«Я... не убивал...»

      Раскольников всё утро занимался прогулкой по своей комнатке. То посмеивался, то всхлипывал, то зевал... Сев наконец на диван, он предался воспоминаниям о своей юности. Вспомнил, как перебрался в Петербург, как делал первые шаги в университете; тогда он был полон живого энтузиазма, ослепительного блеска в глазах. Ему особенно вспомнился один случай.       Два года назад он давал частные уроки. Придя к одному из своих учеников в многоэтажный дом на Гороховой, он познакомился с его сестрой, невероятно красивой и смелой, начитанной девушкой. Быстро войдя к ней в расположение, он узнал о нелёгкой её судьбе: её мать одержима идеей выдать дочь замуж за богатого, и постоянно сводит её с самыми бесчестными и отрицательными в нравственном плане женихами. Тогда Раскольников, влюбившись с концами, предложил ей сбежать и выйти за него. Он подыскал для них квартиру с двумя раздельными комнатами. Всё дело было в том, что у молодых людей возникла в головах концепция идеального брака: чтобы супруги друг другу не надоели, им нужно жить и спать раздельно, не появляться друг перед другом в раздетом виде, соблюдать некоторые границы, и тогда они будут вечно друг для друга желанными. Но жизнь, как правило, сильнее теорий, и девушка (её звали, кстати, Верочка) начала испытывать страсть к Разумихину, который иногда навещал молодожёнов. И Верочка, и Разумихин поначалу отрицали свои чувства друг к другу, но Раскольников стал их уверять, что всё понимает и что не возражает против их союза. Разумихин и Верочка вскоре сошлись, а он, Раскольников, застрелился на Литейном мосту.       Припомнив этот случай, Раскольников смахнул со щеки скупую ностальгическую слезу, должно быть, не найдя ничего необычного в том, что он, застрелившись несколько лет назад, лежит теперь как ни в чём не бывало на диване; и скорее всего не догадавшись, что просто вспомнил один из романов Чернышевского, который прочёл два года назад в «Современнике».       Бросив взгляд в сторону окна, он вдруг припомнил себе, что дал вчера Соне обязательство явиться на похороны и поминки Мармеладова. Конечно, учитывая всё то, что недавно произошло, было бы весьма странно порываться увидеться с этой девушкой ещё раз; но Мармеладов-то в чём виноват? Мармеладов, может быть, последний человек на земле, который над ним не смеялся... Так он и решил: «схожу на поминки, пока успеваю. На смех поднимут — да и чёрт бы с ними со всеми!».       Совершив нелёгкий в эмоциональном смысле променад до дома Козеля, в котором квартировала с семейством Катерина Ивановна, Раскольников стал свидетелем весьма неожиданной сцены. Какие-то люди, самые разные, суетились в первом этаже, много бранились и курили. Поднявшись в четвёртый этаж, где находился угол Мармеладовых, он увидел весьма озадаченного Пороха.       «Так, а это ещё что такое... Он расставил своих шпионов по всему Петербургу?».       Порох же, очевидно, тоже не был обрадован появлением Раскольникова. Зная все деликатные моменты, он и так не слишком стремился с ним сблизиться, а тут ещё и ситуация совсем не располагала.       — Здравствуйте, Илья Петрович, — поприветствовал его Раскольников самым подозрительным тоном. — Вы здесь какими судьбами? Неужели на поминки?       — Какие уж тут поминки! — махнул рукой Илья Петрович. — Уж тут не поминки! Чёрт знает что происходит, ей-богу! Расследуем очередное убийство.       — Как... убийство? Какое убийство?       — Пётр Петрович Лужин был задушен во сне; все его деньги и личные вещи пропали.       Раскольников побледнел.       — Задержан Лебезятников, — продолжал откровенничать Порох, — он с ним жил в одной комнате, и находился там же всю ночь.       «Неужели это и есть... Соня... Как же так? За один только вечер! Не верю!».       Бросив Пороха, Раскольников что есть сил побежал к дому Сони, но... остановился.       «А вдруг ловушка? Разве я могу верить сотруднику этой конторы? Разве я могу хоть чему-нибудь теперь верить?..»       Обдумав всё ещё немного, молодой человек улыбнулся и, загадочно посмотрев по сторонам, направился к своему жилищу. У него появился новый план: стать народником, революционером или около того; словом, социалистом. Он уедет в какую-нибудь деревню или небольшой городок близ какой-нибудь фабрики и станет там руководить революционным кружком. Заведёт типографию, и станет на ней печатать листовки и всякие прокламации, в которых станет призывать к политическим убийствам. Решив, что это хорошо, Раскольников поднялся к себе в комнату и стал разбирать свои пыльные склады с книгами, пытаясь отыскать нужную для революционера литературу.       Отыскав какие-то сочинения Маркса и Бакунина, Раскольников сел за написание революционной программы. Получилось у него следующее:

МАНИФЕСТ РУССКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

      Не дадим управителям усыпить нашу бдительность подачками в виде либеральных реформ, и выступим с собственными требованиями! В частности:       1. Отнять всю землю у помещиков и общины, и распределить поровну между крестьянскими семьями.       2. Казнить всех помещиков и ростовщиков, запретить,       3.      ПРЕКРАТИТЕ НАДО МНОЙ ИЗДЕВАТЬСЯ. Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТО ТЕРПЕТЬ Я.       Я НИКОГДА НИКОМУ НЕ ЖЕЛАЛ ЗЛА. ОНИ ХИМИЧЕСКИ ВОЗДЕЙСТВУЮТ НА МОЗГ ЧЕЛОВЕКА, ПРЕВРАЩАЯ ЕГО ЖИЗНЬ В НЕКОЕ ПОДОБИЕ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ СУБСТАНЦИИ, МНЯЩЕЕ О СЕБЕ. Я.       В дверь постучали. Отложив свои рукописи, Раскольников аккуратно подошёл к двери и приоткрыл её. Снаружи стоял Порфирий Петрович.       — Здравствуйте, Родион Романович, я... войду?       Не сказав ни слова, Раскольников зашагал в сторону своего дивана и сел на него. Расценив этот жест как приглашение, Порфирий поклонился слегка и сел рядом с ним.       — Я вот что хотел вам сказать, Родион Романович, — начал он, сильно торопясь. — Я перед вами, бесспорно, виноват, и обязательно буду просить у вас прощение. Действительно, эта моя тактика была, пожалуй, несколько бесчеловечна; и хоть я наблюдал за вами круглые сутки, это не избавляло вас от душевных страданий. А вот сегодня утром ко мне прибежал перепуганный Разумихин, очевидно, не спавший всю ночь, и потребовал немедленно прекратить наблюдения и передать вас в руки врачей. Он рассказал мне о том, что вы мните себе какого-то мучителя, который вам всякие штуки делает, и который... ну, который, по-вашему, виновен в том убийстве.       — Разумихин рассказал? — как-то отстранённо проговорил Раскольников. — Предатель... Иуда... Я ведь ему хотел дать второе место в моём революционном кружке...       Порфирий тяжело вздохнул.       — Да Разумихин-то ничего нового не сказал. Одно дело, было бы это у вас простым воображением, сном или бредом. А то вы и записочки какие-то сами себе посылаете, и подозреваемых в убийстве почём зря дёргаете... Скажите, Родион Романович, вы... когда последний раз связывались с этим вашим, ну, мучителем?       — Сегодня ночью ко мне заходил.       — Как же-с? Так вот сам и зашёл? — искренне удивился Порфирий.       — Персональным визитом.       — И как же он, если помните, выглядел?       Раскольников призадумался.       — Как выглядел? Мне показалось... точно как я сам. Его ещё и зовут так же.       Порфирий издал неясный звук.       — Скажите, Родион Романович... вам не кажется странным, хотя бы немного, внезапное появление человека с вашей внешностью и вашим полным именем? Да ещё и умеющего вашу душу понять? Да и...       — Это вы к чему? — строго перебил его Раскольников. — Вы на что намекаете? Что нет его? Что я с пустотой сегодня всю ночь беседовал?       — Ну, что же вы, Родион Романович...       — А кто же тогда, по-вашему... старуху и Лизавету у-убил?..       — Ну как же, кто, известное дело. Вы и убили-с, Родион Романович.       Раскольников вскочил.       — Я не убивал! Это был не я, я не убил!       — Прошу вас, успокойтесь, — сказал ему Порфирий, потупив взгляд.       — Я совершенно спокоен! Вы меня обвиняете в том, что я не делал!       — Делали, голубчик, делали-с. От вашей руки преставились и Алёна Ивановна, и сестрица её Лизавета. Вы ведь это убийство в связи с вашей статейкой спланировали, верно, Родион Романович? Хотели, так сказать, решить для себя, к какому классу людей вы относитесь. Я ведь вчера в конторе именно об этом хотел с вами поговорить, да вы верно это угадали, оттого и обморок... А я вам скажу, что произошло в тот вечер: убить-то убили, а черту внутреннюю, нравственную, переступить не удосужились. Вот и возникло помешательство: ваш разум, и без того к тому моменту больной, стал всё отрицать. Дескать, не вы убили, а кто-то вместо вас. Это одно только допущение вашего разума, одна только эта помарка довела вас теперь до крайней формы паранойи. Ведь, очнувшись, вы стали беспрерывно спрашивать себя: как это, мол, я не убил, а кто-то убил; я не переступил, а кто-то переступил? Вот тут уж и второе помешательство: ваш нравственный идеал, ваш право на преступление имеющий, перед вами вживую престал. Конечно, этот призрак стал вас навещать и строить вам козни, это ведь всё кровь... Совесть в вас уязвлённая говорит. Наказание для себя требует...       — Врёшь! Всё это ложь! — кричал Раскольников. — Это он тебя купил, он вас всех купил! Я не сумасшедший! Я докажу. Знаешь, кто Лужина убил и ограбил? Не Лебезятников. Соня! Соня Мармеладова! Она его первая сообщница! Я не брежу! Я докажу!       — Родион Романович...       Но Родион Романович уже мчался к нумерам Капернаумова. Неясно, на что надеясь, Раскольников как одержимый стал колотить в дверь Сони Мармеладовой.       — Соня! Тфью, чёрт... Софья Семёновна, мне всё известно! Насчёт вас и Лужина! Если не откроете, я теперь же пойду в контору!       Но Раскольникову никто не открыл. Отчаявшись, он молча припал лицом к двери. Из соседней комнаты вышел мужчина.       — Чего же вы расшумелись, Родион Романович? Что-нибудь случилось?       Раскольников повернул голову на господина. Перед ним стоял Аркадий Иванович Свидригайлов.       — Как... вы? — непонимающе спросил Раскольников, всё ещё прилепленный щекой к двери Сони.       — Да, именно я, — усмехнувшись, ответил Свидригайлов, — я тут комнату по соседству с Софьей Семёновной занимаю. Вынужден вас огорчить, с самого вашего вчерашнего разговора она тут больше не появлялась.       — А вы подслушивали!       — Ну, — Свидригайлов вновь усмехнулся, — чего грех таить, имею склонность...       Раскольников неожиданно оживился. У него появилась одна догадка, которую он немедленно теперь захотел проверить. Для этого он подошёл к Свидригайлову вплотную       — А вы... не только со мной разговор подслушали? Может, ещё кто-нибудь к Софье Семёновне заходил...       — Ещё кто-нибудь? Вы про другого Родиона Романовича Раскольникова, Родион Романович?       Раскольников испытал чуть ли не самую большую радость в своей жизни.       — Я так и знал! — закричал он. — Конечно! Он всех мог купить, а вас не мог; вы и сами кого угодно купите!       Свидригайлов добродушно посмеялся. Раскольников же неожиданно стал серьёзнее некуда.       — Слушайте, — заговорил он так тихо, что Свидригайлову пришлось слегка наклониться, — этот второй Раскольников купил всю полицию, врачей и всех моих близких. Мне здесь оставаться нельзя, мне нужно бежать; вы можете мне в этом как-нибудь поспособствовать?       — Конечно! А куда бежать? В глушь, в Сибирь?       — Сибирь?.. Нет, Сибирь вздор! Надо подальше, на другой конец шара, в Америку! Это можно?       — В Америку-то можно, — мягко ответил Свидригайлов. — Есть пожелания насчёт штата?       — Гм? Да наплевать... Где войны нет, вот туда.       — Войны там теперь нигде нет, она весной закончилась.       — Тем более тогда, хоть куда! Это можно? Сегодня же! <...>       Тем же вечером, в тайне ото всех, Свидригайлов доставил Раскольникова до Финского залива и посадил его там на канонерскую лодку «Опыт», дав ему в дорогу деньги на первое время. Хотя вся операция была осуществлена в условиях крайней секретности, Раскольников решил перестраховаться, и вот как: с тех самых пор, как он вошёл на лодку, он решил больше никогда в жизни не спать. Если уснёт, всё пропало: враги воспользуется его уязвимым положением и мигом прихватят, доставят в Россию.       Взойдя на палубу, молодой человек сентиментально посмотрел вдаль; туда, где только что скрылся берег его родной земли. Жребий брошен: с этого момента начинается американская глава в жизни Родиона Романовича Раскольникова.