Часть вторая, глава II
3 декабря 2024 г., 17:15
***
Весь следующий день Раскольников посвятил изучению преступления. Скупил все газеты, прислушивался к пьяным разговорам в трактирах и на улицах, зашёл даже и в полицейскую контору «поинтересоваться, не надобен ли для расследования», но долго не уходил с занимаемой конторой квартиры. Выяснилось, что убийца не только с беспрецедентным хладнокровием лишил двух женщин жизни особенно жестоким образом, но с жадностью опустошил все комоды, все сундуки, растормошил всё тряпьё, не побрезговал даже самым небрежным, но очень тщательным образом обыскать тела. Первыми обнаружили убитых студент Пестряев и чиновник Кох. Скорее всего, они даже чуть было не застали разбойника. Помимо них в доме находились маляры, Дмитрий и Николай — те самые, которые напрочь отказывали Раскольникову в его немой просьбе обнаружить его. Последний, Николай, становится одним из подозреваемых из-за наличия у него какого-то заклада, принадлежавшего убитой чиновнице… «Если это и правда был он, — размышлял Раскольников, находясь в конторе, — то он знает меня, и знает, что я знаю его… И если я прямо сейчас заявлю, что видел убийцу в такое-то время там-то, он наверняка как-то об этом узнает и, возможно, попытается как-то со мной связаться… А нужно ли?» Раскольников никак не мог понять, хочет ли он свидания с убийцей, или больше всего на свете боится его. Ему почему-то казалось, что каждую минуту, чем бы этот убийца не занимался, — продавал ли заклады, делал ли документы, бежал ли из страны, — он всегда находил минуту или хотя бы секунду, чтобы посмеяться над ним, над Раскольниковым. «Вообще, — думал он, — если бы я оказался на месте убийцы, если бы я увидел такого, как я… словом, я бы отложил до времени все свои дела и посвятил бы себя целиком этому, ну… такому, как я. Я бы караулил его, следил бы за ним, наблюдал бы за ним из-за угла. Всеми силами пытался бы показать, что знаю его, что знаю всю подноготную его, всё его жалкое существо для меня ясно, как солнце в рождественское утро… А потом я выждал бы минуту самого крайнего его отчаяния, когда бы он совсем места себе не находил, когда бы он стоял на границе своего рассудка… тогда бы я и объявился. Обнаружился бы весь, снисходительно улыбался бы… Сказал бы ему: вот, дескать, братец, таков уж ты. А я вот он, — и стал бы кружиться перед ним, демонстрируя ему себя…» Следующие несколько дней, два или три, Раскольников обнаруживал себя порой в самых неожиданных обстоятельствах. Вот, стоит он ногами на своём диване, руками, плечами и головой упершись в потолок. Вот ползает в каком-то дворе и щиплет травку. Конечно, у всех этих, при первом взгляде — безумных, действий был контекст и объяснение. Где-то он девочку хотел рассмешить, где-то он проверял, сможет ли одной своей силой отсоединить крышу от остального здания… Однажды вечером, возвращаясь из трактира (впрочем, он не пил), Раскольников застал молодых влюблённых на их свидании. Молодой студент обольщал гимназистку рассуждениями о женском вопросе, об эмансипациями, заявлял ей, что он, конечно, воспринимает женщину как субъект, а не как объект, и что всем бы стоило таким образом женщину воспринимать… Речь его хоть и была вполне нескладная, но отскакивала от его зубов, словно бы она изначально была задумана нескладной, чтобы ни одна из его любовниц не заподозрила, что он говорит одни и те же речи всем, кого пытается обольстить. «А ведь на утро же исчезнет из её жизни, а ей, едва ли совершеннолетней, придётся делать аборт», — заключил Раскольников с едкой ухмылкой. — Студентик, постой! — окликнул его Родион и подбежал к нему вплотную. — А после того, как ты с ней закончишь, можно я с ней приступлю? Я тоже социалист, я тоже за женский вопрос твёрдо стою! Студент видимо растерялся, гимназистка же вспыхнула и попыталась спрятать глаза. — Прелестная, — обратился Раскольников уже к ней. — Любишь студента своего? Та нерешительно едва заметно кивнула, продолжая смотреть в землю. — А скажи, — продолжал он, — а ты бы его любила, если бы он был… нет! Скажи, ты его любила бы, если бы он убил кого-нибудь? Скажем, ростовщицу старую, да не просто так убил, а чтобы имуществом её завладеть, и чтобы имущество это употребить во благо обездоленных? — Да что вы такое себе… кто вы? — вступился наконец студент. — Я? — Раскольников задумался, точно бы действительно не знал, кто он. — Да я так… Я ничего. — Ну вот и идите, куда шли! В том же трактире, из которого шёл в ту минуту Раскольников, несколькими часами ранее имел место жаркий спор каких-то двух, впрочем, весьма солидных чиновников. Навряд ли у них была какая-то единая тема дискуссии, но к моменту, когда Раскольников мог вполне их воспринимать, они обсуждали смысл существования. — Вот я — идеалист, — говорил один, — мне не стыдно в этом признаться. Больше того, в вашем материалистическом веку это даже в известной степени… гордо! Так вот, и как я идеалист, я считаю, что вся человеческая жизнь представляет из себя проявление вселенской воли, она в своём роде… словом, как и всё остальное — объективированная воля. Это определение весьма подтверждается повседневной жизнью, и если судить так, то выходит, что не имеет никакого смысла даже толковать о смысле существования! — Это ты уводишь разговор опять не туда… — отвечал второй. — Ты как идеалист не признаёшь наличие действительной воли, так? Это… это слишком не соответствует практическому здравому смыслу. Если свободы воли нет, то как ты будешь жить? Ты… ты всякий раз выходя из дома, всякий раз принимая какие-то решения, всегда воспринимаешь себя как субъект, проявляющий волю! И в этом смысле, в практическом, то есть, смысле, ты обязан знать, в чём суть… Раскольников неожиданно вступил в этот разговор именно в этом месте. Ему пришлось перебить оратора, потому что он заподозрил, что разговор пойдёт по какому-то иному пути, и он не успеет озвучить свою мысль. Мысль эта, впрочем, в нём как будто зрела, сидела где-то внутри него, и так ему надоела, что он решил её выпустить, пусть даже вот так, среди незнакомых ему пьяниц. — Любая человеческая деятельность, — говорил он, — должна иметь какую-то цель, делающую её осмысленной. Такой глобальный, результирующий процесс, как — ни много ни мало — жизнь… если только мы действительно признаём наличие у нас какой-то свободы воли, обязан быть осмысленным. Любые отмашки в духе: смысл жизни — в том, что его нет, и прочие пародии на афоризмы древних — не что иное, как инфантильные предрассудки не отягощённого каким-то минимальным (казалось бы, естественным) любопытством сознания, которое по сути согласно на животное существование, обусловленное инстинктом. Впрочем, стоит сказать, что такие вот предрассудки возникают лишь там, где нет никаких глобальных проблем вроде глубокого чувства собственной ущербности… Нет, если человека устраивает его жизнь, если она у него «хороша», а вывести из состояния абсолютного космического блаженства его может лишь что-то поверхностно-повседневное вроде ситуативных проблем в семейных отношениях — ему, конечно, и нет никакого дела до «смысла жизни». Но когда ты представляешь собой забитое подобие человека, без видимых перспектив полноценной жизни, которое вынуждено добывать себе деньги на минимальные нужды… да и в целом вполне видит, что происходит вокруг, а именно: все друг друга ненавидят, все готовы за так друг друга поубивать, при этом самые мерзкие, самые недостойные характеры имеют всё и распоряжаются жизнями и телами самых достойнейших представителей человечества… и тебе приходится молча смотреть на это, закрыв рот и опустив глаза… Одним словом, если твоя жизнь выглядит именно так, то перед тобой вполне остро стоит вопрос: зачем?***
Было часов пять ввечеру, когда Раскольников проснулся, лёжа в своей постели. Проснувшись, он увидел Разумихина, восседающего вплотную над ним. Некоторым людям, только проснувшимся, ещё и пожалуй не помнящим, при каких обстоятельствах заснули, очень важно сделать видимость, будто бы они не спали. Будто бы они на самом деле так, прилегли, прикрыли глаза, но ни на секунду не теряли контроль над ситуацией и абсолютно точно знают, что происходило, пока они якобы спали. Неизвестно, с чем такая реакция связана; тем не менее, Раскольников отреагировал именно так. Едва разглядев Разумихина (который, кстати, вообще, с какой луны сюда свалился?), он резко сел и сложил руки на груди, приняв при этом лицо такое, словно бы ему, во-первых, хорошо известно, какого чёрта в его комнате делает Разумихин; во-вторых, он не спал последние часа три и не испытывает никакой сонливости или слабости; в-третьих, он вообще так себе и вообще ничего. — Ну? — спросил Раскольников как бы в продолжение какого-то разговора. — Чего: ну? — равнодушно ответил Разумихин. — Ты в себе? — Да. — Так ли? Ну-ка, давай проверим. Кто я? — Ты… Дмитрий Разумихин, мой университетский товарищ… болтун, заноза, язва, далее по списку. — Так это ты язва, а не я, спутал! — обрадовался непонятно чему Разумихин. — Ну наконец-то, брат, проснулся! А то ведь точно в бреду весь день лежал. — В бреду? А какой сейчас день? Разумихин рассмеялся. — А сегодня замечательный день! Тебе вот деньги принесли от… гм! Словом, от матери твоей, 30 рублей. Ты в бреду лежал, да я всё-таки заставил тебя расписку дать, ничего-ничего! Раскольников посмотрел на деньги, лежавшие на столе, и сощурился. — Кажется, там не тридцать рублей… — Эге, да у тебя глаз как алмаз! — воодушевился Разумихин и схватил какой-то мешок. — Действительно, я до девяти рублей из твоих денег взял, да на тебя же и употребил. Изучил я тут, пока ты лежал, твой гардероб — ну и страсти! Аж стыдно было перед Настасьей-то… Словом, вот тебе и жилет, и штаны, и фуражка новая… Да презентовал я тебе уже всё это, только ты, видно, в облаках витал. «Господи… Сколько же я спал? И сколько же я… витал в облаках?» — В общем, Родя, мне всё известно, — серьёзно выговорил Разумихин. Раскольников не ответил, продолжая коситься на деньги. — Мне мой родственник всё рассказал, он теперь дело ведёт. Ну, о старухе-то. Этот Заметов-то, а? Вы мол, говорит, один из последних, кто живой то есть её видел, ну, голова! Что тут с человеком сделается, если не бред? Закрыв глаза, Раскольников приложился затылком к стене. «Вот оно что… Этак я у них забредил от ощущения близкой смерти. А знали бы они, насколько ближе ко мне была эта самая смерть…». — Так что ж, вы и меня уже обсудить успели? — с ухмылкой спросил Раскольников, уставившись куда-то в потолок. — А то! Этот родственник-то мой, Порфирий, очень тобой интересовался! — Да? — Раскольников весьма странно вдруг посмотрел на друга. — Слушай. А ты… чего здесь вообще-то? Разумихин усмехнулся и махнул рукой. — Ну ты, голова! — сказал он. — Ты же ко мне третьего дня приходил, анекдоты всякие рассказывал про преступников? — Я?.. Раскольникову смутно припомнилось, как он ходил на Васильевский остров и, кажется, действительно о чём-то болтал с Разумихиным. — Я думал, это был сон… — Да ты так и есть, точно спал! — подтвердил Разумихин. — Что-то тараторит о каких-то фальшивомонетчиках, глазами бегает, жестикулирует. Не знаю, то ли мне было страшно за тебя, то ли очень смешно… Гм, словом, очень уж много у меня к тебе было вопросов. Вот, разыскал я тебя, а ты тут, оказывается, ничем не занят, за комнату не платишь. За это, кстати, не переживай, с хозяйкой твоей я переговорил: прелестнейшая женщина! Ну, такая она… авенантненькая. Да и дел могу тебе подкинуть, правда, совсем не жалко! Вот я, к примеру, статью одну чудную на перевод взял… Раскольников всё понял окончательно. Он вспомнил, что ещё до того, как сходил к старухе, решил непременно зайти к Разумихину после убийства. Одного только он не мог понять: зачем он пошёл к Разумихину, если убийства не состоялось? (стало быть, не всё-то он понял, а зачем тогда написано: всё понял окончательно!) — Кстати, тут и Заметов был, — добавил Разумихин. — Заметов? А это зачем? — Ну, как же! Я его убедил, что надо бы извиниться за ту фразу, неосторожно брошенную. Он в конце концов и сам примирился, повинился: прав, говорит, приду и извинюсь за бестактность. Ну, пришёл, а ты тут не слушатель. Ты вот что: приходи-ка к нам сегодня, у нас будет мероприятие. Развеешься, заодно с Заметовым переговоришь, да и с Порфирием, очень уж ты его чем-нибудь зацепил! А, идём? Едва ли Раскольников собирался что-то ему ответить, но в любом случае не пришлось бы: в комнату, несколько коробясь и подозрительно оглядываясь по сторонам, зашёл человек. — Раскольников Родион Романович, студент или бывший студент? — спросил он прямо у сидевшего на диване Раскольникова; тот дико уставился на него. «Этот? Нет, невозможно, слишком стар…» — Да, я Раскольников! Что вам нужно? Гость внимательно посмотрел и внушительно произнёс: — Пётр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя моё вам не совсем уж безызвестно. Оказалось, что Раскольникову такое имя действительно очень уж знакомо. Он не стал долго скрывать своей неприязни к Лужину. Напротив, ему доставляло немало удовольствия наблюдать, как рушится картина мира Петра Петровича, в которой он — спаситель, благородный человек, явившийся вытащить свою невесту и её семью из бедности, герой, о котором спасённое им семейство будет петь оды. — А правда ли, что вы сказали вашей невесте, — спросил Раскольников, резко перебив пламенную речь Лужина на какую-то отвлечённую тему, — что больше всего рады тому, что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать, и попрекать её тем, что она вами облагодетельствована?..***
Выгнав из своей комнаты Лужина, Раскольников выпроводил вскоре и Разумихина, и закрылся. Встреча с женихом своей сестры его очень вымотала. «Вот она — реальность! Тут уж, ясное дело, не бред! Эти тридцать рублей, этот Лужин… да ведь это — реальность!» Не более чем через час в дверь постучали. — Кто? — равнодушно спросил Раскольников, не вставая с дивана. — Да тут вам, — послышался из-за двери голос дворника. Раскольников встал и отворил дверь. Перед ним стоял дворник и протягивал ему конверт. — От кого? — А мне почём знать? Сказано: вам передать. — Кем сказано? — Ну, сказано! — Иди. Получив конверт, Раскольников снова заперся. Долго не мог распечатать посылку, сам при этом не знал, почему. Наконец, распечатал. Сперва в стопке лежали две кредитные карточки на сто рублей; за ними — письмо, далее — книжица. Раскольников приступил к чтению письма. «Приветствую тебя, брат! Что-то уж слишком ты разболелся! Приходил к тебе на днях — так ты и сам не свой. Может быть, я тебе мало тогда дал? Бери ещё, мне не жалко. Если захочешь ещё больше, ты мне только скажи! А ещё, обрати внимание на книжицу. Это сборник Пушкина: цикл «подражание Корану» — очень уж мне нравится! Ознакомься. Я там тебе закладку сделал на самом интересном месте. Ну, давай, брат, не болей! Р.» Отложив письмо, Раскольников дрожащими руками открыл книгу и прочёл обведённый чернилами катрен. Мужайся ж, презирай обман, Стезею правды бодро следуй, Люби сирот, и мой Коран Дрожащей твари проповедуй.
