Rough cut

Разорванные судьбой

Часть 1: «Невозможное будущее»

— Когда ты в последний раз просыпался? — Я не помню. А ты? — Я не знаю. Вид с крыши давно перестал вызывать какие-либо ощущения. Легкий, теплый ветерок. Бесконечное небо с потоком сверкающих падающих звезд. Свет в окнах высотных, путанных зданий. Кажется, что в пору загадывать желания. Если бы хоть одно из них еще не было загадано. — Он никогда не обратит на тебя внимание, — опираясь локтями на перила, Воскресенье не торопился отрывать взгляда от бесконечного неба. Такие вечера, если можно так назвать остановившееся на Пенаконии время, стали до приятного привычными, — особенно то, которое ты хочешь. — И что? Так же, как я не отвечу на твои чувства, — Авантюрин стоит рядом, но на перила опирается спиной. Смотреть на звезды ни к чему, лучше продолжать сверлить взглядом люк на крышу и поддерживать уверенность, что их никто не побеспокоит, — Это не конец света, не первый раз когда я попадаю в такую ситуацию. — Верно, — барабан револьвера в руках Воскресенья приятно прокручивается. Отношения — приносят хоть какие-то эмоции в этом обманчивом наигранном месте. А отношения с Авантюрином, какими бы они сейчас ни были, сияли в голове ярче тысячи солнц, — Значит, ты давно все понял? — Я — конечно, как и ты, — Какаваша достает свой револьвер с нескрываемым теплом в глазах, — Скажешь, что ты это хочешь сделать просто потому, что я не падаю перед тобой на колени с восторгом в глазах? К чему весь этот фарс. — Будем играть в честность, — выпрямившись, Воскресенье отталкивается ладонью от перил и встает напротив Авантюрина, — я устал. Это уже не я. Не моя реальность. — Честность… Я тоже устал, — Авантюрин повел плечами и замер напротив Воскресения, — Это давно не я. И даже эти сны — не мои. — Один. Завтра встретимся там же? Первый револьвер касается виска. Воскресенье не закрывает глаза. — Два. Да, только на час позже. Второй револьвер касается виска. Авантюрин тихо смеется. — Три. Воскресенье резко опрокидывается в сторону, даже оказавшийся на полу, он цепенеющими пальцами сжимает револьвер. Авантюрин спокойно смотрит на месиво, обрамляющее некогда красивый нимб. Осечка. Ну конечно, опять везение. Осечка. Осечка. Осечка. Осе…

***

Без одного часа от каких-то там пяти минут до полуночи. Сегодня они вместе на небольшой шоу-программе и даже не во сне, а в вестибюле отеля, рядом со стойкой регистрации. Они пришли сюда вместе, галантно улыбаясь как членам кланов Пенаконии, так и членам КММ. Улыбка не дрогнула, даже когда рядом в толпе появился Рацио, да что там, они даже не переглянулись. После бесконечного интервью для репортеров, фотографий, безупречных, заранее прописанных речей, Воскресенье наконец вышел немного вперед с заключительным сообщением. — И конечно от имени клана Дубов, я сердечно благодарю корпорацию за возможность такого плодотворного сотрудничества, — он опустил ладонь на спину Авантюрина и немного подтолкнул вперед, ближе к краю сцены, — А так же лично хочу отметить вклад господина Авантюрина в ведении нашего небольшого дела. — Хочу заверить всех присутствующих, прямо сейчас на ваших глазах происходит по истине историческое сближение Пенаконии и КММ. На этом мы хотели бы завершить нашу пресс конференцию. Пожимают руки, ради десятка хороших кадров во всех новостных хрониках. Историческое событие, прорыв, возможно, даже… Со всех мыслей сбивает вкрадчивый голос со стороны. — Прошу прощения, на пару слов, господин Воскресенье, — Оти Люцерна всегда лез куда не надо, но Воскресенье, едва сошедший с их импровизированной сцены спешно отодвинул подальше Авантюрина, — Ходят слухи, что вас видели с представителем КММ на границе грез. Вы ведь не хотите этим указать на то, как ослаб клан гончих после пропажи Галлахера? Молчи, молчи, заткнись, ты не смеешь, заткнись… Волной холодного жара внутри, сводит мышцы на лице за очаровательной, стандартной улыбкой. — Ни в коей мере, представители КММ имеют полное право лично осматривать все зоны Пенаконии, будь то сон или же реальность. — Разве граница грез не остается опасной зоной для посещения? — Люцерна поправляет очки и заливисто смеется, в секунду понижая тон, — Вы подвергаете риску вашего драгоценного представителя и в то же время, демонстрируете гончим свое недоверие. Вы ведь понимаете, что присутствие Галлахера частично оправдывало ваши пристрастия? — Вы забываетесь, господин Люцерна. Я смею напомнить вам, — использовать благославение гармонии на то, чтобы усмирить немного Оти? Да простит его Шипе, сегодня он будет весь вечер раскаиваться, замаливая грехи, — я все еще являюсь главой клана Дубов. Наш клан обеспечивает не только ведение дел, но и безопасность. Выражая недоверие к моим действиям вы подрываете гармонию не только на Пенаконии, но и внутри семьи. А теперь простите, мне нужно идти. Не просто идти, теперь пора бежать, ретироваться от обилия лишних глаз и ушей. Лучше всего — поглубже в сны, там его не так легко найти, особенно, когда каждый угол он знает наизусть. Тем более, остался час до их встречи с Авантюрином в номере между этажей во сне, а значит, будет время привести себя в порядок. Оти давно лезет не в свое дело, как и весь клан Люцерна. Самодовольный хрыч, возомнил себя претендентом на управление всей планетой и финансами как реальности, так и грез. Использовал грязную манипуляцию и… Успешно спровоцировал. Пальцы невольно сжались, брови чуть скользнули ближе к переносице. До исчезновения Галлахер всегда сопровождал его, сопровождали их и слухи. На деле же были лишь слухи и глухая боль. Возможно, безответными чувствами Шипе карает его за грехи, но Авантюрин хотя бы не рвет его сердце своим безразличием. Легким шагом, неторопливым, Воскресенье уходит направо, в длинный корридор отеля. Затем на лифте, дальше, мимо бара, очередная бесконечность номеров… и резкая остановка. Знакомые голоса за дверью. Авантюрин всегда говорит громко, если ему необходимо показать, насколько же у него все схвачено. Рацио попросту обладает достаточно низким басом.

***

— Веритас, я всегда знаю, что я делаю. — Твое поведение говорит о другом и я не идиот, чтоб этого ее замечать. В номере, который так и не стал для них любовным гнездышком, тихо бормочет телевизор. Раньше настойчивое, прямолинейное поведение Веритаса вызывало надежду, а каждый его взгляд заставлял светиться от счастья. Едва только они встретились, Авантюрин поставил на эти отношения. Поставил на Рацио, поставил на свою настойчивость, на благословенную удачу… и чего обманывать, в итоге именно Веритас стал тем, ради кого… Одно только воспоминание выводит из себя, дальше разговор вести невозможно. — Ты намекаешь, что идиот в этом разговоре я? — Авантюрин вскидывает бровь и хлопает по плечу Рацио. Точно ли он успел увести его сюда достаточно быстро? Никто ли их не заметил? Все, чего хочется — отдых, и точно не поток равнодушных нравоучений, — Разве мы не договаривались доверять друг другу? Пока смерть не… — Прекрати. Я хочу тебя защитить, — голос до отвращения обеспокоенный, до кома в горле, до звона в висках, Авантюрин просто не может слышать его иначе, — Ты не рассказываешь мне о своих планах. Это тоже было нашей договоренностью. — Планы изменились. Тебе сейчас придется смириться и опять довериться. Улыбка не сходит с лица. С небольшого столика Авантюрин поднимает бокал и делает небольшой глоток. Рацио хмурится, но взгляд все равно опускает, а значит — с условиями согласился. После того, как на Пенаконии был повержен Гофер, возжелавший установить эру порядка, они ведь много разговаривали. И с этой же интонацией надежных напарников «каменное сердце» Авантюрин и «каменный» Рацио обсуждали их отношения. Возможно, однажды, Ваша даже соберется с силами и за бутылкой чего-нибудь покрепче расскажет эту историю Воскресенью. Пока от одних мыслей его тошнит. — Я не могу не доверять тебе, Авантюрин. Завтра после заседания гильдии я зайду, — с неприкрытым пренебрежением Веритас бросает взгляд на бокал и направляется к двери, — Будь осторожен. — Могу задержаться, я нарасхват. Почему-то хочется, чтоб Веритас отреагировал. Разозлился. Испугался. Да хотя бы обратил внимания, с какой жгучей желчью эти слова вырвались изо рта. Никакой, разумеется, реакции. Ничего. Ни-че-го. А нет, возможно само небо послало ему спасителя! — Доктор Рацио. — Господин Воскресенье. Стоило, возможно, отойти от двери номера, но устоять же невозможно. Воскресенье позволяет себе ухмылку, прежде чем проскальзывает в номер Авантюрина. Какой бы ни казалась несправедливой жизнь, а сейчас здесь именно он, пока Веритас стремительно удаляется. — Все еще контролирует тебя? — Скорее уверен, что ничего не изменилось. — А ты не шутил о том, что эмпатия вещь чуждая ему… — А тебе еще больше. Звон от удара бокалов, оба выпивают до дна. — Сегодня хочу в твоей резиденции. Только побыстрее.

***

Когда именно они двое начали этим заниматься? Как именно? Почему тогда заговорили? Может, просто, столкнулись там, на крыше, и почему-то не прыгнули насвтречу твердому асфальту, а заговорили. Сначала только язвили, осыпая друг друга надменными колкостями. Потом оба не могли скрывать надрыв. Воскресенье, который не пожертвовал собой хоть и шел к этому всю жизнь. Авантюрин, который не покончил с собой, хоть и шел к этому всю жизнь. Как минимум, они решили повторить это в Грезах, ведь это всего-то желание, которое стоит исполнить, а в грезах можно даже не один раз. — Почему именно в резиденции? — Воскресенье скидывает плащ, пока Авантюрин расстегивает на нем жилетку, — У меня здесь не лучшие воспоминания. — О, заткнись, здесь помимо идиотских переговоров с тобой, тошнотворных испытаний и охуительного начала двенадцатичасового самоистязания, — Авантюрин хрипло шипит, пробегая пальцами по освободившимся черным крыльям, — я бегал по твоей диораме и думал как огромен член Рацио, стоявшего над этим столом. — Серьезно? Это довольно светлые воспоминания, меня здесь отправил в риф Галлахер, натравил своего питомца и… — Пронзил насквозь. Я видел этот пузырь. Наверняка ты мечтал, чтоб пронзил тебя не… — Молчи, — не требование — приказ. Волна мурашек бежит по спине Авантюрина. Перед глазами плывут уже знакомые разводы, в голове появляется туман. Страшно, скрывать это нет смысла, Воскресенье итак видит перед собой злобного загнанного зверя. Куда более поджарого, чем местный пастор заблудших душ, — Ты ведь еще не знаешь, что я способен использовать свои силы не только для высшей цели. На колени. — Решил убить меня? — Авантюрин смеется, упав на колени, а туман в голове все гуще. Но не такой, как в прошлый раз. От него руки сами тянутся к ширинке едва ли не ангела перед ним. Внутри волна жара, пока руки холодеют. Опять забрал контроль, но от этого… проще. Думать ни к чему, рыпаться ни к чему. Здесь не место для смерти. — Здесь место для исполнения желаний,— стягивая перчатки, Воскресенье опирается спиной в стол и запускает пальцы в мягкие волосы Авантюрина. — Один, — дыхание в пах. — Два, — слишком резкий выдох. — Три. Язык у Авантюрина теплый, а то, как он делает минет достойно самых ярких и дорогих пузырей грез. Задумываться откуда такой богатый опыт Воскресенье был не в состоянии. Он весь сейчас просто тонул в своих грехах. В том, как язык медленно, по всей длине, задерживается слишком долго на кончике, цепляет зубами пирсинг, перекатывая его по языку. Восторг, восторг у обоих, ведь с самого начала Авантюрин был уверен, что пирсинг там обязан был быть. Мокро, пошло, Воскресенье кусает свои пальцы сквозь перчатку и сильнее тянет за волосы Авантюрина. Он не бывает жестким, скорее требовательный, но пальцы предательски дрожат, пока с каждым движением стоны становятся все сдавленнее. Слишком торопливо сегодня, слишком сбивчиво и слишком эгоистично. Ровно так, как нужно им обоим, в попытке сбежать от прошлого. Быть желанным, любой ценой, любым способом. Посреди сна, в резиденции где в это время чудом никого нет, имея всего пятнадцать минут в запасе. Пока крылья на пояснице не начнут рвано хлопать по диораме, а сдавленные стоны не станут сдавленным кашлем. После — поцелуй, долгий, ради него за ошейник Воскресенье вздергивает Авантюрина наверх, а Авантюрин никогда не снимает этот самый ошейник. Вжимаясь друг в друга, словно в последнее мгновение перед смертью. — Сколько… Сколько у нас есть? — туман спадает из головы, а желание не уходит, напротив, только туже стягивает все внутренности, — Я в восторге. Как ты мог это скрывать. — Минут двадцать, потом здесь должно быть собрание, — шепотом в губы, уже просто поглаживая по растрепанным волосам, — Мы должны продолжить. Через два часа в южной комнате. Не опаздывай.

Разорванные судьбой

Часть 1: «Невозможное будущее»

Конец.

Режиссер: Мистер Река

Ассистент режиссера: ассистент

Сценарист: Мистер Река, Черный Лебедь

В ролях: Авантюрин — Какаваша

Господин Воскресенье — Воскресенье

Рацио — Рацио Веритас

Специальная благодарность массовке мемории, а так же господину Оти Люцерна за разрешение использование образа.

— Cut! Я останавливаю съемку. С самого начала мне не стоило рассчитывать на ваше предложение совместного редактирования сценария, — Река щурится, растягивая в руках длинную пленку. Кадры, кадры, — кадры, кадры… Столько пленки. Мусор. — Мистер Река, разве вы не знаменитый режиссер? У вас прекрасные актеры, — мягко касаясь пальцами его плеча, Лебедь подхватывает пленку и склоняется ближе, переходя на шепот, — Возможно, пришло время поменять декорации? Ассистент издал уверенный звук, выражающий согласие. — Какой грубый прием! Но если вы обе настаиваете, я, как хороший специалист, воспользуюсь этой возможностью для создания совершенно неповторимого шедевра… — Я позабочусь о том, чтоб все эти воспоминания остались с ними. Как долгий, мрачный, но очень захватывающий сон… Губы растягиваются в улыбке. Начинается съемка второй серии, сплетаются новые воспоминания.

Разорванные судьбой

Часть 2: «Изувеченная реальность»

Пробуждение у КММ радовало бы больше, чем в тюрьме, если бы не все прочие факторы существования. Во-первых, он должен был умереть. Занять место Зарянки и умереть. С самого начала, когда они вдвоем смогли спастись и их заботливо… Заботливо, как строгий отец, усыновил и воспитывал господин Гофер, Воскресенье решил — что бы не произошло, он пожертвует собой ради ее жизни и свободы. А сейчас. Гофер мертв. Сестра подписала контракт с одной из каменных сердец, Яшмой. Вся его жизнь, вера, все стремления — ложь. И он все еще жив, после этого всего. И проснувшись на корабле КММ он глотает слезы после сна, оставшегося перед глазами не привычной мутной поволокой, а вполне ощутимой реальностью. Комната совсем небольшая, здесь есть кровать, есть тумбочка возле нее, шкаф, окно, за которым только темнота космоса и незнакомые планеты. Если подумать, он и свою планету не видел со сторны, как же он мог ее узнать. Есть даже маленькая душевая комната. В целом, тоже заключение. Только лишенное тяжелых оков, в которые он сам бы себя с радостью сейчас заковал обратно. — Уровен допуска P46. Пошли вон. Голос за дверью уверенности не прибавил, но зато быстро привел в чувства. Воскресенье сел на кровати, по привычке поправляя одежду, как будто эти выданные ему светлые вещи могли бы смотреться аккуратно после такого сна. — Меньше всего я хотел бы разговаривать с тобой сейчас, — Авантюрин был непривычно мрачен, в голосе особо не мелькала привычная радость, а насмешка сквозила горечью, — Но я больше всего не люблю, когда у меня копаются в голове. — Не имею ни желания, ни возможности, — есть ли шанс, что Авантюрин пришел его убить? Если Зарянка подписала контракт, то не должен. Но он ведь из каменных сердец, имеет право. — Давай-ка я тебя проверю, — проходит в комнату, закрывает за собой дверь. — Один. -. Два, — голос немного хрипит, пока пальцы сжимают край одеяла. — Три. Тишина, глаза в глаза, только слышно как участилось у обоих дыхание. Слова срываются с губ сами, одновременно. — Мне снилось невозможное будущее.