«Я... не убивал...»

      Бросив курс, Раскольников ни разу не приступил к чтению учебной литературы. Он совсем не готовил себя к восстановлению, все его тетради, все материалы лежали в пыли. Даже и сам он в каком-то смысле превратился в пыль: бесполезный, лишний, ненужный фрагмент материи, самый неприятный её кусок, самый неудобный. Он вспоминал, что поначалу пользовался уважением сокурсников, потому что учился упорнейшим образом. «Как они, интересно, думают обо мне сейчас? Что бы они сказали, увидев мои книги в пыли? Да ведь никто из них даже не зайдёт, не поинтересуется... не поинтересуется причиной. Для них всё... однозначно, по части человеческой природы. Не занимается, лежит целыми днями в постели, очевидно — леность. Так, стало быть, и рассудят: заленился, слёг, ничем не желает заниматься, и так и станут смотреть свысока. Не предложат помочь, хоть я им всегда предлагал. Не поинтересуются, хоть я всегда интересовался. Да ну, к чёрту это всё... неужели я был бы рад, если бы они ко мне в душу лезли?».       Когда Раскольников проснулся, было уже совсем светло. Присев на диван, он стал размышлять. Его вот что позабавило: он совершенно не чувствовал, что вчера произошло что-нибудь особенное. Он чувствовал себя беззаботно, как в самом невинном детстве, где действительно один день был похож на другой, и дни ничем таким особенным не отличались. Когда ты встаёшь с утра и просто бежишь, куда, зачем? Просто бежишь в кухню, или во двор, или ещё куда-нибудь, а там сестрёнка...       — А, ну вот, уж и проснулся, — заметил Зосимов, сидевший прямо напротив постели.       Раскольников не видел его в упор, и даже вздрогнул, когда тот к нему обратился.       — Вы... ещё кто? — спросил он как-то безразлично.       Зосимов усмехнулся, и в то же время как-то настороженно цокнул.       — Вчера Разумихин меня к вам доктором приставил. Впрочем, вы явно в бреду были, совершенно, наверное, ничего не помните со вчерашнего дня, верно?       — Письмо.       — Какое письмо?       — Никакое не письмо... Что было вчера?       — Вчера вам поплохело... как выяснилось, вы накануне увидели, как умирал чиновник, — начал объяснять Зосимов.       — Мармеладов!       — Гм, ну что ж, пожалуй, что и Мармеладов. Тем не менее, это в значительной степени повлияло на и без того уязвимое ваше сознание. Вы пришли к Разумихину с неясной целью, он уже позвал меня, ну тут-то я вас и разглядел. Велел вести вас домой, а тут, вот в этой же то есть самой комнате, сидели ваша мать и сестрица.       — Как! Дуня! — воскликнул Раскольников, опустив лицо в ладони.       — Вы ничего им особенно не сказали, Разумихин сразу же вас спать уложил. Затем он отвёл барышень в их номера, а сам приходил сюда, меня здесь же оставил, у хозяйки. Он теперь за родственницами вашими пошёл, скоро будут. Я могу им сообщить, что вы вполне здоровы, ведь так?       — Да, вполне...       Через некоторое время Разумихин привёл обозначенных барышень к Раскольникову. Тот странно на них посмотрел. Обе родственницы добродушно улыбались, но в глазах читалась сильнейшая тревога. Впрочем, Раскольников её как будто не сумел прочесть.       «Улыбаются... Да что же все вокруг ведут себя так странно?».       — Здравствуй, Родя! — проговорила Дуня и подала ему руку. Тот принял.       — Родя... — только вырвалось у Пульхерии Александровны, которая стояла неподвижно, и это давалось ей с большим трудом.       Сверху выглядывал Разумихин. Вид у него был самый непосредственный. Впрочем, Раскольников никак не мог разглядеть его лица.       — Так, ну что же, — начал Зосимов, подумав, что самое время начать, — как видите, он ещё не вполне в себе. Вчерашнее не помнит, бредит, но уже реагирует. Думаю...       — Бросьте, Зосимов, — мягко проговорил Раскольников и повернулся к барышням, уставив на них вполне осознанный взгляд. — Мама, Дунечка, не слушайте; этот человек слишком преувеличивает. Вчера со мной случилась неприятность: я едва ли был в себе. Как вы уже (каким-то образом) знаете, я вчера присутствовал при смерти отставного чиновника Мармеладова, и помимо его непосредственной смерти, на меня сильно повлияли и обстоятельства, в которых семейство вынуждено жить... Гм, одним словом, я признаю, что был чуть ли не в бреду, но уверяю вас, это прошло, — он встал навстречу родственницам и подал им обеим руки. — Я рад нашему свиданию.       — Родя! — со слезами на глазах проговорили барышни и принялись его обнимать.       Разумихин удивлённо поглядел на своего друга. Тот впервые с самого выхода из университета казался ему настолько в уме. Он посмотрел на Зосимова: тот отрицательно покачал головой и махнул рукой.       — Родя! — говорила Пульхерия Александровна, вытирая слёзы. — Дмитрий Прокофьевич передал нам страшную сцену вашего свидания с Петром Петровичем... Как ты его с лестницы грозился спустить, и всё в этом духе. Ох, как же я рада, что это всё был предыдущий бред...       — О, мама, тут ты ошибаешься, — Раскольников с жадностью посмотрел на Разумихина и непонятно чему улыбнулся; тот замялся. — Это был не бред, верно, Разумихин? Я бредил?       — Н-нет, не бредил — растерянно подтвердил Разумихин.       Пульхерия Александровна вновь изобразила страдание.       — Дуня, — обратился Раскольников к своей сестре. — Ты не можешь выйти за этого человека, я этот брак не допущу. Он совершеннейшим образом тебя не уважает, и какими бы ни были твои мотивы, все они мной отвергаются.       — Ты не прав, Родя, — спокойно проговорила Дуня, встав на свою защиту. — Я не согласна прежде всего с тем, что ты имеешь какое бы то ни было право определять мою женитьбу. Во-вторых, ты ошибаешься насчёт Петра Петровича: он меня уважает вполне. К счастью для всех нас, сегодня будет возможность в этом убедиться.       Дуня предоставила брату письмо, с содержанием которого не так давно был ознакомлен Разумихин. Письмо было от Лужина; в нём сообщалось о том, что Раскольников нанёс ему тяжелейшие оскорбление, и что более автор письма не желает его видеть, и в ультимативной форме предлагает Дуне и Пульхерии Александровне прервать все сношения с ним. Также Лужин упомянул и о том, что Раскольников отдал значительную сумму Соне Мармеладовой, которой назвал «девицей отъявленного поведения».       Пока Раскольников читал письмо, Зосимов решил скоренько покинуть помещение, поняв, что обстановка становится слишком интимной. Уходя, он шепнул Разумихину, что им непременно придётся кое-что обсудить.       — Ты читал это? — спросил Раскольников у Разумихина, дочитав письмо.       — Да, читал.       — И как оно?       — Я... сказал, что правильнее будет поступить так, как решит Авдотья Романовна.       — Да ты дипломат! — усмехнулся Раскольников. — А что ты думаешь о Лужине, м? Успел составить мнение.       Разумихин видимо сконфузился. Он вчера наговорил лишнего по этому поводу.       — Я, Родя, не могу судить... Но что могу сказать точно: Авдотья Романовна не могла выбрать в качестве жениха недостойного человека.       — Не могла, говоришь, — вступал в какой-то неожиданный спор Раскольников, как будто совсем позабыв о существовании матери и сестры, непосредственно стоявших там же, — это почему? Не потому ли, что достойные всегда предпочитают достойных, а недостойные — недостойных? Это же как у тебя всё просто!       — Родя, перестань, — строго вступилась Дуня.       Раскольников посмеялся.       — Вот что. Конечно, я буду присутствовать на вашей сегодняшней встрече. И я хочу, чтобы там непременно присутствовал Разумихин. Ты не против, Дуня?       — Я и сама это ему предложила, — ответила Дуня.              Неожиданно в комнату вошла Соня Мармеладова. Никак не ожидав предстать перед таким количеством людей, она заломалась и решила извиниться и уйти, но не смогла проговорить слова. Дрожа, она лишь наскоро поклонилась каждому из них.       — Кто вы, любезная? — весьма настороженно спросила Пульхерия Александровна.       Сонечка вспыхнула и опустила глаза в пол.       — Я... я...       — Софья Семёновна! — воскликнул Раскольников и подошёл к ней, сразу же подав руку.       Сонечка с усилием подняла на него удивлённые глаза, робко приняв рукопожатие. Она так и застыла, глядя на Раскольникова, очевидно ожидая от него следующего указания, которое, каким бы оно ни было, она тотчас бы выполнила.       — Да что же вы стоите, садитесь! — распорядился Раскольников, посадив её на диван аккурат между сестрой и матерью. Затем обратился к последним.       — Вот, кстати, и сама Софья Семёновна. Дочь почившего вчера чиновника. Софья Семёновна, а это мои любезные родственницы: сестрица, Авдотья Романовна, и маменька, Пульхерия Александровна. А это, — он указал на Разумихина, — мой университетский друг и... моя сиделка, Разумихин Дмитрий Проковьевич.       Сонечку это мгновенное представление, устроенное Раскольниковым чтобы та успокоилась, ничуть не успокоило. Почувствовав, что все смотрят на неё, она смутилась ещё больше. Смущало же её ещё и то, что все находящиеся в комнате люди каким-то странным образом были один красивее другого; несмотря на отсутствие роскоши, несмотря на усталость и встревоженность, каждый из них выглядел достойно, держался прилично и был невероятно хорош собой. Сонечка чувствовала себя в такой компанией ещё более ничтожным существом, недостойным доброго слова, чем обычно. Всё это в ту же минуту вполне почувствовал Раскольников.       — Маменька... Катерина Ивановна просила вас пригласить завтра на похороны и на поминки, которые... возможны благодаря вашему вспоможению, — проговорила наконец Сонечка. Стараясь не смотреть ни на кого из присутствующих, она озиралась по комнате, и с удивлением обнаружила, что Раскольников живёт в условиях, совершенно не соответствующих вспоможениям.       — Боже... да ведь вы всё отдали, — заключила Сонечка, прослезившись.       Это замечание умилило барышень, которые до тех пор были до предела насторожены.       — Не беспокойтесь об этом, Софья Семёновна, — сказал Раскольников. — Знаете, как бывает. Сегодня ты ходишь в лохмотьях, в старом пальто и цилиндре, а завтра истратишь до двухсот рублей на одну только шуточку... — добавил он загадочно.       — Знаете, — он обратился к родственницам. — У меня есть дело к моему товарищу Разумихину, в связи с чем... словом, не задерживаю вас более, — бросил он как-то резко, но был очень мягок в жестах, когда прощался с ними.       Вскоре все покинули дом и разошлись каждый в свою сторону. Дело же у Раскольникова к Разумихину состояло в том, чтобы непременно посетить Порфирия Петровича. Хоть посылка от Р куда-то пропала, Раскольников решил рассказать всё, что ему известно, чтобы больше себя не терзать. Конечно, он уже весьма скептично смотрел на все свои вчерашние подозрения, но совсем уж отрекаться не хотел.

***

      — Что, Разумихин? Не отдадим Дунечку? — спросил Раскольников, толкая того в плечо, пока они оба поднимались на квартиру.       — Ты меня в качестве союзника желаешь видеть? — раздражённо отвечал Разумихин. — Я сказал уже: как Авдотья Романовна решит, так тому и быть.       — Да ну? А если решит быть с Лужиным?       — Значит, будет с Лужиным.       — А если решит быть с Лужиным, и я стану на неё за это нападать, ты станешь защищать её право быть с Лужиным? — издевался Раскольников. — А на торжество по случаю их женитьбы пойдёшь? Наверняка они тебя пригласят, если ты их защищать будешь... А так пойдёт, так, может быть, станешь крёстным их детей!       — Молчи уже, завёлся! — очень сконфуженный Разумихин толкнул друга так, что тот упал на перила.       —...а может, сына назовут Дмитрием, гм? Хотя нет... сына тоже назовут Петром, ещё один Пётр Петрович Лужин, сын Петра Петровича Лужина... И Авдотьи Романовны Лужиной!       — Язва! — закричал Разумихин, вступая в квартиру. — Недостойный ты человек!       — Ну вот видишь, раз у ней брат недостойный, почему бы и мужу не быть недостойным? — смеялся Раскольников.       

***

      В тот же день, немногим позже, произошло происшествие, которое в значительной степени повлияло на дальнейший ход событий. Часу в пятом Мармеладова Софья Семёновна находилась у себя, в квартире Капернаумова. К ней постучались. Гостей она не ждала, и очень настороженно подошла к двери. Решив, что это кто-нибудь от Катерины Ивановны по хлопотам насчёт похорон, или кто-нибудь ещё — словом, она отворила. Перед ней стоял незнакомый молодой человек лет двадцати трёх, красивый, средневысокого роста. Одет он был весьма со вкусом, прилично, пусть и небогато.       — Кто вы? — спросила Сонечка и тут же сконфузилась своей поспешной неприветливости.       — Кто я? Я так, никто, — отвечал гость с лёгкой улыбкой, — гораздо важнее вы, Софья Семёновна.       — Вы меня знаете? — удивилась Сонечка, и сердце её замерло от мысли о том, откуда её может знать незнакомый мужчина.             — Я о вас только слышал, Софья Семёновна, от вашего отца, с которым имел дружбу. Простите, вы не окажете мне честь войти к вам? А то что-то стоим на пороге...       — Ах, конечно, входите! — воскликнула Сонечка, непонятно зачем поклонившись, и впустила гостя внутрь. Тот вполне свободно прошёл, усевшись на стул напротив кровати.       — Прежде всего, примите мои глубочайшие соболезнования по поводу отца, — проговорил он с чувством. — Я его знал исключительно как человека достойнейшего, и всегда его буду помнить таковым.       — Благодарю вас, — нежно произнесла Сонечка, присев на кровать. Ей чрезвычайно приятно было это услышать. — Вы знали отца по службе?       — По службе? Гм, конечно, по службе! За одним столом сидели, при Иване Афанасьевиче.       — Ой, да, да, отец рассказывал про него! — Сонечка обрадовалась ещё больше, узнав, что на службе отец имел хотя бы одного хорошего друга, и посмотрела на своего гостя с совершеннейшим благоговением. Внезапно она осознала, что даже не поздоровалась с ним, и резко вскочила с кровати.       — П-простите мне мою бестактность! — заторопилась она, смотря в пол. — Не поздоровалась, да и к тому же... эта сырая комната... не прибрано! А я-то в каком виде!       — Успокойтесь, Софья Семёновна, что ж вы так, — по-доброму усмехнулся гость. — Это и хорошо, что я застаю вас в таких обстоятельствах. Сядьте, прошу вас.       Сонечка послушно села.       — Мне достоверно известно, — начал гость, — в том числе и от Семёна Захарыча непосредственно, что вы... ну, словом... о вашем роде деятельности.       Сонечка вспыхнула, замерев на краю кровати.       — Ваш отец рассказал мне, что встретился с одним из ваших клиентов. Между ними в одном из трактиров завязался спор, ну этот человек и выложил вашему отцу в деталях, что он с вами делал за полтора рубля.       Издав неясный звук, Сонечка закрыла красное лицо руками. Так резко узнав, что её отцу было известно не только то, чем она занимается, но и в подробностях, на конкретном примере, она вся задрожала.       — ...он и мне все подробности передал, дословно.       Сонечка зарыдала, окончательно поникнув. От осознания того, что перед ней сидит благородный человек, с такой почтительностью отозвавшийся о её отце, и который знает, какая она опустившаяся, грязная... она не находила себе места. Она вдруг почувствовала, что её гостю противно находиться с ней в одной комнате, и уже начала испытывать по этому поводу глубочайшее чувство вины.       Неожиданно гость, спустившись со стула, встал перед Сонечкой на колени и, оторвав своими руками её руки от её лица, стал целовать их. Сонечка вздрогнула, изумившись всем своим заплаканным лицом, и изумилась ещё больше, увидев слёзы в глазах своего гостя.       — Вы чего... Вы что! Перед такой, как я...       Гость приложил лицо к её рукам и постоял так с полминуты.       — Перед какой? — проговорил наконец гость дрожащим голосом. — Вы самый достойный человек из всех, кого я когда-либо встречал...       Продолжая заливаться слезами, Сонечка уже не всхлипывала и не прерывалась рыданиями, поражённая тем, что происходит.       — Я... достойная? Я праха ног ваших не стою, я... грязная...       — Вы грязная? — выпалил гость, уставившись на Сонечку так резко, что она замерла от испуга. — Тот трактирный болтунишка — вот настоящая грязь. Покупать человека как кусок говядины... Да ещё и потом... Боже! И вы себя ставите ниже? Ниже вообще кого-либо? Вы на такое дело пошли ради родных, вы свою жизнь, свою душу положили ради их счастья, да вы... святая.       Сонечка вскрикнула.       — Святая! Не говорите так, я никакая не святая... я великая грешница... пожалуйста, встаньте...       Гость с чувством посмотрел на неё, проигнорировав её просьбу встать.       — Полтора рубля! За такую нежную, добрую, самоотверженную... к тому же, красавицу... Полтора рубля! О, хотел бы я видеть человека, который присвоил вам цену! Человека, который не просто оценил в деньгах такой размах души, такую высоту, чувственность, глубину... да ещё и оценил в полтора рубля!       Сонечка замахала головой, пытаясь сдержать улыбку, казавшуюся ей весьма неуместной. Никто не говорил ей ничего подобного, в особенности никто не называл её красивой...       — Пожалуйста, хватит... Я не стою...       — Да неужели вы не видите, Софья Семёновна, что вы себя убиваете? Что вы красоту свою, молодость раздаёте всякой твари, которая и жизни недостойна? Ведь вас не хватит надолго, такова уж специфика профессии. Вам придётся её покинуть, а дальше что? Поленька займёт ваше место?       — Нет, — её глаза раскрылись от ужаса, она вдруг начала сползать с кровати, сама опускаясь на колени напротив гостя, опершись о его плечи, — пожалуйста, только не Поленька! Чтобы с Поленькой... Нет, пожалуйста, только не это!       Она смотрела ему прямо в глаза, в отчаянии сложив ладошки в молитве, как будто всё это действительно было в воле её гостя. Гость же крепко обнял её, принявшись гладить её по волосам.       — Только не Поленька.. — добавила Сонечка, всхлипывая у него на плече.       — Не переживай, Соня... Я не допущу этого. И тебе больше никогда не придётся себя продавать.       — Правда?.. — спросила Сонечка как бы не в себе, как бы не веря тому, что говорит. — Обещаете?       Гость нежно приподнял её лицо и посмотрел ей в глаза.             — Обещаю.       Осознав, что гость говорит совершенно серьёзно, она прикрыла рот рукой. Она доверилась ему, и ей стало неожиданно легко и спокойно.       Продолжая сидеть на полу, гость извлёк из-под пальто свёрток. Сонечка с любопытством приготовилась изучать то, что он из него достанет.       Сначала он достал какую-то книгу и журнал.       — Прочитай это как-нибудь на досуге, Соня. Это своеобразная литература... Но я думаю, тебе стоит попробовать. Если возникнут вопросы или непонимания, я обязательно тебе помогу.       — Хорошо, я обязательно сразу же начну это всё изучать! — сказала она и прошла к комоду, положив материалы рядом с четвероевангелием.       Гость улыбнулся и тоже встал, подойдя вплотную к Соне.       — И вот, это тоже возьми, пожалуйста, — он протянул ей конверт с тридцатью рублями. Сонечка заколебалась, смотря то на конверт, то ему в глаза.       — После похорон у вас наверняка будут проблемы с деньгами, к тому же, учитывая болезнь Катерины Ивановны... Возьмите, прошу вас. Я буду давать вам деньги до тех пор, пока вы не станете сами их добывать... другим способом. Ваш жёлтый билет мы тотчас же поедем обменивать обратно на паспорт. Простите мою расторопность, Софья Семёновна.       — Да почему же вы... для меня... для такой, как я...       — Я хочу вам служить, Софья Семёновна. Позвольте мне хотя бы в качестве слуги находится при вас, при вашей благородной душе. Позволите ли вы мне жить с единственной целью — делать ваше пребывание в этом греховном мире безболезненнее, охранять чистоту ваших белых крыл от всей этой грязи и смрада?       Сонечка стояла совершенно зачарованная. В ходе всей этой встречи ей несколько раз казалось, что она дошла до эмоционального пика, но каждый раз её гость доводил её до более высоких кондиций, пока она совершенно не растаяла.       — Позволю... — проговорила она, не веря в то, что говорит.       Гость преклонил перед ней колено и поцеловал ей руку.       — Благодарю. Что же, теперь мне пора уходить. Увидимся, Сонечка.       Гость встал, крайний раз обвёл Соню взглядом, и зашагал в сторону двери. У самого выхода она остановила его.       — Постойте! Как вас зовут?       Гость остановился, немного подумал и засмеялся.       — Господи! Заявился без спроса, заставил вас душу вывернуть, а сам не представился. И вы ещё говорили, что «праха ног моих» не стоите? Бросьте, Софья Семёновна. Это я ваших ног не стоил, а теперь я и слизняком за вами всю жизнь ползти не достоин, после такого-то.       Гость подошёл к Соне и снова взял её за руку, чему она обрадовалась. Она вообще сегодня впервые за долгое время ощутила на своей коже прикосновения, которые не только не доставили ей никакого неудобства, но напротив успокоили её, дали ей ощущение безопасности.       — Вы мне прощаете мою неуклюжесть, Софья Семёновна?       — Прощаю, да что вы, было бы что прощать! — заторопилась Соня, улыбаясь. — И всё же, как я могу обращаться к своему рыцарю?       — Обращайтесь ко мне, как только захотите, Софья Семёновна, любое имя от вас приму. А имя моё — Раскольников Родион Романович.