«Я... не убивал...»

***

<...>       Стоя теперь на пороге полицейской конторы, Раскольников немедленно осознал непоследовательность и несуразность своего там появления. Это что, он во всех своих стенаниях признаться собрался, сейчас? Когда Дуня с матерью приехали? когда Лужин? когда вот только-только пошутил над Разумихиным? Да уместно ли? Конечно, неуместно! И зачем же тогда идти, не лучше ли развернуться? Чёрт, да ведь подстроено, ведь все дорожки к Порфирию теперь ведут. А кем так подстроено? Кем?       Когда же они вошли, увидели в конторе помимо Порфирия Петровича, вышедшего их поприветствовать, сидящего с краю Заметова. Раскольников осёкся. Ему вдруг решительно стало ясно, что всё именно так и подстроено: вчерашний Заметов, вчерашний Разумихин, и этот новый Порфирий. «Они для меня что-то заготовили, — решил он. — Что же, что же они такое приготовили?».       Порфирий старался быть с ним как можно более дружелюбным, и был нарочито любезен. Вспоминая вчерашнюю дискуссию у дяди Разумихина, Порфирий как бы невзначай привёл в пример статью Раскольникова «О преступлении».       «Вот оно, — догадался Раскольников, — вот для чего они меня сюда привели».       — Да, помнится, я рассматривал психологическое состояние преступника...       — Гм, да-с, и писали, что преступление всегда сопровождается болезнью... — кивнул Порфирий, нисколько не глядя на Раскольникова, а бегая глазами где-то по стене. — Но меня в вашей статье другой момент заинтересовал, а именно последняя мысль, впрочем, поданная так, вскользь, невзначай. Как будто бы есть такие люди, которые, ну, ввиду своей природы, могут совершать преступление, то есть могут дать себе такое моральное право...       «Нет, к чёрту это всё... не теперь...».       Раскольников осмотрелся по сторонам. Странное дело: он ясно увидел, что Заметов беззвучно посмеивается, глядя на него. Затем он перевёл взгляд на Порфирия: тот тоже весьма насмешливо улыбался. Наконец, даже сам Разумихин смотрел на него с некоторым снисхождением. Заметив всё это, Раскольников попятился назад.       — Да вы что же... смеётесь надо мной? — говорил он, отстраняясь всё дальше к двери. — Я, по-вашему, смешон, да? И статейка играет роль...       Его речь была тут уж совсем бессвязной.       — Да ну что ты, Родька, — обратился к нему Разумихин совсем чуждой ему интонацией и стал подходить ближе, — ты смешон, это уж точно. Неужели такой вот «право имеющий» для тебя — нравственный идеал? Я покажу тебе преступление: я зарежу сначала твою мать и сестру, потом Софью и всё её семейство, а потом и к тебе с ножичком приду. Примешь ли ты, вошь, смерть от рук настоящего человека?

***

      Проснувшись в неизвестно каком часу, Раскольников испытал вполне интересное ощущение. Ему показалось, что мозг его, который всё это время был представлен неким скоплением мягкой нервной ткани, теперь превратился в какую-то гелеподобную субстанцию, которая начала оседать на затылке. Таким образом в передней половине черепной полости образовалась некая пустота, которую он вполне мог ощущать, и мозг его, теперь какой-то гель, плавал в задней части головы.       Затем он вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него; и не просто смотрит, а весьма тщательно и с интересом разглядывает, изучает. Это был человек, отрекомендовавшийся Аркадием Ивановичем Свидригайловым.       — Вам никогда не казалось странным, Родион Романович, — начал он, словно бы продолжая какой-то разговор, — что учёные люди брезгуют какой-нибудь сложности? Вот ведь вроде и не дураки, и многое, пожалуй, понимают, но дальше известной черты не полезут, не посчитают нужным. Вот, скажем, я заявлю: бог — иллюзия, субъективная конструкция, некий макет, выдуманная дума. Мне ответят: ну конечно! Или: да, в ваших словах есть смысл, но я с ними не согласен, потому что... Короче говоря, в независимости от их собственной точки зрения, они эту мою точку зрения воспримут и станут уважать. Но вот если я заявлю: нет нравственности! Что мне ответят? Скажут: завираетесь, Аркадий Иванович, нравственность-то есть, это внутренняя черта, и она охраняется совестью. Если же человек эту черту переходит, притом переходит сознательно и не имеет мук совести, то с человеком явно всё не то, а именно с его головой. Короче говоря: они не найдут оправдания человеку, который нравственность в самом себе задавил. Так ведь нравственность-то это лишь другое имя бога, хе-хе!       Раскольникову порядком надоела эта тема. Расположив голову на подушку затылком и испытав прежнее ощущение, будто бы мозг оседает на затылочной кости, он закрыл глаза и представил себе, будто бы так оно и есть: действительно, его мозг из оформленной ткани превратился в некую плазматическую субстанцию, которая плавно осела на основании черепа. Вдруг та же участь постигла и глазные яблоки: они спались и провалились в полость черепа, затем по одному туда ссыпались все его зубы...       Очнувшись (впрочем, прошло мгновение), Раскольников осмотрел комнату: действительно, перед ним сидел Свидригайлов.       — У меня вот история одна есть, из бывших лет. Впрочем, это уже было при Марфе Петровне... Одним словом, я хочу вот что сказать: представьте себе девушку лет двадцати, красивую, с выразительным лицом, строгими бровями и глазами, полными блеска; правильным подбородком, густыми тёмными волосами, спадающими по плечам... Что до её внутренних качеств, тот тут как есть тургеневский идеал: тонко чувствующая, сопереживающая, участливая, всегда готовая помочь в нужде; впрочем, в то же время, весьма своенравная, властная, неспособная дать себя кому-либо в обиду. Понимаете ли вы это удивительное сочетание, Родион Романович? Понимаете, богом клянусь, понимаете... Ко всему прочему, девушка непоседлива в смысле науки, постоянно сидит за книгами, читает и делает переводы, во всём стремится отыскать самую суть. Всегда ангажирует обсуждения, дебаты; весьма часто их побеждает. Нетрудно предположить, что не последнее место тут имеет особенный взгляд на женский вопрос... Представляете себе такую девушку, Родион Романович?       Раскольников сделал усилие, чтобы вернуться в состояние некоторой массы. Его план состоял в том, чтобы превратиться в совершенную жидкость, ликвор, и чтобы этот ликвор-Раскольников вытек с постели и проник во все щели на полу, стекая всё ниже и ниже, пока не достиг бы чертогов преисподней. К большому сожалению Раскольникова, он всё ещё являлся человекоподобным существом.       — Знаю, что представляете, — ответил за него Свидригайлов. — Все мы, независимо от возраста или статуса, хоть бы даже и от жизненной ситуации, любим как-нибудь перед сном вообразить такую девушку. Значительно проработав в голове её образ, мы далее продумываем, какую бы роль она в нашей жизни сыграла. Какую роль эта девушка играет в ваших грёзах, Родион Романович? Учитывая вашу натуру, предположу, что она сидит рядом с вами, лежащим вот так же, как вы теперь лежите, и веселится. То есть она не пытается вас растормошить, взбодрить; напротив, она сидит подле вас и всё своё счастье, всю свою радость излучает в вашу сторону. Она принимает вас со всей вашей угрюмостью, меланхоличностью, правда, Родион Романович? Она смотрит на эти ваши качества не то с умилением, не то с трепетом, но в любом случае с нежностью...       Смирившись с тем, что он не может превратиться в ликвор и стечь в клоаку, Раскольников решил теперь поверить в то, что всё вокруг него — некий дух или пыль. И что ни диван его, ни этажи снизу, ни сама земля не имеют материального воплощения. В таком случае он вот-вот упадёт, провалится вниз, пройдёт через земную ось и окажется в космическом пространстве, где будет дышать гелием. К сожалению для него, всё вокруг была не пыль, а реальность.       — А я вот что вам скажу, Родион Романович, — продолжал Свидригайлов. — То описание, которое я вам дал, это не мечта. Я встретил такую девушку. Точно такую, ни слова не приврал и не скрыл ничего. Звали её... впрочем, звали её Лизою. Жизнь у неё была самая обыкновенная, самая мещанская: не бедная, не богатая, только уж очень романтичная. Помимо её душевных устремлений, которые я уже назвал, была у неё и большая любовь, самая чистая любовь юности. Молодого человека звали... впрочем, его звали Колей. Коля этот был, одним словом, ей пара. Агнец божий, мухи не обидит, всем поможет, всех утешит, всем плечо подставит. А Лизу он даже не любил, он ей поклонялся как божеству. Казалось, нет ничего, в чём бы он ей отказал. Вот, скажет ему Лиза: иди, в такой-то улице живёт некий Родион Романович, а у него теперь гостит некий Аркадий Иванович; так вот зарежь их обоих и в кислоте раствори. И ведь не поверите, сделает! Тотчас же сделает, а пока резать будет, пока кислоту будет разливать, будет непрестанно молиться: Господи, не обвини во грехе Лизу, которая зачем-то вот это всё придумала, вини только меня одного и наказывай только меня. Каково!       — Да ведь и сама-то эта Лиза, — продолжил он после некоторой паузы, — едва ли не больше любила этого Колю. Когда Коля заболевал, выходило весьма забавно: он всеми своими юношескими силами пытался сделать видимость, что здоровье имеет богатырское, между тем Лиза очень быстро его обличала и принуждала лечиться, и сама его лечила и не отходила, пока не убеждалась, что выздоровел... Очень всё у них было целомудренно, чувственно, даже и в смысле телесной любви. Коля долго поцеловать её не смел, руки взять, что её бесконечно умиляло; но она говорила искренне, что всецело принадлежит ему, и что на всё-то с ним готова. И он тут же краснел, терялся, ноги ей целовал, клялся в вековой верности и покорности.             «Масса, ликвор, космическая пустота... Боже мой, хоть что-нибудь...»       — Вы мне простите, Родион Романович, если мой рассказ в некоторых деталях совпадает с вашими юношескими грёзами. В конце концов, они ведь мне неизвестны, и не могу я заранее знать, есть ли тут совпадение, удастся ли мне ненароком вас сконфузить... Собственно, возвращаясь к нашим Ивану-да-Марье: чистая отрада в свете божьего дня. Как мы любуемся природой в её первозданном виде, так и я вечно бы любовался такими парами молодых, честных, открытых миру, влюблённых в жизнь и друг в друга... Их совместное счастье как будто заражает счастьем всякого, кто на них посмотрит, кто просто о них узнает. Так вышло, что и я о них узнал. Конечно, все эти подробности, о которых я вам поведал, мне сначала никак не могли быть известны. Я, можно сказать, ничего не знал об их жизни. Единственное, что я знал: тут безумная любовь, безумное счастье. Это читалось в том, как они смотрят друг на друга, как они говорят друг с другом и, в особенности, друг о друге. Этот невероятный дух меня пленил, я попытался с ними сблизиться, войти с ними в дружбу... Что вы думаете из этого вышло? Конечно, не подошёл! Это два ангела, а я — бес. Хотя я даже не бес, а так, полубес; и это, пожалуй, даже хуже. Короче, не смог я перенести их отказа. Как! Пусть даже сердце у меня и чёрное, но я ведь им его вывернул! Негодованию моему не было предела. Окончилось всё вот чем: однажды, настигнув Лизу наедине за какой-то книгой, я предложил ей тысячу рублей за одну только ночь со мной.       Раскольников, впрочем, лежавший до этого неподвижно, стал как-то слижком уж статичен: казалось, он даже воздухом перестал дышать.       — Разумеется, мне было отказано в форме, которая одна только и могла быть в контексте сильной, вольной девушки, уважающей себя и свою любовь, — продолжал Аркадий Иванович. — И я был вынужден бежать, но сказал ей, что бываю там-то, что пробуду там ещё два дня, и что во все эти два дня предложение действует, и больше того, составляет уже целые три тысячи рублей за одну ночь. На вторую ночь она пришла. Да, без лишних слов, эмоциональных сцен — на утро ушла с капиталом. На что он был ей нужен, я не испросил, но могу вас заверить, что тут никакая не нужда, ни какие-то сироты или больная мать. Тут, Родион Романович, капитал! Словом, всё было, а потом я узнал, уже от третьих лиц, что Лиза с каким-то полячком покинула Россию, а Колю однажды утром в петле нашли.       Раскольников вдруг усмехнулся, и так резко устремил свой взор на Свидригайлова, что тот аж замер.       — Чего это вы, Родион Романович...       — Иной раз узнаешь о человеке такое, — проговорил Раскольников, — что хочется и совсем ничего уже не делать, никого не знать, а просто отправиться в глушь, в сибирские леса, и следы все за собой замести.       — Вот вы куда пошли! — усмехнулся Свидригайлов. — Я же ведь вам только одну казуистику сказал, один лишь анекдот, а вы аж до целого человечества возвели.       — Да ведь и вы возвели, — сказал Раскольников вновь вполне отрешённо. — Ведь и вы твёрдо убеждены, что есть человек, и есть миф о человеке. Миф о человеке заключается в том, что он может быть непогрешим... а человек заключается в том, что он непременно не может быть непогрешим, и скорее предастся любым соблазнам. Если бы у вас этого на уме не было, вы бы не предложили этой вашей Лизе такой соблазн.       — Любопытный момент, Родион Романович. Вот ведь если бы я этой Лизе не сделал такое предложение, ведь, вероятно, ей бы никто такое предложение не сделал? И история закончилась бы тем, что они, то есть Лиза и Коля, продолжили бы до конца своих жизней жить в чистой любви. Что ж, скажете, это лучше? Лучше бы было так, лучше бы никто, в том числе и сама Лиза, не узнал, что она на самом-то деле вполне способна предать себя, свою любовь и счастье, свою душу за деньги?       — Думаю, не стоит о себе знать всю правду...       — Да, в этом вы вполне справедливы. Ну а... Софья Семёновна Мармеладова вам как, тоже один грех сплошной?       Раскольников взглянул на него в изумлении.       — А вам как известно о Софье Семёновне?       — Ну, что ж, известно! Вот она ведь тоже собой торгует, так чем же она лучше?       — Она по нужде...       — По нужде, э-хе! — Свидригайлов наклонился вперёд. — А вы ведь здорово им помогли, тогда, с деньгами-то?       — Вам и это известно...       — Она ведь вам, верно, благодарна? Больше того, вы не просто её благодетель, который ей, кажется, отдал намного больше чем мог; не забывайте, что она о себе думает как о ничтожном существе. Следственно, за вашу благодетель она готова перед вами колени преклонить, вы ведь это понимаете? Наверняка, понимаете, поэтому выделываетесь, подле родственниц ваших её садите, с таким трепетом с ней обходитесь... Признайтесь, Родион Романович, ведь нравится вам эта власть над ней, пусть пока и не знаете вы, что с ней делать? А то, что она не красавиц, так ведь это ничего... Не совсем уж собой дурна, и то хорошо, главное ведь — отношение. Вы её сначала задавите морально, укажите ей на то, какая она падшая, какая она грязная, а потом так и поклонитесь ей, заявите, что она вовсе не грязная, наоборот, святая. И говорите ей, какая она красивая, добрая, умная, чистая, и какая несчастная... Знаете, как она к вам относиться после этого станет? Так ведь она не только любое излишество, любую, скажем, измену вам будет прощать, а она даже не подумает, что вас можно хоть в чём-нибудь обвинить! А любую вашу мысль, даже самую изощрённую, за свою мысль будет думать, во всём с вами согласится и во всё поверит...       — Послушайте, кто вы? — строго спросил Раскольников, приподнявшись на локти.       — Да я так... впрочем, вы не удивляйтесь, я уже давно понял, что в вас есть очень много к моему подходящего. Мы с вами вот уже поладили, а как нам придётся познакомиться лучше, так уж и совсем приятелями станем.       — Никогда я с вами водиться не стану.       — Ну, что ж, это в вашей воле. А вы к Софье Семёновне зайдите сегодня, ближе к ночи, непременно зайдите.       Затем Свидригайлов рассказал уже о том, что являлось целью его приезда в Петербург: он заявил о своем желании встретиться с Дуней, о деньгах, и о том, что по завещанию Марфы Петровны Дуне полагаются три тысячи рублей.       Немногим позже в комнату вошёл Разумихин. Раскольников точно ждал его. Догадавшись, что теперь он лишний, Свидригайлов молча откланялся вошедшему Разумихину и покинул обитель Раскольникова. Последний сразу же сел на край своего дивана.       — Рассказывай, Разумихин, что... было, — начал Раскольников, стараясь казаться предельно вменяемым. — Последнее, что я помню, мы вошли к Порфирию...       — Ну так мы и вошли к нему, — отвечал Разумихин, сев напротив него и пристально в него вглядевшись, — там зашёл разговор о преступлении, статью твою припомнили; там уж ты и упал без сознания...       — Вот оно что...       Оба помолчали. Стоит сказать, что когда Разумихин при помощи сотрудников конторы и дворника доставил безжизненное тело Раскольникова в его комнату, он, конечно же, сразу побежал за Зосимовым. Выяснилось, что Зосимов сошёлся вполне с Порфирием Петровичем, и даже не на вчерашнем вечере, а как будто бы несколько раньше. Выяснилось вот что: Порфирий Петрович имеет некоторое убеждение насчёт Раскольникова (какое именно убеждение, Разумихину прямым ответом не сказали, как бы он ни выпытывал), и это убеждение завязано на помешательстве. С Зосимовым же сошлись, потому что он один из первых определил у Раскольникова признаки помешательства, а теперь вполне убеждён, что нарушение психики на лицо. Тут же подтверждение: оказывается, Раскольников с тех пор, как сходил по повестке в участок, более на этом, или на каком другом участке ни разу не появлялся, а вот в «Хрустальном дворце» заявил Заметову, что был там неоднократно. Порфирий Петрович рассудил, что покамест нет никаких убедительных доказательств, а лишь какие-то фантазии и разговоры, которым можно дать какое угодно толкование, лучше всего будет скрывать от Раскольникова его собственное помешательство. Конечно, он понимал, что это может быть вполне опасно для общества, но Зосимов его убедил, что пациент не склонен к агрессии и никакой угрозы из себя не представляет (впрочем, он не мог быть в этом убеждён, но ему непременно хотелось иметь весомое слово, быть авторитетом, поэтому он сделал поспешное, возможно, заключение на небольшом допущении).       Когда Разумихин обо всём этом узнал, притом как бы случайно, он, конечно, сильно обиделся на всех этих людей. Ему пытались растолковать, что не могли доверить это дело такому хлопотному и эмоциональному человеку, но он в ответ заревел, что имел право быть в курсе. Тем не менее, с тем, что Раскольникову пока не надо говорить или даже намекать на его помешательство, он согласился, и был при нынешней их встрече как-то особенно осторожен.       — Нас мои родственницы ждали на обед, — сказал наконец Раскольников. — Ты был у них?       — Да, был. После того, как насчёт тебя похлопотал, сразу же к ним пошёл, и если задержался, то лишь едва. Сказал им, что ты нездоров, но за тобой присматривают, и беспокоиться им нечего. Вот только я не уверен теперь, стоит ли тебе приходить на ужин...       — Конечно, стоит! — выпалил Раскольников и резко встал. — Ты забыл, какое значение имеет моё сегодняшнее появление? Обморок был... от духоты, к тому же я не поел с утра. Обморок вздор, неужто ты и сам этим летом не падал? Одним словом, пойдём, опаздывать нельзя!              На встрече с Лужиным, полной неловкости, Раскольников тем не менее был очень сдержан. Ему не хотелось тратить какую-то энергию; он всё-таки понимал, что если с ним повторится обморок или, чего хуже, помешательство, то он, во-первых, сильно напугает своих родственниц, а во-вторых (а на самом деле — в-главных), это будет очень на руку Лужину. Разумихин тоже был в интересном вполне положении. Он находился за одним столом с женщинами, с которыми познакомился менее суток назад, а именно: с одной девушкой, которая, очевидно, всех мгновенно пленяла своей природной красотой, а такого горячего человека как Разумихин и вовсе навсегда в себя влюбила; и с её матерью, которая, во-первых, чуткая и пугливая мать его лучшего друга, а во-вторых мать его возлюбленной; то есть, понимаете, относился он к ней с двойной бесконечной почтительностью и осторожностью. Помимо них за столом присутствовал Лужин, к которому он из ревности питал природную ненависть, но не смел сказать хотя бы одно слово против него, потому что вчера спьяну и так многое в эти ворота наговорил, чего теперь стыдится. И вишенкой на этом торте был сам Раскольников: человек, признанный сумасшедшим и находящимся на бог знает каком особенном карандаше у полиции, притом вспыльчивый и принципиальный. Короче говоря, Разумихин, всегда в целом чувствующий и подающий себя уверенно, теперь был весьма задавлен напряжением, о котором можете судить.       К счастью для обоих молодых людей, Авдотья Романовна не имела привычки дожидаться, пока за неё вступится кто-нибудь из мужчин, и сама вполне уверенно отстаивала свои границы. Тут же произошло именно так: Лужин был обличен, разгромлен и выдворен из нумеров; началось всеобщее ликование. Лужин удалился, не в силах поверить, что его, умного, богатого, благодетельного, не только отказались боготворить, но ещё и вышвырнули, как котёнка.       Пока Пульхерия Александровна и Авдотья Романовна по-родственному обнимались, радуясь, что судьба их развела с таким отрицательным человеком, Раскольников подозвал к себе Разумихина.       — Скажи... ты видел у меня в комнате этакого мужчину в годах, с отсутствующим выражением лица?       — Да, Родя, я действительно его видел! — воскликнул Разумихин, и этим восклицанием себя выдал.       Раскольников усмехнулся. «Стало быть, рассказали».       Получив подтверждение, что Свидригайлов ему не примерещился, Раскольников рассказал Дуне и матери о его предложении встретиться и о духовном завещании Марфы Петровны.       — Насчёт того, что Свидригайлов ищет с вами свидания, вы не беспокойтесь, — заигрывающе проговорил Раскольников и посмотрел на Разумихина несколько повелительно. — Сейчас вот этот молодой человек проводит меня до дома, а потом уж вернётся к вам, да и ни на шаг от вас не отойдёт, уж будьте уверены. Ну что ж, Дмитрий Прокофьич, пойдёмте?       Несколько растерянный Разумихин поклонился барышням и пошёл вслед за Раскольниковым. Только покинули они нумера, последний усмехнулся и обратился к Разумихину, на него не глядя.       — Скажи, Разумихин, ты считаешь, что я сумасшедший?       Разумихин замешкал.       — Я, Родя... — отвечал он уклончиво, тоже не глядя на друга, — ...не врач, и не могу иметь какое-то такое мнение.       Раскольников рассмеялся.       — Тебе ведь это Зосимов рассказал, да? Они всё это время скрывали свои планы от тебя? От Заметова не скрывали, даже от Настасьи не скрывали, кажется...       — Как! Ты знаешь? — удивился Разумихин, остановившись. — Да как же!       — Подумай хорошенько, — тоже остановился Раскольников и посмотрел на Дмитрия с довольной ухмылкой, — может ли помешанный человек не только знать, что он помешанный, но и заметить потайную игру случайных людей?       — Ну...       — Вот то-то и оно! — воскликнул Раскольников. — Это значит, что я не сумасшедший. А все эти Порфирии... Я расскажу тебе правду, Дмитрий, но только с тем условием, что ты никому... а ты ведь не умеешь врать! Поэтому даже мыслью ни с кем, ладно?       — Ладно...       — Вот, тут кто-то старуху убил... Этот убийца... Ну, я тоже не могу тебе пока всего рассказать, но вот, что важно: этот человек насмехается надо мной, и больше того, он действительно хочет меня с ума свести. Он ведь мне в самый день, в самый час убийства десять рублей лично в руки отдал! Теперь он делает всякие шутки, он следит за мной, а то вот письмо с намёком отправит, которое буквой Р подписал... и он же купил всех их! Понимаешь, у него ведь теперь много денег, награбленных-то! Теперь полиция вместо того, чтобы искать убийцу, занимается сведением меня с ума, и ты видишь как! Тут он про статью-то мою зачем, по-твоему, упомянул? Ну, одним словом... ты теперь знаешь правду: им нельзя доверять. Я особенно Зосимова боюсь, он ведь может мне чего-то такого дать, или вколоть, что я совсем рассудок потеряю. Так вот, ты теперь, конечно, охраняй Дуню, но я прошу тебя всех этих людей просто от меня отогнать; будем союзниками?       Разумихин побледнел и сделал шаг назад. Раскольников подумал, что этак он ужаснулся тому, какие дела проворачивают самые близкие ему люди. Конечно, на самом деле Разумихин убедился в сумасшествии окончательно.       — Конечно, будем, Родя... — проговорил он немного тоскливо. — Устроим союз против них всех. Но это всё завтра, теперь давай домой.       — Домой? Конечно, домой! Непременно!       Когда Разумихин доставил Раскольникова до его жилища, он пошёл обратно в нумера к Авдотье Романовне и Пульхерии Александровне совершенно опустошённый. Он решил во что бы то ни стало завтрашним же утром пойти к Зосимову и убедить его всерьёз заняться лечением пациента, пока ещё хоть какой-то рассудок в нём остался.       Раскольников же вдруг воссиял. До тех пор он думал, что остался совершенно один против монстра, который всех купил, но ведь всех не купишь! И теперь он, Раскольников, загорелся идеей организовать себе союзников, которые помогли бы ему противостоять злу.       «...так, Разумихина теперь получил, очень хорошо! Неужели я мог его подозревать? Так, ну, мать и сестра — оно понятное дело, но пока мало, очень мало! А вот семья Мармеладова... Конечно, Лужин попытался осквернить Софью, так ведь теперь его слова ничего не стоят, а мать и сестра сегодня с утра видели её... Боже, этак ведь он догадается, что это семейство пока на моей стороне, и поскорее его на свою перетащит! Эх, беднота! Срочно, непременно сейчас же к ним! Что? А, поздно, одиннадцатый час... Тогда к Софье Семёновне!»       Проверив, что во дворе его никто не поджидает (впрочем, теперь у него не было времени противостоять слежке своего мучителя), он выскочил из дома и побежал к нумерам Капернаумова, чтобы увидеться с Софьей. Пока бежал, вдруг вспомнил, что ему встретиться с ней непременно сегодня советовал появившийся из ниоткуда Свидригайлов; но Раскольников решил отложить эту мысль на потом.       Оказавшись у нужной двери, он тихонько постучал. Дверь ему открыла Софья Семёновна, держа в руке свечу.             — А, Родион Романович, здравствуйте. Вам чего? — спросила она, продолжая стоять в проёме двери.       «Это ещё что... Не понимаю. Почему такой холодный приём, точно я ей и её семейству давеча очень не помог?..»       — Здравствуй, Сонечка... — проговорил он нежно. — Я тебя разбудил?       Сонечка видимо возмутилась.       — Во-первых, Родион Романович, смените, будьте добры, тон. Я вам не сестра и не невеста, поэтому извольте обращаться ко мне Софья Семёновна. Во-вторых, нет, вы меня не разбудили, но гостей я так или иначе не жду, тем более в такой час. В конце концов, какова наглость: явиться чуть не ночью, фамильярничать, да ещё и ожидать тёплого приёма. Может, вас ещё чаем угостить, ужин накрыть? а может сразу в постель пустить к себе, чего мелочиться? Последний раз спрашиваю: вам чего?       Раскольников заподозрил страшное. Еле держась на ногах, он с силой отодвинул Соню и проник в её сырую комнатку.       — А ну, что ты позволяешь себе, тварь дрожащая! — закричала Соня.       На столике в открытом виде лежали две книги и тетрадь. Книга была на немецком языке, с некоторыми рукописными комментариями, принадлежащими самому Раскольникову. В тетради были записаны, снова Раскольниковым, некоторые фрагменты книги в русском переводе. Вторая же книга, или скорее газета — выпуск «Периодической речи», открытый на статье «О преступлении», подписанной буквой Р.       — Откуда... — отсутствующим голосом спросил Раскольников, указывая на столик. Казалось, он вот-вот упадёт и умрёт.       — Эти материалы мне сегодня днём принёс один молодой человек... — Соня слегка покраснела, когда упомянула своего дневного гостя (по крайней мере, это заметил Раскольников). — А ты не смей вот так врываться, я ведь в полицию на тебя заявлю!              Раскольников вихрем вылетел из нумеров Капернаумова и помчался что есть силы обратно, к себе. Влетев в свою комнату, он яростно принялся разворачивать свалку из книг и тетрадей, задыхаясь от поднявшейся пыли. «Нету! Ни сочинения Штирнера в оригинале, ни тетради. Украли! Кто украл? Настасья вытащила, когда я в обмороке был... Я здесь не останусь! Сейчас же пойду... К Разумихину, а от него и к Порфирию. Поздно, да ничего, разбужу! Всех разбужу, весь мир разбужу!».             Едва переведя дух, Раскольников спустился по лестнице и вышел во двор. Там его уже ожидала Софья Семёновна в плаще. Когда Раскольников вышел, она навела на него револьвер.       — Ты никуда не пойдёшь, — строго сказала она. — Напротив, ты теперь вернёшься в свою каморку и будешь ждать там.       — Ждать... чего ждать?..       — Увидишь, если дождёшься. А ну, пшол!       Застигнутый врасплох, Раскольников даже не выдал ни одной эмоции. Как заводной механизм, он молча послушно поднялся к себе и сел на диван, принявшись действительно чего-то ждать. Через пятнадцать минут кто-то постучал в дверь, после чего сразу же вошёл.       — Ну, здравствуй, брат! Рад вновь тебя увидеть, — радостно произнёс вошедший.       Раскольников узнал этот голос. Теперь в свете свечи он мог впервые разглядеть его лицо. Лицо вошедшего к Раскольникову человека в точности совпадало с лицом самого Раскольникова, подобно отражению в зеркале.