«Я... не убивал...»

      Вот уже пятнадцать лет как Родион Романович живёт жизнью честного американца. Он носит белый костюм и шляпу, держит несколько питейных заведений в центре Чикаго; женился и уже успел обзавестись тремя детьми. Во всё это время Раскольников, как и решил тогда на лодке, ни разу не сомкнул глаз.       Его красавицу-жену звали Джейн. Её отец — полковник армии, отличившийся в боях гражданской войны, — оставил им перед смертью немалый удел. Раскольников решил построить на этой земле самый большой на планете исследовательский университет, где будет изучаться медицина, физиология, где будут ставиться многие эксперименты... Ему удалось привлечь к этому делу некоторых крупных американских и европейских помещиков, неравнодушных до науки; и вот, уж построен университет, со следующего года приступит к своей деятельности.       Однажды вечером, после долгой игры со своими непоседливыми детьми, Раскольников вышел на кухню выпить стакан шотландского виски. Там он обнаружил свою жену, которая тихонько плакала, сидя за столом.       — Что случилось, Джейн? — спросил он её по-английски.       — Ты хочешь меня оставить, — ответила она. — Бросить меня и детей.       — Джейн, ты что...       Раскольников положил ей руки на плечи и попытался успокоить, но она оттолкнула его.       — Если хочешь уйти, то сделай это сейчас, не мучай меня... Раскольников постоял ещё немного и вышел на улицу. «И правда, — подумал он с ядовитой улыбкой, — к чему всё это?»       Он посмотрел на луну.       «А в Петербурге луна точно такая же. Я читал в каком-то журнале, что она всегда повёрнута к Земле одной и той же стороной из-за приливного захвата. Так и я... где бы ни находился, всегда повёрнут одной стороной. К чёрту это всё».       На его глазах выступили слёзы. Постояв ещё несколько минут на свежем чикагском воздухе, Раскольников вернулся в дом, лёг на кровать и мгновенно уснул.

***

      Раскольников проснулся на своём диване, служившим ему постелью, в своей старенькой душной комнатке с низкими потолками. Напротив него сидел, нисколько не удивив его своим присутствием здесь в эту минуту, Аркадий Иванович Свидригайлов.       — Ну? Что скажете, Родион Романович? — поинтересовался он, глядя куда-то в сторону. — Как вам Америка?       — А была ли... Америка, — задумчиво проговорил Раскольников, приподнявшись на край дивана и протерев глаза от слёз.       Свидригайлов усмехнулся.       — Америка-то была, а вот были ли вы там... А впрочем, может и Америки-то никогда и не было; да и разве это важно?       Раскольников понимающе кивнул: это было совершенно теперь не важно.       — И что, совсем некуда? — грустно спросил он, тоже смотря куда-то в пол.       Свидригайлов снова усмехнулся, впрочем, не скрывая своей тоски.       — А куда уж тут убежишь, Родион Романович? Убежать можно от родных, от господина, да даже от смерти при желании... А вот от себя самого бежать совсем некуда.       — А как жить? — спросил Раскольников после некоторого молчания.       — Ну, тут уж я вам не подсказчик. Видите ли, я убеждён, что есть люди оригинальные, самостоятельные, способные сделать из себя человека, способные как-то себя поставить, выгодно подать; и есть другие, ущербные, которые, как бы ни старались, никогда не добьются того, что хотят, не займут желаемого места и так далее. Я думаю, это всё-таки что-то природное, как уродство; и как не лечится уродство, так и не лечится подобная ущербность. И хотя весьма часто говорят, что это всё это — философия лености и праздности, и человек просто малодушничает приложить усилия и изменить свою жизнь в лучшую сторону; но это обычно говорят те, которые всё получают без видимых усилий.       — Но ведь и застрелиться тоже не хочется? — добавил Свидригайлов после молчания.       — А что, это... уместно?       — Это как нельзя кстати! Как бы было здорово вам, Родион Романович, взять теперь, написать какое-нибудь письмо, мол, никому зла не желал, но оказался не принят, выброшен, не нужен. Представьте, как вас хватятся. Каким к вам проникнутся сочувствием...       — А я, может быть, от того только с собой не закончил, — сказал Раскольников, ядовито усмехнувшись, — что всё ещё надеюсь... что человек. Что ещё могу что-нибудь сказать, что ещё чего-то стою. Хотя это и беспредельно глупо теперь, после всего...       — Лучше всего, Родион Романович, тем, кто не догадался о своей никчёмности, просто каким-то образом не узнал о ней. Они живут и радуются жизни, и делают семьи и капиталы, почитая за благо...       — Нельзя себя слишком узнавать, – подтвердил Раскольников. – Когда в душу себе залез, подноготную всю свою выяснил, так уж ничего потом не поделаешь. Лучше не знать себя совсем. Не исследовать свои чувства, не раскручивать. Каждое слово, каждая мысль, каждая эмоция – ложь, невинная ложь, возникшая из-за неумения себя понять. Когда же научился себя понять, возможна только правда. Нет ничего ужаснее, обиднее и унизительнее правды...       — Это вы весьма точно отчеканили, — усмехнулся по-прежнему Свидригайлов. — И как же так в природе бывает? Казалось бы, бог дал всё; а ты это всё спустил на сладострастие, на кутёж; да и совсем в какой-то момент черту потерял. Нет, Родион Романович, нет ходу, тупик. Последняя станция.       Свидригайлов встал. Пошарив в своём пиджаке, он достал письмо и протянул его Раскольникову. Тот безразлично сунул его себе в пальто.       — Прощайте, Родион Романович, — сказал Свидригайлов, надев цилиндр       — Прощайте, Аркадий Иванович, — сказал Раскольников, упав вновь на диван.       Оставшись наедине с самим собой, молодой человек предался рассуждениям.       «Мне Мармеладов тогда в трактире сказал, что Соня принесла с первого раза тридцать целковых. Это же как она умудрилась заработать столько за одну только ночь? Положим, невинность ценится, но настолько ли... Должно быть, тут что-то другое. Вряд ли Мармеладов стал врать. Может быть, Соня соврала? Может, она эти деньги украла у своего растлителя? Эх, все подлецы...»       В комнату вошла Настасья.       — Что, всё лежишь и лежишь целыми днями? — сказала она. — Хоть иногда выходил бы, да и работу подыскать было бы не лишним, а то уж за комнату сколько не уплачено. Есть-то будешь что ли?       — Аркадий Иванович уехал в Америку, — заявил Раскольников, глядя в потолок, — пожелал нам всем тут не скучать.       — Какой-то Аркадий Иванович? — не поняла Настасья.       Раскольников странно посмотрел на неё.       — Настасья. Какой сегодня, по-твоему, день? Число и месяц?       — Ну как же, девятое июля вроде с утра было.       — А времени сейчас сколько?       — Так уж вроде седьмой час доходит.       «День и время убийства»       — У тебя ведь в кухне топор лежит, Настасья?       — Ну, лежит и лежит, а что?       — Я возьму его для дела. Через час верну.       — Ну так и бери, коли надо.       Раскольников встал, прошёл в кухню, взял топор, и так и пошёл с топором в руке совершать задуманное преступление. У самой двери старухи-процентщицы он-таки решил, для приличия, спрятать топор, и сунул его в карман пальто; оттуда что-то выпало. Раскольников нагнулся и поднял выпавшее: это оказалось письмо, данное ему Свидригайловым. Он открыл его и прочитал: Дорогой Родион Романович! Прости меня, родненький, за всё то, что я тебе наговорила. Меня обманул этот негодяй; он всех обманул, всем кровь выел. Прошу тебя, Родя, спаси меня. Ты один меня понимаешь, и только тебе я готова отдаться. У меня сто тысяч рублей капиталу, богатые родственники в Москве, помещики. Пожалуйста, приходи как можно скорее в контору к Порфирию Петровичу, и мы оттуда поедем далеко-далеко от всех этих негодяев и подлецов. Навеки твоя, Сонечка Мармеладова.       Раскольников тепло улыбнулся, прижав письмо к груди. «А что, — подумал он, — а почему бы и нет... У неё капитал, родственники... А я поеду с ней, а когда приедем, я всех там поубиваю, всем горло перережу, распну на крестах... Это очень хорошо. Я рад, что всё закончилось именно так. У моей истории обязательно должен был быть хороший конец, а вот и он».       Бросив топор тут же, у двери старухи, Раскольников вприпрыжку побежал в контору. Когда он поднялся на нужный этаж, его тут же встретил Родион Романович Раскольников.       — Ну, заждались, брат! — воскликнул он и крепко обнял вошедшего Раскольникова. — Ну что, пошли, обрадуем нашего Порфирия?       — Обрадуем? — не понял Раскольников. — Разве у нас есть для него радостная новость?       — Конечно есть! Ну же, пошли!       Второй Родион Романович повёл вошедшего Раскольникова в контору; там его уже ожидали: Порфирий Петрович, Заметов, Порох, Дуня, Разумихин, Соня Мармеладова и Зосимов.       — Ну вот он, вот он, наш герой! — продолжал хлопотать второй Родион Романович, обращаясь к Порфирию. — Тот самый господин, укокошивший зловредную, никому не нужную вошь!       — Ах, это вы! — воскликнул Порфирий Петрович и бросился целовать руку Раскольникову. — Браво, Родион Романович, браво! Вы ведь не только нам, вы целой истории подали пример истинного человека!       — Браво, Родька! — воскликнул уже Разумихин со слезами на глазах. — Я всегда знал, всегда верил...       Со всех сторон звучали восклицания; восторг охватил всех. В контору потянулся народ, и каждый вошедший непременно пел дифирамбы Раскольникову, воспевая его подвиг. Были и пьяницы, и проститутки, и врачи, и учёные, и адвокаты... Народ неудержимым потоком заполонял контору, присоединяясь к ликованию. Оказавшись в центре круга, Раскольников вдруг заплясал... Сначала неловко, в полсилы, но потом вошёл во вкус, стал вырисовывать целые круги. Все вокруг, веселясь, рукоплескали, восхищаясь изяществом его танца. Где-то тем временем начали гулять бокалы с шампанским, самые изысканные вина; была подана закуска.       — А поехали в Собор Парижской Богоматери! — предложил Порфирий Петрович. — Там и состоится помазание Родиона Романовича на французский престол!       — Правильно! — подтвердила Дуня. — Скорее, на коронацию! Раздача орлов!       Все, бывшие в зале, подхватили Раскольникова и понесли его прямо к ожидавшей его карете. Родион Романович уселся, приняв самую картинную позу. Экипаж со всей церемонией отправился в Дом призрения для умалишённых.