«Я... не убивал...»

***

      Деньги, письмо и книга лежали на тумбочке. Раскольников же занимался весьма интересным делом.       Припав ухом к двери, он, не дыша, в течение получаса выслушивал, что происходит по ту сторону. Очень тускло с кухни доносился характерный звук посуды, когда она употребляется в деле, и, кажется, женский голос. Затем Раскольников убрал крюк и слегка приоткрыл дверь, высунув в образовавшуюся щель два подозрительных глаза точно так, как это сделала старуха-процентщица в тот день. Ничего интересного за дверью не происходило, в связи с чем Раскольников бросился к окну, пытаясь охватить взглядом как общий вид, так и самую мельчайшую деталь, которую только можно заметить.       — Точно как я и сказал, — проговорил он зачем-то вслух. — Уже жить не даёт. Записочки посылает с весьма однозначными намёками, деньгами дразнит... А ведь наверняка сейчас где-нибудь тут стоит и наблюдает, подслушивает...       Оказалось, что Раскольников говорил это всё вслух именно затем, чтобы обличить своего душегуба, если только он действительно где-то стоит и подслушивает.       — Хотя... Вряд ли бы он занимался этим самостоятельно, своим непосредственным присутствием...       Находясь на этой мысли, Раскольников как раз споткнулся о приставленный к дивану мешок, заполненный одеждой.       — Разумихин... Свалился, как снег на голову, может это он? Нет... Слишком очевидно.       «А в том, может быть, смысл и есть, что слишком очевидно? Вот, мол, настолько я тебя за дурака почитаю, что...»       Он открыл дверь и подозвал Настасью. Та пришла.       — Тебе чего? — спросила она, зевая.       «Вот ведь... Ей же хорошо известно, что я тут в бреду лежал, чего бы не поинтересоваться здоровьем?»       — Скажи, Настасья, ты...       — Что такое?       Сначала он просто хотел её с порога во всём обвинить. Сыграть на неожиданности, на её растерянности. Но передумал.       — Ты... с кем-нибудь говорила обо мне?       — А чего это мне тебя обсуждать с кем-то, что ты за чудо? — усмехнулась Настасья.       «Как! — Раскольников вздрогнул. — Так ведь с Разумихиным-то уж точно обмолвились! Точно же виделись. Зачем скрывает Разумихина?..»       — Ну разве только с этим, дружком-то вашим недавним, — добавила она после паузы, как бы умея прочитать мысли Раскольникова, но по слогам. — Дмитрием представился. Он тут за вас хлопотал три дня.       «Три дня?..»       — Так что-те нужно-то?       — Н-ничего, иди...       Настасья пожала плечами и вернулась в кухню. Раскольников сел на диван. Через некоторое время в комнату ввалились два человека.       — Вы кто? вам чего? — возмутился Раскольников, вскочив с дивана.       — Мы маляры, а нам тут, стало быти, красить, — ответил один из вошедших.       Раскольников узнал в них тех самых маляров, которые в тот день красили в квартире на втором этаже.       «Разве один из них не должен быть теперь в остроге? — подумал Раскольников.       «Боже... да разве об этом я должен был сейчас подумать? Разве это адекватная реакция?»       — Зачем вы пришли? Кто вас сюда прислал?       — Нам-то что? Нас наняли, денег сполна пообещали, вот мы и тут, — несколько нервно проговорил один из маляров.       — Денег? Сколько вам пообещали денег?       — Двести рублёв.       Раскольников пошатнулся.       — Вам пообещали... двести рублей? За то, чтобы комнату покрасить?       — Да.       — А вы не нашли это, ну... сколько-нибудь странным?       — Нет.       Раскольников понимающе кивнул. Затем подошёл к тумбочке, взял с неё карточки и протянул малярам. Те охотно распихали их по карманам.       — А вы... можете что-нибудь сказать про того, который вас нанял?       Работники возмущённо вздохнули.       — Нет. Прощайте!       Они ушли. Раскольников ещё долго смотрел им вслед. Затем скоро переоделся в купленное Разумихиным платье, надел фуражку, взял остатки от тридцати рублей и вышел из дому. <...>       «А что ж, может, и не следит, — рассуждал Раскольников, шагая куда-то вдаль, — ни сам, ни чьими-нибудь глазами. Просто кинул мне палку и наслаждается, и упивается моими теперь терзаниями...».       Вдруг остановился, как бы что-то вспомнив.       «Маляры?», — он оглянулся.       Махнув рукой, он пошёл вперёд, стараясь не оглядываться.       Чуть выйдя с Садовой, он оказался перед заведением «Хрустальный дворец». Название ему показалось как будто бы знакомым; возможно, он заходил в последние дни и сюда. «А чего это я всё не пью? Может, в этот раз напиться?..»       Войдя внутрь, он сразу же увидел Заметова. Тот выглядел так же, как и тогда, в конторе: те же перстни, тот же пробор в чёрных волосах, то же чуть смуглое лицо, весёлое и жизнерадостное теперь от выпитого алкоголя. Конечно, Заметов тоже сразу увидел Раскольникова. При этом взгляд, да и всё отношение его резко изменилось. Сначала он заколебался, размышлял, не манкировать ли ему (и это было видно), но в конце решился всё же подойти к нему.       — Как, и вы тут? — спросил он, присев напротив Раскольникова. — Когда я был у вас последний раз, вы были совсем нездоровы. Впрочем, Разумихин сказал давеча, что вы как будто на поправку вышли, но никак не думал, что вы сразу пойдёте сюда.       — А когда вы у меня были?       — Когда? А, ну, третьего дня.       — Третьего дня...       — Впрочем, может и не третьего, — ввернул он с чувством, видимо замешкавшись, — я теперь не вполне трезв, может, напутал...       — А вы загуляли, Заметов? — спросил Раскольников, насторожившись. — Когда я бывал в конторе, вас никак не мог застать.       — В конторе? — Заметов посмотрел на Раскольникова и опять отвёл взгляд. — Может, просто разминулись. А вы по какому делу в контору заходили?       — Да всё по тому же. Ну, убийство... Интересовался.       — Ах, точно! — выпалил Заметов так неожиданно, что Раскольников вздрогнул. — Я ведь к вам и заходил-то давеча, чтобы прощения вашего просить. Ну, за ту фразочку. Я, видите ли, Родион Романович, совсем ещё неопытен, в том числе моя неопытность может выражаться в... выражениях, — он как-то забавно усмехнулся своей тавтологии, точно актёр, забывший одно слово в выученной реплике, и заменивший его на ходу другим, которое оказалось совершенно неуместным. — В общем, если на вас это действительно так значительно повлияло.       — Полно тебе, воробушек! — прервал его Раскольников с каким-то неожиданным умилением, впрочем, мгновенным. — Знаю я, что ты зелен, этого не нужно объяснять.       Оба помолчали.       — А этого... ну, Николая-то... его выпустили из острога? — спросил Раскольников, напряженно глядя перед собой.       — Миколку-то? А откуда вы... Ах, ну да, вы же были... Словом, насколько мне известно...       Раскольников перевёл взгляд на Заметова; тот замялся ещё больше.       —...я не могу этого утверждать, но, вроде как, выпустили, да. Ну, я слышал, что выпустили, но это не при мне было.       «Что это он так странно разговаривает? Да и смотрит странно. Только ли тут шампанское?..», — подумал Раскольников, оглядывая письмоводителя. Впрочем, ответ его, хотя и сбивчивый, неуверенный, по сути ничего не объясняющий и не дающий никакого ответа, немного Раскольникова успокоил.       — Я знаю, кто убийца.       — Как? Знаете? — уточнил Заметов без какого-либо удивления, которое тут как будто стоило бы ожидать.       «Да что же это всё, наконец, означает?». Раскольников несколько раздражённо повернул лицо в сторону своего собеседника.       — Предположим, я знаю, кто убийца. Что мне в таком случае делать?       — Ну... вам в таком случае нужно прийти в контору и дать показания. Далее мы уже будем разбираться. Сейчас дело об убийстве старухи и её сестры ведёт Порфирий Петрович.       —...он, кстати, желал вас увидеть, — подхватил Раскольников последнюю фразу и ожидающе заулыбался. — Угадал? Это хотели добавить?       Заметов, впрочем, не собирался этого добавлять; Раскольников не угадал.       — Порфирий Петрович действительно хотел бы с вами пообщаться... — застигнутый врасплох отвечал Заметов. — Что в нём возбуждает такой интерес, мне, честно говоря, неизвестно.       — Ну. ещё бы тебе было известно, воробушек! Всё-то тебе доложи и расскажи.       Раскольников встал со своего места, надел фуражку и зашагал к выходу. В нескольких шагах от выхода он резко оглянулся, и улыбнулся, когда увидел, как Заметов, следивший за его уходом, замялся и отвёл взгляд.       — Эй, Заметов! — крикнул Раскольников, как будто тот прятался в шкафу, а он его обнаружил. — Не было ничего. Слышишь, воробушек?

***

      «Юлит, прячется, ломается... Боже! Неужели взаправду! — копался Раскольников, шагая в сторону полицейского участка. — Настасья, Разумихин, даже теперь этот Заметов... Как же он их всех на свою сторону перетянул? Деньгами, что ли, прельстил? Ну, Заметова, пожалуй, можно суммой поманить, может быть даже и Настасью... А Разумихин... Впрочем, с чего бы мне веровать в твёрдую принципиальность Разумихина? Сильно ли он лучше меня-то живёт? Ведь когда есть нечего, так тут и не до принципов...»       «Чего же этот Р совсем не боится меня? Не боится, что пойду в полицию; почему он так уверен, что не пойду? Вот, иду ведь. Приду, скажу: вот, был в таком-то переулке в тот день, и какой-то прохожий всучил мне десять рублей, затем пошёл в сторону канавы, там и скрылся. Спустя четыре дня прислал мне конвертик с письмом, — на тумбочке теперь у меня лежит; — книжкой Пушкина, — лежит там же, — и деньгами. Деньги я отдал малярам, которых этот же человек послал; маляры же были те самые, которые работали в тот день в том доме, и из которых один был у вас несколько дней в остроге. Также советую следствию присмотреться к таким личностям, как: Настасья, кухарка; Разумихин, мой так называемый друг; Заметов, ваш письмоводитель. Да, так им сразу и скажу. Звучит весьма складно».       До полицейского участка он тем не менее не дошёл. По пути он застал обставленного народом Мармеладова, задавленного коляской. Впоследтвии Раскольников удивлялся тому, как ощущение смерти, или вернее как непосредственное столкновение со смертью, пусть даже и совершенного незнакомца, может разом всё перевернуть в человеке. Когда он распоряжался, чтобы Мармеладова доставили в его комнату у Козеля, когда он хлопотал о докторе, когда он успокаивал Катерину Ивановну — он не то что забыл о слежке, об издёвках некоего Р, о полицейском участке, — казалось, он совершенно забыл, кто он, что с ним происходит, каково его положение; словом, он совершенно потерял связь с реальностью. Находясь в таком непосредственном состоянии, он отдал новоявленной вдове все оставшиеся деньги и наскоро удалился.       — Послушайте! послушайте! — настигал его чей-то тоненький голос.       Он остановился и обернулся: это была Поленька, старшая дочь Катерины Ивановны. Раскольников успел разглядеть её, когда были хлопоты по поводу умирающего Мармеладова: вся перепуганная, растерянная, она, руководствуясь долгом старшей сестры, старалась всеми возможными способами успокоить других детей.       — Послушайте, а как вас зовут? А ещё: где вы живёте? — торопилась она, как только оказалась у Раскольникова. Она весело ему улыбалась.       «А что же тут... во всём этом... весёлого?» — подумал он, вглядываясь в её лицо.       — В С-м переулке, в пятом этаже? Так ведь, Родион Романович? — добавила Поленька уже совсем другим тоном, как бы догадавшись, что её раскрыли.       Раскольникова всего передёрнуло. Его лицо искривилось, руки задрожали; он стал нем. Поленька усмехнулась, наблюдая такую реакцию. Затем она достала из платья поданные Раскольниковым двадцать рублей без малого и бросила ему под ноги.       — Что, думаете, великое благо сделали? — говорила Поленька всё тем же насмешливым тоном. — Последнее отдали. Хотите, я скажу вам, зачем вы на самом деле это сделали? А просто чтобы прийти теперь домой, в вашу скверную, убогую, душную каморку и подумать: «зачем я это сделал? зачем мне непременно нужно было отдать все деньги? Ведь каким трудом они достались матери и сестре!..». Вот так вот ляжете, как обычно, на свой диван, не раздевшись, и будете упиваться этими всеми думами. Сочтёте, наконец, что вы никчёмный, ущербный человечишко, даже не так — вы некоторое существо, тварь, которая только и может, что кому попало себя раздавать. Под каждый сапог подставляться, чтобы наступили. И как только к этому придёте, так только и успокоитесь.       Чёрная злоба ударила в голову Раскольникова. Много ли эта соплячка понимает? По какому праву она так общается со взрослым человеком? С какой стати отказывается от вспоможения?       Дрожа всем телом, он повалил её спиной на ступени и навис сверху, сомкнув ладони на её шее. Поленька не сопротивлялась, только продолжала осуждающе смотреть на Раскольникова, улыбаясь. Это разрушало в нём все возможные пределы. Он стал выгибать ей пальцы в обратную сторону, и услышав её сдавленный вопль, улыбнулся. Жажда крови в нём заиграла: схватив девочку за волосы, он стал ритмично долбить её голову затылком о выступ ступени...       — Что с вами? Может, мне вернуться за доктором?.. — взволнованным голосом говорила Поленька.       Раскольников опомнился. Он стоял там же, на подходе к лестнице, крепко опершись о перила.       — Не надо доктора, — сдавленно проговорил он. — Вас прислали?       — Да, меня прислала сестрица Соня, — ответила Поленька, обрадовавшись чему-то и светло улыбнувшись.       Раскольников только теперь вспомнил: действительно, в какой-то момент объявилась Соня, во всём своём гардеробе, указывающим на род её деятельности, и успела проститься с отцом. Странно, что он как будто не заметил её прихода и не придал бы ему значения, если бы сейчас Поленька об этом не упомянула.       — Ну, меня и мамаша тоже посылала... Так как же вас зовут, и где живёте?       Раскольников назвал ей своё имя и адрес, что-то ещё ей сказал на прощание и вышел.       Оказавшись на улице, он сделал несколько глубоких вдохов. Духота, растительная вонь, плесень... Человеку воздуху надо, воздуху!       «Господи, что же это... исступление? В самом деле? — зашагав было снова в направлении участка, он резко остановился. — Стоит ли теперь туда идти? Нет, точно не стоит... Вернуться к себе? К себе! Да ни за что!       Кстати, а ведь Разумихин меня в дом Починкова звал? Не путаю ли... Он ведь туда теперь переехал, мне говорил. Когда он мне это сообщил? Словом, он ведь в двух шагах...»       Никакого решения не приняв, Раскольников всё-таки заковылял к дому Починкова. «Просто в глаза ему посмотрю. Даже ничего спрашивать не буду: глаза его мне обо всём расскажут». <...>       — Да что ты, Родя! — хлопотал пьяный Разумихин, встретивший друга у двери. — Ты сам весь не свой, смотришь на меня как тогда смотрел, когда ну... не в себе был! Да ты не смотри, что я пьяный; я хоть и пьяный, всё равно тебя различу, когда ты такой вот! Стой, словом, здесь, а я теперь же доктора приведу. Есть тут один, Зосимов — он был у тебя, не знаю, помнишь ли... Короче, жди, я скоро...       «Нет, не может быть, — заключил Раскольников, оставшись один. — Он в здравомыслии-то не способен так врать, а в таком опьянении... Совсем не то. Стало быть, исступление...»       Разумихин вернулся с Зосимовым. Тот был совсем трезв.       — Сон нужен, — заключил он, с выдающимся любопытством осмотрев больного. — Ему бы домой.       — Отлично, я провожу! — заявил Разумихин.       — Да куда ты-то? У тебя, к тому же, гости... — заметил Раскольников.       — Что гости! Они уже в кондиции и сами по себе. А врут как, Родька, ты бы слышал! Да ещё как врут... Ну, словом, жаль, что не зайдёшь — но понимаю. Теперь домой, ну же, домой!       Кое-как горячий, пьяный молодой человек и его друг, пребывающий в помрачённом сознании, совместными силами добрались до каморки Раскольникова. В ней горел свет.       «Это ещё что!». Раскольников в растерянности посмотрел на Разумихина.       — Кто-то сейчас в моей комнате, — тихо-тихо произнёс он.       — И правда, — ответил Разумихин тоже тихо-тихо, не понимая, впрочем, к чему это понижение громкости. — Может, Настасья?       «Не может. А хотя, может... Но это либо... Письмо!»       Раскольникову поплохело, он опёрся плечом о стену. Ему вспомнилось, что он никуда не убрал письмо, и оно предложено на тумбочке всякому, кто войдёт в комнату.       — Иди-ка ты домой... — проговорил Раскольников, поглядывая на свою дверь.       — Да ты чего это? Вместе и войдём...       — Да нет... Тут... Впрочем, пошли.       Раскольников вдруг подумал, что если Разумихин действительно заодно с убийцей и играет в его игры, то и про письмо ему тоже известно. А ещё ему известно, что сейчас ждёт Раскольникова, когда тот войдёт в комнату. Поэтому противиться смысла нет. Если же Разумихин не при чём, то бояться тоже нечего. «Да и вообще... С какой стати я должен хотя бы чего-то бояться?»       Когда же вошёл, оказалось, что в комнате находятся его мать с сестрой, и Настасья. Как позже выяснилось, Пульхерия Александровна и Авдотья Романовна прибыли с полтора часа назад и, никого не застав, стали расспрашивать Настасью. Узнав про бред, они перепугались; они перепугались сильнее, узнав, что перед самым выходом Раскольников вёл себя «очень уж странно», спрашивал Настасью про «чёрт знает, что». Увидев Родиона, женщины, конечно, обрадовались, бросились его обнимать, целовать, расспрашивать.       Раскольников же совсем не сразу вообще кого-то заметил. Открыв дверь, он первым делом взглянул на тумбочку. Там было пусто.       «Кто взял? — подумал Раскольников и начал осматриваться по сторонам. Именно в этот момент он заметил мать и сестру, которые на нём налипли. — Они?»       Заметив абсолютное отсутствие реакции Родиона, женщины тревожно взглянули на вошедшего следом Разумихина, взглядом умоляя его объяснить.       — Это ничего, — начал он, несколько конфузясь своего опьянения перед дамами. — Его только что доктор осматривал. Сказал, что ему очень нужен сон. Сейчас же мы его уложим, а наутро доктор опять его осмотрит... Вот так.       Разумихин подхватил Раскольникова за плечи и положил на диван; тот не сопротивлялся.       «И чего я так запаниковал? — Раскольников прикрыл глаза. — Какая разница, кто обнаружил и забрал письмо; в чём его опасность? Там что, написано: здравствуй, неудавшийся убийца, пишет тебе удавшийся убийца и отправляет тебе двести рублей вдогонку тем десяти рублям, которые давал давеча? Вовсе нет. Чего бояться...»