение, проходя мимо витрины или другой гладкой поверхности, ему становилось противно. Он с самого детства понимал, что с ним что-то не так, что он выглядит не так, как должен. Он отличался от других мальчиков и ничего не мог с этим сделать. Мама любила наряжать его в красивые платья, когда он был маленьким, учила старшего брата заплетать ему косички, водила на фотосессии и вообще очень гордилась красотой дочери. Да вот только у неё была не дочь, а второй сын, который молча терпел много лет и ненавидел себя. Вся эта ситуация, похоже, и послужила причиной появлению огромного количества комплексов. Теперь, даже когда он начал гормонотерапию и смог хоть немного приблизиться к тому, кем он был на самом деле, ему всё ещё было страшно. Страшно, что кто-то сможет рассмотреть в нём то, что видит он сам. Слишком женственные черты лица, какая-то не такая фигура, недостаточно высокий рост, отвратительного оттенка волосы, кривые зубы, болотного цвета радужка глаз, кривые ноги, слишком длинная шея, слишком яркого оттенка губы. Да вот только никто этого не замечал, наоборот, видел в нём исключительную красоту, идеал, прекрасный образ без единого изъяна. Даже старший брат не мог похвастаться таким подобием греческого бога, как Алекс. У Ромы и правда были немного странные волосы, брекеты много лет назад, тусклые глаза и, как думал Алекс, какие-то не такие губы. Красавцем его назвать было сложно, но всё же он был довольно симпатичен, по крайней мере, симпатичнее, чем среднестатистический парень. Алекс глядел на Рому и видел в его лице своё собственное отражение, точнее наоборот, видел в брате недосягаемый идеал, в то время как, глядя на себя в отражении душевой рукояти, окон и даже стаканов, кривился и прятался в огромные свитера, бесформенные штаны и даже перчатки, чтобы не видеть собственных рук. Он ненавидел фотографироваться, ненавидел надевать слишком тонкие, «просвечивающие», по его мнению, рубашки, слушать любые комментарии по поводу его внешности и скомканно кивать на комплементы, которые регулярно получал. Роме хотелось бы помочь ему, хотелось бы сказать, что он прекрасен, но Алексу это никак бы не помогло. Единственное, что видел Алекс — это чудище в отражении любой отполированной поверхности, слишком женственное, как он думал, тело и слишком уродливое лицо.       Через время, когда лёд в стаканах начал таять, к ним подошла Варвара. Рома не слушал, что она говорила, но та быстро утащила Серёжу, не объясняя Роме, куда и зачем. Рома и не спрашивал. Никто ему ничего не говорит, так зачем пытаться?       Но неожиданно рядом с ним кто-то упал на скамейку. Ромка аж вздрогнул, испугавшись. Подняв до этого опущенную голову, он заметил развалившегося на скамье Володю. Проследив за его взглядом, Рома понял, что он смотрит на стоящих вдалеке Алекса и Эдвина и хмурится. В толпе разглядеть сложно, но огромный чёрный пёс у них под боком в этом деле помогает.       — Вот ты скажи мне, как так получилось, что вы два брата и оба геи? — внезапно спрашивает с той самой прямотой, которая у Володи всегда граничит с грубостью.       Рома моргнул, а потом также нахмурился и недовольно уставился на Володю.       — Алекс не гей, — наверное, слишком резко отвечает он.       Володя на него подозрительно косится. Рома вздыхает, отводя взгляд.       — По крайней мере, я думаю, что он не гей, — уточняет Ромка.       — Он же... трансгендер, да? Это так называется? — осторожно спрашивает Володя, сев теперь ровно, готовый внимательно слушать. Видимо, и правда интересно.       Рома не прекращает хмуриться. Не от злости, а от тревоги, ведь он не знал, что сейчас скажет Володя, как тот отреагирует. Очень не хотелось, чтобы его друг сейчас говорил о том, как это всё «ненормально» или ещё что хуже, сказал бы, что Алекс болен и ему нужно лечиться. С таким человеком Рома общаться не мог, да даже в лицо видеть не хотел бы больше. Если сейчас Володя скажет что-то не то, он не выдержит, проедется гипсом по его роже и, вскочив со скамьи, утащит Алекса далеко-далеко, туда, где никто не сможет его обидеть. Алекс нормальный, не больной, его не нужно лечить. Он обычный, нормальный мальчик, над которым просто поиздевалась генетика. Рома мог обвинить Бога только в одном, а именно в том, что тот заставил его младшего брата так мучиться. По этой причине Алекс и не был верующим, хотя вся их семья с самого детства пыталась навязать ему христианство. Рома брата за его выбор не осуждал. Бог и правда был не прав. «Если Бог есть, почему он создал меня таким?», — сказал ему как-то раз Алекс.       — Да, — кратко ответил он и кивнул, сдерживая эмоции.       Володя, к его удивлению, вдруг воодушевляется.       — Круто! Передай ему, что я горжусь им! — Ромка смотрит на него и хлопает глазами. — Серьёзно. Если бы Серёжа не сказал мне, я бы ни за что в жизни не догадался.       Он на мгновение замолкает, прищуривается и внимательно смотрит на Рому, пока тот с облегчением вздыхает.       — Вы с ним на одно лицо, ты в курсе? — уже тише говорит он.       — Знаю, — Рома неожиданно улыбается, искренне. — Оба на маму похожи. Ну... и на тётю тоже, конечно.       — Она, должно быть, очень красивая, ваша мама, — Володя говорит это с какой-то грустью в голосе, но старается изо всех сил этого не выдавать. — У вас двоих такие... довольно мягкие черты лица. Только у тебя чуть более угловатые. Наверное, потому, что ты худой, как скелет. И не фыркай мне тут! Я что, неправду сказал?       Рома зло на него зыркает.       — Хочешь сказать, что у меня смазливое личико?       — О нет, смазливое личико у Серёжи, — Володя смеётся, качая головой. — Нет, серьёзно, я иногда на него смотрю и удивляюсь тому, как много необычного он в себе собрал. Сам подумай: и веснушки, и ямочки на щеках, и кристально чистые разноцветные светлые глаза... блондинистые кудри, идеально ровные зубы... Чёрт, завидую его зубам.       Рома хмыкает.       — Ага. Я вот брекеты носил, а Алекс пластинку.       Володя задумчиво кивает пару раз, снова возвращаясь к разглядыванию двух стоящих вдалеке фигур.       — В голове не укладывается до сих пор, что вы так похожи, — начинает он, — ещё и оба относитесь к этому... как его... ЛГБТ-комьюнити, во! У вас ещё и тётя лесбиянка. Так вообще бывает? Может, это семейное?       Рома криво улыбается, пожимая плечами.       — Ну, такие особенные в семье только мы одни, — грустно вздохнув, отвечает он.       Володя снова начинает активно кивать.       — Бедные родители, внуков не дождутся... — не упускает возможности глупо пошутить Володя. — Ну хоть дед с бабой твои дождались.       На этих словах Рома вздрагивает и кривится, как будто в рот ему попало что-то кислое.       — Папа из меня выйдет так себе, — не прекращая кривиться, выплёвывает он, — но вот Алекс говорил, что хотел бы взять ребёнка из детского дома.       Он говорит это спокойно, даже буднично, но в глазах что-то темнеет, короткая тень, которая сразу пропадает.       На самом деле, сложившаяся в их семье ситуация и правда странная. Рома как-то вычитал в интернете, что сексуальная ориентация и даже гендерная идентичность зависит не только от воспитания и окружения, но и от генетики. В исследованиях сказано, что если в семье есть хотя бы один человек с нетрадиционной ориентацией, шанс появления ещё одного похожего вырастает. И это совсем не потому, что работает какая-то там «пропаганда». Это всё бред сивой кобылы. Почему-то Ромка, всю жизнь наблюдая обычные парочки, любить женщин не стал. А вообще, если в семье уже есть кто-то открытый, это помогает остальным принять себя. Мама, к примеру, огромную часть своей жизни прожила с сестрой лесбиянкой в одном из самых безопасных для таких людей городов в мире, а потому и сына приняла легко. А Алекс, уже наученный опытом брата, смог довольно рано рассказать о том, что является трансгендером. Когда в твоём окружении уже есть кто-то «близкий по духу», рассказать о себе становится намного легче. Это не редкость и точно не аномалия, а такая семья, как у Ромы, хоть и может сначала казаться необычной, всё же от других ничем не отличается. Просто так бывает. Просто так получилось. Возможно, дедушка с бабушкой передали им троим какие-то особые гены. В любом случае сексуальная ориентация и гендерная идентичность — разные явления. Быть геем, лесбиянкой и трансгендером – совершенно разные аспекты ЛГБТ-спектра.       Рома не особо следил за тем, что происходило вокруг. Слышал обрывки разговоров, чувствовал на себе взгляды, но всё плыло где-то сбоку, в шуме и вечернем воздухе, далеко от его сознания. Он просто стоял в компании друзей, пока брат куда-то пропал, иногда моргал, делая вид, будто слушает всё, что говорят другие, а потом снова проваливался в вязкую отстранённость.       Через какое-то время кто-то говорит, что Камелия пригонит машину. Кажется, это разумно, потому что всем нужно куда-то добираться, а сил после целого дня на ногах почти ни у кого не осталось. Алекса Рома находит прямо перед отъездом, просит написать, когда тот вернётся домой, и обнимает. Когда Алекс продолжает стоять на месте и смотреть на брата, чего-то ожидая, Рома легонько подталкивает его к Эдвину и тихо говорит:       — Идите вместе. Там решите, метро, такси, как хотите.       Алекс хмурится, но ничего не отвечает, просто кивает. Эдвин, как ни странно, не шутит, не язвит, а просто берёт Алекса за рукав и увлекает за собой в сторону станции. Идти далеко, не меньше часа, но их это, похоже, совсем не пугает.       Как Алекс будет добираться до школы и общежития, Рома не знает, но его взгляд просил не лезть, и Рома намёк понял. Раз уж Эдвин приехал, чтобы его забрать, пусть он его и везёт, а какими методами — это уже неважно. Алекс всегда любил гулять, просто ходить по улице, даже если в полном одиночестве. Теперь у него есть компаньон, что не может не радовать Рому. Если Алекс будет не один, существование Эдвина можно как-то пережить.        Машина Камелии подъезжает с каким-то негромким гудком, и все по очереди усаживаются внутрь, где Варвара сразу же залезает на Рому, потому что больше сидеть негде. Камелия без лишних слов кивает каждому, за рулём сосредоточенная и уверенная. В дороге почти никто не говорит, у всех внутри копошится что-то своё, и воздух в салоне будто бы тяжелее обычного. Камелия подвозит их к университету, чтобы всем было безопаснее добраться домой. Точнее, Володе и Артёму вообще никуда добираться не приходится, им до общежития рукой подать, а Варвара идёт с ними, чтобы ещё немного пообщаться. Когда Камелия отъезжает, Рома долго смотрит ей вслед, потом оборачивается к Серёже.       — Что теперь? — спрашивает он.       Серёжа улыбается.       — У меня остались деньги, — говорит он. — Можем поесть где-нибудь или купить что-то.       Рома кивает, и они отправляются пешком в сторону его «дома». Уточнять, что идут они именно к Роме, не нужно, и так понятно, что в их с Володей общую комнату они не пойдут.       Воздух прохладный, почти пустые улицы, мокрый асфальт блестит в свете фонарей. Рома достаёт сигарету, прикуривает, делает пару затяжек. Курит медленно, не из желания, а скорее по привычке, чтобы руки были чем-то заняты. Серёжа даже не ругает его, просто идёт рядом, иногда поглядывая на довольного отличным днём Вермонта.       По дороге они заходят в магазин. Серёжа выбирает продукты быстро, уверенно, как самый настоящий домохозяин. Рома даже завидует его прекрасному умению готовить. Макароны, что-то к ним, соус, немного овощей. Рома молча достаёт из кармана Серёжи кошелёк, потому что руки у того заняты, платит на кассе и улыбается, когда кассир, не глядя, пробивает ему скидку. Деньги Рома ему потом вернёт. Сейчас тот всё равно брать не будет, начнёт ворчать и злиться, что Рома запихивает ему в руки скомканные купюры. Просто позже засунет незаметно в задний карман шорт, пока Серёжа будет чем-то занят.       Дома Рома открывает дверь, пропускает Серёжу первым. Тот тут же идёт на кухню и начинает готовить, а Рома, повесив жёлтую зип кофту на кресло в спальне и отпустив Вермонта, выходит в коридор, берет телефон и набирает маму, пока Серёжа не слышит. Она долго не берёт трубку, но в какой-то момент ответ всё же приходит.       — Привет, — говорит он тихо.       — Рома? Всё в порядке? — мама встревожена. Оно и неудивительно, тон у него так себе.       — Да-да, всё хорошо. Я просто хотел... — он замолкает, — поговорить.       Собравшись с духом, он рассказывает ей всё. Ну, или почти всё. Про то, что влез в драку, он не говорит: нечего ей переживать лишний раз, и так проблем достаточно. Неровно, с паузами, местами путано, Ромка рассказывает про сегодняшний день и про появление тёти. Где-то срывается на нервный смех, где-то просто замолкает, ожидая, пока она переварит услышанное. Мама слушает молча, только в конце выдыхает:       — Хочешь, я позвоню ей и скажу, чтобы она отстала? — предлагает мама. — Ты же знаешь, что я могу.       Желаемого совета Ромка так и не услышал. Да даже если бы услышал, всё равно бы ему не последовал.       Возможно, тёте правда стоит дать шанс? Но только не сейчас. Чуть позже. Осталась последняя учебная неделя, у них ещё будет возможность встретиться.       — Не нужно. Я как-то... сам разберусь, наверное, — и тут он впервые за долгое время говорит: — Дай трубку папе. Я хочу с ним поговорить. Один.       Тишина. Долгая. Но потом шорохи, передача телефона и знакомый голос.       — Привет, сынок, — в голосе папы слышна улыбка.       — Привет, — Рома чувствует, как в груди сдавливает, но не даёт себе расплакаться. — Как ты?       Рома слышит, как на той стороне открываются двери. Потом появляются лёгкие помехи, вызванные ветром, звук катящихся по асфальту колёс инвалидной коляски и лай соседских собак. Видимо, папа решил выехать на улицу, чтобы поговорить с ним без лишних ушей.       Рома давно не разговаривал с папой один на один, без присутствия мамы. С тех пор как папа потерял обе ноги... Роме стало сложно с ним разговаривать. Какое-то время после его возвращения из реанимации Рома не мог ему даже слова сказать. Почему-то ему было очень страшно и одновременно с этим стыдно разговаривать с ним. Он чувствовал вину за то, что папа, защищая страну, остался инвалидом, в то время как он был в безопасности и далеко от этого всего. Конечно, папа никогда не винил его, Рома ведь ни в чём не виноват... Но, несмотря на то, что родители были только рады, что смогли уберечь детей, Рома не мог справиться с пожирающим его изо дня в день чувством, которое говорило ему, что ноги должен был потерять он, а не папа.       Если бы он остался там, в Ренове, а не сбежал как трус, он смог бы пойти на фронт вместе с папой. Он бы смог его защитить, спасти, подставиться под удар вместо него. Папа был прекрасным человеком, достойным всего мира, да даже нескольких миров сразу. Он не заслужил того, что с ним случилось. Это Рома должен был сейчас кататься на инвалидной коляске без возможности самостоятельно за собой ухаживать. Это Рома должен был защищать семью. Это Рома должен был остаться инвалидом.       — Всё нормально, — папа явно слышит, как Рома задерживает дыхание, но ничего об этом не говорит. — Ты как? Как Алекс?       — Живы, — усмехается Рома. — Мама тебе потом расскажет, чем мы сегодня были заняты.       — Хорошо, обязательно спрошу у неё чуть позже, — папа тихо смеётся. — Какие планы на день рождения? Праздновать будешь? Мы уже отправили посылку с подарком.       Разговор идёт недолго, но он тёплый. Простые слова, почти ничего важного. Голос папы тянет за собой что-то очень давно забытое, будто детство, которое Рома долго прятал под подушкой.       Хочется так много чего обсудить, но... не так. Хочется сесть рядом, заварить чаю или, может, открыть банку пива, хоть папа и не пьёт, и вместе обсудить всё на свете. Но Рома не может, потому что... потому что он далеко. Поэтому, поговорив немного, он кладёт трубку, выдыхает и заходит обратно в квартиру, оставляя сырой подъезд за закрытой дверью.       На кухне пахнет макаронами с чесноком. Серёжа как раз раскладывает еду по тарелкам, бросает взгляд через плечо, улыбается.       — Готово, садись, — он отодвигает кресло, приглашая.       Они едят молча и медленно. Рома впервые за день по-настоящему чувствует вкус еды. Они обедали там, пока ходили по ярмарке, но мысли были где-то далеко, совсем не в тарелке перед носом. Когда они заканчивают трапезу, Серёжа моет всю посуду, запрыгивает в свои шлёпанцы и выходит в прихожую.       — Я пойду, уже поздно, — по голосу слышно, насколько сильно он устал.       — Точно не останешься? — спрашивает Рома, зная, что ответом всё равно будет «нет», но желание побыть с Серёжей подольше никуда не пропадает.       — Нет, спасибо, — как и ожидалось. — Надо возвращаться.       И он уходит, а Рома остаётся сидеть на кухне. За окном темно. В квартире пахнет едой, только что закуренной сигаретой и тишиной.