«Я... не убивал...»

***

      — Я пройду? — поинтересовался гость, впрочем, тут же войдя, не дожидаясь приглашения. Он сел на диван рядом с Раскольниковым.       — Пожалуй, я задолжал тебе некоторые объяснения и даже, быть может, извинения, — тараторил он, лукаво улыбаясь. — Что ж, брат, пришёл мой час расплаты. Может быть, ты хочешь что-нибудь у меня спросить?       Раскольников не мог повернуть на него головы. Всё это походило на скверный сон.       — Кто... ты? — вымучил он первый свой вопрос.       — Я? — удивился гость. — А ведь когда я к тебе шёл, я был убеждён, что тебе будет интереснее послушать скорее о себе. Но раз уж ты, по старомодности своей, настаиваешь на представлении — что ж, отрекомендуюсь (я всегда рад, если могу угодить). Зовут меня Раскольников Родион Романович, я студент юридического факультета.       Раскольников дико посмотрел на Раскольникова.       — Почему ты думаешь, что можешь что-то сказать обо мне? — спросил он уже намного более уверенно.       — Как: почему? Брат, а ведь ты завираешься! Да не ты ли, сам-то, мучался, места себе не находил; и ведь не от моих шуточек, а от того одного, что я, стало быть, всю твою подноготную знаю! Это так: весь твой характер передо мной как на ладони.       — Я не хочу об этом знать...       — Опять врёшь, брат! Впрочем, может и так, и знать этого ты действительно не хочешь; вот только ты неизбежно занимаешься изучением себя, своей этой самой, по твоему же убогому выражению, подноготной. Знаешь, что это не полезно, что это тебя ни к чему положительному не приведёт, а всё же продолжаешь вопрошать о своей жизни, о своём предназначении.       Раскольников промолчал.       — И ведь это же надо быть таким дураком, — продолжал тараторить Раскольников, посмеиваясь, — сам себя измучил, до черты, до сумасшествия довёл; а всё живёт, подлец, руки на себя наложить не смеет, даже и не подумает об этом. Какой единственный вывод можно тут сделать? По простому юношескому идиотству нормальной человеческой жизни брезгуешь, смотришь на неё свысока, но при этом очень уж её хочешь, да настолько сильно хочешь, что это желание у тебя как какая-то воля к жизни Шопенгауэра. Что, не веришь? Не согласен? Я тебе всё докажу.       — Моя теория... — стал неуверенно защищаться Раскольников, — ...не из моего субъективного опыта возникла, в этом ты никак не прав. Я оценивал трезво. Та «нормальная человеческая жизнь», о которой ты теперь говоришь — это набор предубеждений и предписанных правил, которые средним человеком воспринимаются как естественные. Люди влюбляются, создают семьи, идут по карьере, пытаются обрести счастье. Счастье у них — единственная действительная ценность; то одно, что их побуждает вообще что-либо делать.       — Да? Ну, положим, и так, а что с того? Или ты против счастья?       — А что есть счастье? Если без казуистики, если определение... Я думаю, если смотреть объективно, придётся согласиться с кантианским пониманием: счастье — это некое такое состояние, особенное состояние, в котором пребывает человек, когда всё в мире происходит в точном соответствии с его волей... Здесь нет никакого напрасного преувеличения, как покажется, должно быть, всем этим «нормальным»; они, наверное, скажут: «моё счастье определяется только моей персональной жизнью, и если я счастлив, это совсем не означает, что меня всё устраивает в целом мире». Я же считаю, что здесь лишь одно непонимание или, пожалуй, безразличие к собственным эмоциям. Если человек в эту минуту испытывает счастье, значит в эмоциональном смысле он принимает в эту минуту абсолютно всё, включая многие войны, голод, рабство, да и просто классические преступления... Все эти вещи, которые персонально не касаются иного человека, но являются для него отрицательными ввиду его религиозных или нравственных заблуждений, иной человек, конечно, осудит, будет всячески кривляться и обезьянничать, корчить из себя радеющего за судьбы человечества и мораль, но не будет иметь по этому поводу никакой эмоциональной реакции. Нечего и говорить о чьём-то личном несчастье. Если какой-нибудь незнакомец, какой-нибудь очередной Мармеладов упадёт на проходной улице, его затопчут, да ещё и, может быть, забьют; а потом где-то на квартирах, в салонах и в высоком обществе эти же самые люди будут лицемерить и кривляться друг перед другом, воспевать сострадание...       — Так вот, оказывается, к чему всё это ведётся! Человек человеку — волк, верно, братец? А как же благотворительность? Бескорыстная помощь?       — Бескорыстности, самопожертвования и так далее просто не существует, — отвечал Раскольников своему гостю, словно ему было известно, что такой вопрос поступит. — Это слова, бесстыдно крадущие пространство на страницах словарей, в которых к ним приписаны совершенно нелепые и бессмысленные фразы. Любая «бескорыстность», любой «душевный порыв» всегда обусловлены непосредственной личной выгодой: чаще всего — это благодарность облагодетельствованных (благодетель в той или иной степени обретает власть над ними), иногда — восторг третьих лиц, перед которыми благодетель как-нибудь обязательно красуется (то есть заполучает в свою власть уже их). Если же благотворительность совершена инкогнито, то есть ни одна живая душа помимо благодетеля не знает и никогда не узнает о его поступке — в таком случае она обусловлена нравственными компенсациями благодетеля или (что, конечно, если и бывает, то ничтожно редко) его религиозными предрассудками, которые, уже в свою очередь, обещают ему особенную выгоду: вечную жизнь.       — Ну, всё, разошёлся, — отмахивался Раскольников. — Слушать уже становится несколько утомительно. Всё совершенно ясно: единственная ценность, действительно воспринимаемая человеком — его собственное счастье, собственная выгода; и даже бубнёж в духе: «моё счастье состоит в том, чтобы осчастливить моих ближних», — во-первых, чушь, а во-вторых — обман и самообман, чепуха для нравственного самооправдания. И я даже знаю, к чему ты ведёшь. Раз личная выгода является неизбежным и единственным, первым и последним мотивом, то не может быть ничего глупее, чем сторониться её, брезговать ей и всячески пытаться откинуть её на второй план. И наоборот: разумнее всего отдать ей приоритет и в своей системе ценностей возвести её на престол, выше всех прочих, выше нравственности. Что нравственно? Всё то, что помогает мне получить выгоду. Что безнравственно? Всё то, что этому препятствует.       Раскольникову особенно понравилось то, как была оформлена последняя мысль, хоть он и испытал некоторую ревность по поводу того, что это сказал не он.       — А позволь мне указать тебе на ошибку в твоих словах, — продолжил гость с усиленной насмешливостью. — То есть даже и не на ошибку, а на некоторую неточность, упущение. Ты забыл упомянуть ещё одну причину, почему люди идут на самопожертвование. Ты совершенно прав, благотворительности нет, и всегда тут на первом месте выгода, но не всегда речь идёт об обретении власти, как ты это обрисовал. Иногда тут играет жертвенность... Чаще всего она встречается у женщин, и любой человек в сознательном возрасте имеет по два-три действительных примера: она — чувственная, добрая, искренняя, любящая; а он — полная её нравственная противоположность, при том либо относится к ней с выраженным пренебрежением, либо просто как-то её использует в своих целях, что очевидно абсолютно всем и в первую очередь ей же самой. Конечно, в её розовых детских мечтах и эротических волнениях юности навряд ли рисовалась именно такая картина любовного союза, и ей теперь, конечно, жаль себя. Она ясно понимает, что достойна лучшего, а получает только отношение как к мясу или пустоте; и она плачет, и руки себе ломает, и никогда, наверное, не признается себе в том, какое удовольствие ей всё это доставляет... От жалости к себе она уже на седьмом небе, а если он ей сделает рога, так она, может быть и уж пожалуй, ещё сильнее этому обрадуется, ведь ещё сильнее можно себя пожалеть! И она испытает массу восторга от театральных сцен «прощения»... А если он решит уйти от неё, то тут уже просто праздник, и не меньше чем пасха — тут и слёзы, и валяние в ногах, и настроения руки на себя наложить, и мольбы, и всё это «разбитое сердце»... Понимаешь, брат, мою иллюстрацию жертвенности? Или привести другую?       Раскольников промолчал.       — Ну, я на всякий случай приведу, а то боюсь быть непонятым. Вот, живёт себе самый обычный студент, и жизнь у него самая обычная: изначального капитала-то не имеет, но рассчитывает окончить курс и сделать себе карьеру, опять, самую обычную... Но не посчастливилось ему поймать себя однажды на вот каких размышлениях: а чего это моя сестрица вынуждена терпеть выходки господина Свидригайлова? Что же с того, что он богат, а она бедна? Затем этот же самый вопрос наш нелепый студент повернул уже в свою сторону: а чего это я сам живу на иждивении своей младшей сестры, которая терпит унижения, и своей матери, которая жертвует своим здоровьем и последними силами? Ну, тут выход, казалось бы, очевиден: бери уроки, устройся в какую-нибудь контору; себя уж наверняка прокормишь, а то и матери послать что-нибудь останется. Но наш смешной студент так не может; напротив, свои личные проблемы и переживания ему обязательно нужно раздуть до масштабов космоса, до глубины мироздания. Он ведь (как я забыл об этом упомянуть!) очень умный, и всякие книжки немецкие читает, и смелые выводы готов осмысливать. «В основе любой нравственности лежит религиозное сознание, — рассуждает он, — любая мораль религиозна. Если нет бога, то остаётся одна лишь природа, в которой нет оснований для нравственности. А раз нет нравственности, то делить людей на «хороших» и «плохих» не имеет никакого смысла; имеет смысл же делить людей на господ и рабов. В самом деле, это и подтверждается природой, и наблюдается без всякой религиозности: есть люди, которые способны убивать, красть, насиловать, эксплуатировать сотни до последней капли, отправлять на убой целые деревни, казнить, издеваться... и это без всякой совести, без всяких терзаний, а наоборот, с некоторым самодовольством. Этакие-то люди и правят, а остальные вынуждены им подчиняться». Ну, мысль вполне очевидная; чтобы это всё понять, достаточно просто немного пожить и посмотреть по сторонам. Но при чём тут сестра, Свидригайлов, курс?.. «Если всё так, — продолжает некое подобие размышления наш студент, — если успех имеют лишь те, кто способен поставить своё счастье выше счастья других, даже выше их жизней, и в этом вся природа, то зачем этого сторониться? Я буду вечным рабом всех этих негодяев, всех этих Свидригайловых, давая уроки и сводя концы с концами; или лучше мне стать одним из господ? Чего ради мне вечно им помыкать, подставлять им спину под плеть; чего ради мне себя давить, пока они веселятся?». Ты наверное, брат, не понимаешь: при чём тут жертвенность? Так вот, это самое смешное!       — Уходи... — тихо проговорил Раскольников, к этому моменту уже совсем обессилев.       — Наш студент, — продолжил гость как ни в чём не бывало с тем же весёлым азартом, — устроен вот каким образом: когда у него что-нибудь не получается, он расстраивается до глубины души, и в этой душевной глубине радуется, что не получилось. Когда его оскорбит кто-то, кто по его мнению недостоин даже дышать воздухом — пьяница ли, да хоть кто угодно — он оскорбится, закроется, и станет упиваться нанесённым ему оскорблением; но в особенности он будет упиваться тем, что никак даже не попытался ответить своему обидчику. Он понемногу понимает свою ущербность, и она доставляет ему немало удовольствия. Когда он уверен, что за какую-то помощь ему не отдадут должное, даже не поблагодарят — он готов помогать со всем участием, жертвуя своими интересами. И знаешь, что самое смешное?       Раскольников наклонился ближе к своему слушателю, как бы отслеживая его внимание и готовясь сказать что-то чрезвычайно значимое. Раскольников же замер в предвкушении, дико уставившись на гостя, ожидая получить от него не меньше чем удар плетью по лицу.       — Составив систему о «тварях дрожащих» и «право имеющих», — продолжил гость, понизив тон, — и не просто составив, но и поверив в неё с концами, он решил себя в этой системе определить, совершив пустяковое убийство. Сам понимал, что не сможет, но ему нужно было дойти до самого конца. И вот, уже держа в руке топор, он одумался, поклонился перед своей жертвой и убежал. Теперь он не в теории, а на практике понял, что навсегда принадлежит к категории рабов, что он навечно вынужден копошиться среди наёмных рабочих и конторщиков на благо и на забаву господам. И это осознание доставило ему самую большую радость. Он и теорию-то свою придумал наверное только для того, чтобы в своём самоуничижении дойти до самого конца, чтобы с ума сойти от своей ничтожности, от своей бесполезности и вредности для человечества, от своей нелепости!       — А с чего ты взял, — начал выдавливать из себя Раскольников, весь дрожа, — что мне интересно слушать о каком-то нелепом студенте? Расскажи о нём лучше кому-нибудь другому! Сонечке своей!..       Раскольников от души посмеялся в ответ и развёл руками.       — Помилуй, брат, да кому я только о тебе не рассказал! И Соньке, и Порфирию, И Разумихину, и всяким пьяницам в трактирах; и ведь все смеются, под стол заходят! Потом, прерываясь от смеха, рассказывают уже своим каким-то знакомым, и те тоже не могут удержаться, даже самые серьёзные и почтенные. О тебе, наверное, уже весь Петербург знает! А когда я им говорил, что хочу тебя разыграть по-семейному, они все отвечали с большим энтузиазмом, идейки всякие предлагали, шутки, как вот с малярами, например...       Раскольников опустил лицо в ладони. Ночь тем временем была уже самая глубокая, комнату бледно-жёлтым светом озаряла луна, необычайно яркая в этот безумный час. На улице, как и в доме, стояла гробовая тишина; Раскольников полжизни отдал бы за какой-нибудь посторонний шум, драку ли, разбой, да хоть что-нибудь.       — Вот что, — сказал ему Раскольников, взявшись за свою фуражку, уже собравшись уйти, — мне эта Сонька для одного дела пустякового нужна... Когда я с ней закончу, я её брошу, а ты её подбери. Будешь с ней жить, как все люди; любить будете друг друга. Уж поверь: когда я её выброшу, она будет ещё уязвимее, чем когда-либо, и даже ты с твоей репутацией будешь для неё принцем бледным. Но сначала сделай для меня одну милость. Сходи завтра в контору и сознайся в убийстве.       — В убийстве! В каком убийстве?..       Раскольников непонимающе посмотрел на него.       — Как это: в каком? Да вот, около недели назад, старуха-процентщица и сестра её блаженная.       — Я... не убивал...       Раскольников долго смеялся, запрокинув голову.       — Да знаю я, что ты не убивал! Я убил! Но ты возьмёшь это преступление на себя; в конце концов, ты ведь тоже хотел?       — Но ведь... все уже знают, что это был не я...       — Да наплевать! Я тебе место скажу, куда я некоторые вещицы спрятал, а на то и улика. Ну, брат, бывай, надеюсь завтра увидеть тебя в конторе. А, и давай не слишком рано: у меня утром дело будет, ну вот, с Сонькой-то.       С этими словами он вышел из комнаты, оставив Раскольникова в одиночестве. В окне показался рассвет.