Stranger things: the beginning of the end.

      30 июня 1985 года.       Стив томился в подсобке "Scoops Ahoy", как моряк, забытый на суше, в своей дурацкой форме: бело-синяя тельняшка, шорты, платок на шее и нелепая морская шапочка, которую он уже трижды пытался «забыть» дома. Привалившись к стене, он без особого энтузиазма перетасовывал пластиковые ложки в ящике – словно надеялся, что под одной из них спрятан выход.              Помещение было крошечным, душным, заставленным коробками с вафлями, пластиковыми стаканами и банками с сиропом. Воздух вязал кожу – теплый, со сладким привкусом ванильного сиропа и запахом расплавленного пластика.              Узкие металлические полки скрипели при каждом движении, а в углу лениво урчал старенький вентилятор, от которого пользы было примерно столько же, сколько от его шапочки.              Харрингтон скучал. Даже не просто скучал – он тлел. День за днем – в мороженом аду. Стив уже начал разговаривать с ложками. Он дал имена коробкам. Иногда ловил себя на мысли, что завидует сиропу: тот хотя бы капает куда хочет. А еще сиропу не нужно фальшиво улыбаться ребенку, который плюнул в рожок и сказал, что это «особый топпинг».              Он не спешил. Никто не торопил. А возвращаться в зал с вечно прилипшими детьми и липкими пальцами не хотелось совсем. Тут, в этой задушенной клетке из фанеры и пластика, было плохо. Но снаружи – хуже.              И вдруг – будто кто-то пробил дыру в скуке – донесся голос:              — Приятно познакомиться. А он здесь?              Харрингтон подпрыгнул.              Он узнал этот голос раньше, чем осознал, что делает. Шапочка слетела на бок, ложки с шорохом осыпались на пол – и через секунду Стив уже был в воздухе. Он вылетел из подсобки, как пробка из бутылки с газировкой.              И точно – у прилавка стоял Дастин. Облокотившись, сияя, как будто и не было месяца молчания и лагерей.              — Хендерсон!              Харрингтон буквально подскочил на месте. Улыбка разрезала его лицо так резко, что шапочка окончательно съехала набок, и он даже не стал ее поправлять.              — Ты вернулся!              — Я приехал! — сквозь хохот закричал Дастин, — У тебя есть работа!              — У меня есть работа! — воскликнул Харрингтон схватил ложку, как трубу, и, пританцовывая, поднес ее к губам, будто собирался сыграть фанфару. Он выдал пару нот воображаемого джаза, вытянул ногу вперед, будто маршировал, и левой рукой сделал широкий театральный жест.              Стив схватил Дастина за руку, сжал крепко, как будто боялся, что тот исчезнет, а потом отдернул – и они почти одновременно от души отбили друг другу кулаки.              — Лейтенант Хендерсон, вы опоздали на построение, — проговорил Стив с преувеличенно серьезным выражением лица, отступая на шаг и вскидывая руку в салют.              — Прошу прощения, капитан Харрингтон, — с каменным лицом отозвался Дастин, вставая по стойке «смирно», — Транспорт выбыл из гиперпространства позже, чем ожидалось.              — Империя нас не ждет. Готовь оружие.              Они в унисон издали гудящий звук, пародируя световые мечи, и начали разыгрывать короткую дуэль прямо перед ошарашенной очередью. Робин, прищурившись, наблюдала за этим без единого слова.              Харрингтон крутился, отскакивал, делал такие повороты, которых точно не было в оригинальной хореографии, а Хендесрон с лицом абсолютной серьезности шел в атаку, будто сражается за судьбу галактики.              — Сколько у тебя детишек в друзьях? — наконец пробормотала Бакли.              Стив замер, все еще держа воображаемый меч. На лице застыло выражение абсолютной серьезности – и тут же растаяло. Он закатил глаза, как будто физически сбрасывая с себя роль.              — Спасибо, Робин. Момент разрушен.              Он бросил ложку на прилавок и повернулся к Дастину:              — Ладно, генерал. Перерыв окончен. Ты у нас теперь шпион в тылу врага, лазутчик Империи или просто чувак за мороженым?              Дастин пожал плечами, не переставая улыбаться:              — А если я скажу, что все сразу?       

***

             Солнце било в окно резко, без предупреждений. Занавески не справлялись – свет скользнул по подушке, пробежал по щеке и заставил Вайолет зажмуриться, как будто утро пыталось выцарапать ее из сна голыми руками.              Она застонала, закопалась обратно в подушку, но через пару секунд сдалась. Потянулась, выругалась себе под нос и села, проводя рукой по лицу. Сон рассыпался. Он был липкий, странный – вроде без кошмаров, но с тем ощущением, что что-то все равно не так.       В доме было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни звука телевизора из гостиной.              Накинув футболку, Картер спустилась на кухню. Ступени чуть скрипнули, солнце заливало пол, делая деревянный покрытие золотым. На столе лежала записка – чуть согнутая у края, с привычным почерком матери.              Мы уехали. Вернемся через неделю. Полный холодильник – внизу список телефонов. Мы любим тебя. Не забудь полить орхидею. – Мама и папа.              Вайолет чуть усмехнулась. «Орхидея» было подчеркнуто дважды – да, родители не забыли. Это была та самая, которую подарил Макс в один из своих странных моментов внезапной сентиментальности. Он притащил ее в белом горшке, гордо заявив, что «все живое – это ответственность, вот тебе тренировка».              Картер тогда только смеялась, но действительно ухаживала за ней – первое время. Потом, когда Макс исчез, Вайолет про нее благополучно забыла. Сначала день, потом два. А потом орхидея завяла так быстро и резко, будто знала: тот, кто ее подарил, больше не появится.              Три месяца назад Дэвид молча выбросил горшок, а Эмили еще месяц все еще цокала языком каждый раз, вспоминая «как жалко растение». С тех пор орхидеи в доме стали чем-то вроде мемориала.              На кухне царил привычный, теплый беспорядок: недопитая чашка с чаем, пустая миска от овсянки, забытая кем-то ложка на краю мойки. На подоконнике – яблоко и старая заметка с рецептом яблочного пирога валялась на полу рядом с магнитной доской.              Картер взяла стакан, наполнила его водой из кувшина и сделала пару глотков. Холод прояснил голову. Жаркое утро Хоукинса тянулось за окнами, как вареная тянучка – липкое и немного сонное.              Только внутри оставалась легкая дрожь, остаточная. Как эхо чего-то, что происходило вчера.              Голос. Радио. Шепот.              Она прижала ладони к вискам.              — Головокружение, — пробормотала, — Жара.              С улицы донесся голос – резкий, вечно на полтона громче, чем нужно:              — Вайолет! Я знаю, что ты там! Выходи!              Она подошла к окну. У дорожки – Макс, в своих любимых шортах и с выражением лица, будто собиралась возглавить восстание. Чуть в стороне –Оди. Спокойная. Непроницаемая. Как всегда.              — Макс сказала, что ты не занята, — без предисловий заявила Одиннадцать, поднимаясь по ступенькам, — Мы хотим в Старкорт.              Картер прищурилась, все еще босиком, с проснувшейся головой и полусонной злостью.              — Серьезно?.. Вы вдвоем решили, что лучшее утро в моей единственный выходной – это штурм моего дома? Без звонка. Без предупреждения. Просто вторжение по расписанию?              — Ты думала, у тебя есть выбор? — фыркнула Мэйфилд, проскользнув внутрь, — Сегодня ты с нами, Вай. И не вздумай ныть.              — А если я скажу «нет»?              — Тогда мы будем стоять тут, пока солнце не испечет нас заживо и все соседи решат, что ты проводишь сектантский обряд, — добавила Джейн с безупречной спокойной точностью.              — Мы пришли с миром, — кивнула Макс.              — Я подброшу вас. И сразу уеду, — выдавила Картер, направляясь на кухню.       — Конечно, — протянула Максин, — Только сначала зайдешь туда, и как бы случайно сделаешь три круга вокруг "Scoops Ahoy", и глядишь – наткнешься на одного персонажа в шляпе матроса.              — Макс, — протянула Вайолет угрожающе, не оборачиваясь.              — Ну а что? Вдруг сегодня у него будет выражение лица, не как у выброшенного на берег лосося. Мы обязаны это проверить.              Оди молча кивнула, будто подтверждая научную гипотезу.              — Вы обе просто нечто, — Картер поджала губы, наливая себе воду.              Мэйфилд усмехнулась.              — Мы просто переживаем. Вдруг вы, наконец, решите поговорить, а не прятаться, ну так, для разнообразия.              — Макс.              — Что?              Вайолет чуть наклонила голову, глядя на обеих.              — Вы с чего вдруг вдвоем? Вы же раньше не особо общались. А теперь – командой на штурм?              Одиннадцать посмотрела на нее, потом перевела взгляд на Макс, и только тогда заговорила:              — Майк соврал.              — Майк всегда врет, — бросила Мэйфилд. — Просто теперь это как-то… слишком нагло.              Джейн кивнула.              — Он избегает меня. Он говорит, что занят. Что его бабушке плохо. Но это ложь.              — И ты решила, что тебе нужен эксперт по лжи и мальчикам, — вставила Картер и указала подбородком на Макс.              — Именно, — спокойно ответила Оди.              Максин расплылась в довольной ухмылке.              — Ну и? — продолжила Вайолет.              — Ну и она пришла ко мне. А я – к тебе. У нас сегодня групповой сеанс терапии через мороженое и примерки. Ты – наш старший состав. Точка опоры.              — Макс, я серьезно. Я не хочу.              Что-то внутри медленно переворачивалось, не злость и не раздражение – тяжелее, глубже, будто ее тело заранее готовилось к удару, которого она не хотела признавать.              — Да что с тобой? Это просто торговый центр, а не прием у королевы.              Картер зажмурилась и медленно выдохнула.              — Это не из-за Харрингтона, если ты об этом.              — А кто вообще о нем говорил? — вскинула бровь Мэйфилд, — Может, ты?              Она подошла ближе, не отступая, как всегда – упрямая, без тормозов.              — Мы просто хотим, чтобы ты вышла из своего бункера, Вай. Ты сама себя замуровала. И ладно бы тебе там было спокойно. Но ведь нет, да?              Джейн стояла чуть в стороне, наблюдая. Потом тихо, но четко сказала:              — Я не знаю, что случилось между вами. Но ты выглядишь как человек, который ждет, что кто-то снова выключит свет.              Вайолет обернулась к ней. Глаза узкие, губы сжаты. Не злость. Боль.              — Вы не понимаете.              — Тогда объясни, — спокойно ответила Макс, — Или не объясняй. Просто... хватит прятаться. Ты уже пыталась. Не сработало.              Тишина повисла тяжелая. Потом Картер кивнула. Один раз. Резко.              — Только без «праздника жизни», ясно?              — Обещать не могу, — фыркнула Макс. — Но постараюсь не говорить «Стив» чаще трех раз.              — Это был первый, — пробормотала Вайолет и ушла переодеваться.              

***

      Столик был у самого края витрин – у окна, сквозь которое пробивался яркий свет Старкорта. Пластиковая поверхность поблескивала от мороженого, расплывшегося в липкой луже. Две ложки, одна салфетка, два стакана воды из автомата. И – их двое.              Стив все еще сидел в своей матросской форме, шапка соскользнула на спинку стула. Рука поддерживала голову, пальцы лениво барабанили по стакану. Взгляд в пол, потом – на Дастина. Потом снова в пол. Он пытался не улыбаться.              Безуспешно.              Хендерсон развалился напротив – кепка повернута козырьком назад, рюкзак на полу, ноги растопырены как у генерала после миссии. Он ел мороженое быстро, как будто боялся, что оно сбежит, и одновременно пытался рассказывать все, что накопилось за месяц.              — Нет. Серьезно? Круче, чем Фиби Кейтс? — Харрингтон прищурился, недоверчиво качая головой.              — И очень умная! Ей вообще плевать, что мой жемчуг еще не вырос, — торжественно заявил Дастин.              — Да ну, не верю, — фыркнул Стив.              — Ага! Она говорит, что целоваться без зубов даже приятнее.              Харрингтон резко прыснул водой, едва не подавившись. Закрыв лицо ладонью, он откинулся на спинку стула, пытаясь отдышаться.              — Господи, Хендерсон, ты был катастрофой, и ты ей остался, — простонал он сквозь смех.              — Катастрофой? — возмутился Дастин, гордо вскинув подбородок, — Я – стихийное явление! Персональный ураган. Ходячее доказательство того, что гении тоже умеют в чувства.              — Особенно без зубов?              — Особенно! — он с воодушевлением ткнул ложкой в воздух, забрызгав Стива остатками мороженого, — Сьюзи сказала, у меня «отличная дикция и превосходный баланс между эмоциональным и рациональным».              Стив покачал головой, усмехаясь теплее и мягче, уже не так иронично. Он отвел взгляд в окно, глядя на суету фудкорта, чувствуя, как слова Хендерсона незаметно согревают что-то глубоко внутри.              — А ты правда можешь съесть сколько угодно мороженого? — вдруг спросил Дастин.       — Да. Но мне все же не стоит. Нужно держать себя в форме. Для девушек.              — Да ну? — раздался за спиной голос Робин, которая остановилась у их стола, аккуратно расставляя что-то на прилавке, — А как же «мозг наконец начал отфильтровывать то, что неинтересно»?              Харрингтон раздраженно закатил глаза, но уголки губ все равно чуть дрогнули.              — Ты как всегда вовремя, Бакли, — проворчал он, стараясь выглядеть серьезнее, чем чувствовал себя в этот момент.              Хендерсон посмотрел на нее снизу вверх и пожал плечами.              — Она, вроде, клевая, — сказал он, кивая в ее сторону, пока та методично раскладывала что-то на прилавке.              Стив обернулся, окинув Робин задумчивым взглядом, потом медленно вернулся к Дастину.              — Вовсе нет. Она даже хуже некоторых.              Повисла пауза. В воздухе что-то неуловимо изменилось, стол словно стал уже. Хендерсон опустил глаза, ковыряя ложкой растаявшее мороженое, и тихо спросил:              — Под «некоторыми» ты имеешь в виду своих бывших?              — Хватит, Хендерсон, — устало вздохнул Стив, отводя взгляд.              — Что – хватит? Я просто спросил. Я теперь вообще суперчуткий. Сьюзи сказала, что я стал гораздо лучше улавливать эмоциональный контекст.              Харрингтон снова вздохнул, но теперь сдержать улыбку было невозможно.              — Надеюсь, это не диагноз?              — Эй!              — Ладно, рассказывай, где вся твоя шпана? — Стив чуть подался вперед, меняя тему.       Дастин нахмурился, выскребая остатки мороженого со стенок стаканчика.              — Они меня вчера кинули, — буркнул Хендерсон и шлепнул ложкой по донышку, — Но сначала чуть не убили...              Он выдержал паузу, прищурившись. Потом, заговорщически понизив голос, начал рассказывать.              Харрингтон слушал его вполуха, лениво барабаня пальцами по стакану. Но когда Дастин произнес имя Вайолет, его пальцы невольно замерли. Он быстро спрятал это движением – взял стакан, сделал глоток воды, чтобы скрыть внезапную сухость во рту.              — И... она так и не появилась? — Стив постарался звучать небрежно, но голос подвел, прозвучав суше и напряженнее, чем он рассчитывал.              — Ни позже, ни вообще.              Харрингтон молча кивнул, на секунду опустив взгляд. Пальцы стукнули по стакану три раза – пауза, словно он пытался отстучать некую мелодию, чтобы отвлечься от нахлынувших чувств.       — Бывает, — сказал Стив так ровно, что Хендерсон внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.       — Но они об этом пожалеют. И сильно, когда не смогут разделить со мной славу.              Харрингтон выпрямился, стряхнул раздражение с плеча — буквально. Потом нахмурился и чуть прищурился, глядя на Дастина:              — Славу? Какую славу?              Хендерсон придвинулся ближе, заговорщицки понизил голос:              — Вчера, когда я пытался связаться со Сьюзи...              Он оглянулся по сторонам, прикрыл рот ладонью и прошептал что-то едва слышное.              Стив наклонился к нему:              — Что?              Дастин еще раз оглянулся, потом буркнул себе под нос что-то совсем уж нечленораздельное.              Харрингтон закатил глаза.              — Говори громче.              — Я ПЕРЕХВАТИЛ СЕКРЕТНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ РУССКИХ!              Фраза разлетелась над фудкортом, как выстрел. Несколько человек у соседних столиков обернулись. Кто-то поднял брови. Пожилая женщина у автомата с газировкой едва не уронила стакан.              Стив дернулся, резко наклонился к столу:              — Господи, тише, — зашипел он, — И что это значит?              Хендерсон ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди с довольным видом, словно только что выиграл важную битву:       — Это значит, Стив, мы станем героями. Истинными. Героями Америки.              Харрингтон заставил себя усмехнуться, но в голове мелькнула мысль о Вайолет – ее голос, взгляд из-под ресниц.              — Подумай, ты получишь всех дамочек, каких захочешь, и больше, — сказал Дастин с натянутой усмешкой, опуская взгляд и неуверенно крутя ложку в руках, словно пытаясь скрыть легкое беспокойство, мелькнувшее в его глазах.       — Больше? — повторил Стив тихо, пытаясь вытолкнуть из головы ее образ.              — Больше.              — Мне это нравится. И в чем подвох? — Харрингтон запустил пятерню в волосы.              Хендерсон с энтузиазмом полез в рюкзак, быстро перебирая вещи и чуть не опрокинув пустую посуду от мороженного. Наконец он торжественно достал потрепанный словарь и поднял его вверх, словно драгоценный трофей:              — С переводом! — торжественно объявил он, — Я теперь шпион международного уровня.              Стив посмотрел на словарь с долей недоверия, затем вернул взгляд на Дастина.              — Слушай, если ты вдруг решил переехать в Сибирь, скажи заранее. Я тебя провожу.              — Сибирь – это мелко! Я теперь напрямую связан с Кремлем. Я – угроза номер один для СССР.              — Хендерсон, угроза номер один ты только для моего спокойствия, — пробормотал Стив, но уголок его губ все равно дрогнул.

***

      Старкорт встретил их, как портал в чужую реальность – оглушительно пеструю, липко-холодную внутри и выжженно-яркую снаружи. Стеклянные двери раздвигались с тихим шипением, как будто пропускали не людей, а пассажиров в другой слой мира. Пол блестел так, будто кто-то решил отполировать его до состояния солнечного удара. Воздух пах пластиком, сладкой ватой и еще чем-то химическим – как будто лето решили законсервировать.              Вайолет никогда раньше здесь не была. Все это время – работа, вымотанные вечера, попытки не думать – не оставляли ни сил, ни смысла на такие походы. Ее мир был из другого материала: фанера, ценники, запах маркера и шум холодильника.              Теперь же Картер шагала по плитке рядом с Макс и Оди, но в такт не попадала.              Максин и Джейн влетели в толпу, как в реку, в которую входят каждый день: быстрые, уверенные, свои.              А Вайолет будто шла против течения. Каждый шаг отдавался в теле, как по воде – с усилием, будто сама среда отталкивала ее.              Она смотрела вниз.       На пол.       На свои кеды.       На плитку, отражающую свет витрин.       Все – лишь бы не встретиться взглядом. С кем-то. С ним.              "Scoops Ahoy" маячил впереди. Нелепая вывеска с волнами, пластиковая мачта – будто кто-то взял карикатуру на морской роман и вылил в пластик. Это было смешно, даже жалко. Но только не для нее.              Картер свернула раньше. Бросила через плечо:              — Я просто посижу.              И отстала от Мэйфилд и Одиннадцать у ближайшего фонтана.              Он был выложен плиткой цвета морской пены. Струи воды били вверх строго по графику, идеально ровные, как синхронизированные машины. Воздух вокруг был чуть прохладнее, и на мгновение показалось – чистым. По-настоящему.              Вайолет устроилась на лавке, подальше от прохода, вытянула ноги и уставилась в воду. Вглядываться в движение – проще, чем пытаться быть частью чужого покоя.              Вокруг гремела музыка из магазинов, визжали дети, кто-то ронял пакеты, кто-то ругался у кассы, подростки смеялись у игровых автоматов. Жизнь вокруг кипела. Пестрела. Дышала.              Но для Картер все это звучало как будто через стекло. Приглушенно. Мягко, но неясно. Как будто реальность транслировалась не напрямую, а с запаздыванием.              Она перевела взгляд в сторону – радио в витрине. Старая модель, хромированная. В ней не было ни музыки, ни новостей. Только белый шум. Шипение, как будто кто-то наугад ткнул в чужую частоту. Неловко, случайно. Или – намеренно.              Вайолет резко отвела взгляд. Закрыла глаза. На секунду.              И именно в этот момент – вдоль позвоночника прошел холод. Не резкий. Тонкий. Как будто лед провели кончиком иглы – изнутри. Не больно. Но все тело знало: сейчас что-то не так.              Картер распахнула глаза. Обернулась.              Ничего.       Толпа.       Фонтан.       Торговый центр в разгар лета.       И все равно – что-то было не так.              — Вайолет!              Голос.       Реальный. Настоящий. Громкий.       Она обернулась.       Дастин.       Улыбка во весь рот. Он размахивал книгой, как флагом, пробираясь сквозь толпу – радостный, взъерошенный, как всегда. Хендерсон сиял так, как будто видел ее впервые после космоса.              Ну, в общем-то, так и было. Почти месяц. Почти вечность. Все это время – лагерь, да и.. она сама не писала. Не то чтобы специально – просто каждый раз был не тот момент.              Он стал выше. На пару дюймов. Плечи – шире. Голос – чуть ниже.              И Картер почувствовала, как в горле защипало глупо и резко, как в детстве, когда вдруг вспоминаешь, как сильно скучал. Когда понимаешь, что не все в тебе отмерло. Что ты еще умеешь чувствовать.              Она выдохнула.       И впервые за день – не отвела глаза.       

***

      Стив стоял у прилавка и снова водил ложкой по поверхности клубничного мороженого, словно собирался проложить тоннель на свободу от всего, что его мучило – от этого затянувшегося ожидания, раздражения на себя и остальных, от мелодии, застрявшей в его голове.              Морозилка тихо гудела, посетителей не было, Бакли скрылась в подсобке, и весь фудкорт, казалось, застыл в ожидании чего-то. Кроме него. Он злился. Молча, настойчиво, с каким-то обидным упорством злился.              — Конечно, — пробормотал Харрингтон себе под нос, раздраженно стуча ложкой о стекло, — Она знает четыре языка. И в оркестре играла двенадцать лет.              Он положил ложку на край витрины, облокотился на стойку и посмотрел в отражение.              — И ты, Хендерсон, молодец. Выставил меня из шпионского клуба за то, что я… За что?              Стив фыркнул и закатил глаза, чувствуя, как раздражение сменяется беспокойством.              — Но я точно слышал это, — тихо сказал он отражению, голос почти отчаянный, — Эту чертову мелодию. Где я ее слышал?              Дверь подсобки заскрипела, и оттуда вывалился Дастин, прижимая к груди потрепанный словарь.              — Ну и куда это ты, Хендерсон? Побег из Морозильной Республики?              — Робин сказала, нужен еще один словарь, — быстро ответил Дастин, — Англо-русский или таблица чего-то там. Я не понял.              Харрингтон обернулся и потер переносицу.              — Конечно, верный агент сразу побежал выполнять. Бросил меня одного с ложкой и с мелодией, которая сводит меня с ума.              — Я быстро, — буркнул Хендерсон, подмигнул и выбежал из кафе.              Стив покачал головой, глубоко вдохнул, достал очередной рожок – и именно в этот момент со стороны фудкорта донеслось:              — ВАЙОЛЕТ!              Голос Хендерсона – радостный, яркий, как вспышка фейерверка.              Харрингтон замер.              Как будто его тело вдруг стало слишком тесным, как будто кто-то сжал его изнутри, вдавил в воздух.              Как удар в солнечное сплетение.              Это не было просто движением.              Это была искра.              Резкая, ослепительная. Как всполох света перед тем, как наступает тьма.              Тон. Громкость. Имя.              Всего одно слово – и он снова там.              В той ночи. В том разговоре. В том моменте, который он прокручивал в голове сотню раз.              Она стояла возле фонтана.              Картер.       Вайолет медленно повернула голову, затем плавно поднялась. Шаг – точный, почти танцевальный.              Стив видел, как она протянула руку назад. Как будто доставала невидимый лук. Натянула тетиву. Грудная клетка дрогнула на вдохе. Она не смотрела на толпу. Только на Дастина.              На секунду застыла – плечи чуть вздрогнули, дыхание сбилось.              Стив выдохнул только тогда, когда ее пальцы разжались, отпуская воображаемую стрелу. Харрингтон вдруг понял, что улыбается – неуверенно и беззащитно, не в силах сдержать эту эмоцию.              Хендерсон засмеялся – ярко, торжествующе. Ловко поймал невидимую стрелу, крутанул ее в пальцах, поднес к губам и тут же «сыграл». Мелодия звучала только в их головах, но была настолько живой, что сцена на секунду стала реальнее самой реальности.              — Это отвратительно.              Голос пробил тишину, как камень стекло.              Харрингтон вздрогнул.              Робин.              Она стояла у дверей подсобки. Руки по бокам. Взгляд оценивающий.              — Что? — переспросил он, моргнув.              — Это твое выражение лица. Ты как Фредди Крюгер.              Стив ничего не ответил. Он лишь снова посмотрел на фонтан, туда, где секунду назад стояла она. Потом опустил взгляд и улыбнулся чуть шире.              Харрингтон подошел ближе к выходу – так, чтобы видеть, но не мешать. Дастин и Вайолет уже шли к нему, погруженные в свой разговор, переплетенные фразами, интонациями, жестами. Их особенный язык, который понимали только они.              — Ты должна это видеть, — торопливо говорил Хендерсон, — Он выглядит как полный…              Дастин замолчал, когда Картер подняла глаза и встретилась взглядом со Стивом.              Шум фудкорта, гул фонтанов, движение вокруг – все исчезло. Осталась только она, чуть подавшаяся вперед, с губами, приоткрытыми на полуслове. Харрингтон заметил, как ее взгляд дрогнул, едва заметно, но этого было достаточно – как тихий, но точный удар в сердце.              Но потом… ничего. Вайолет отвернулась, будто его и не было.              Холодный укол в животе.              Она просто сделала вид, что он воздух.              Грудь сжалась, словно что-то тяжелое опустилось внутрь. Стив чувствовал себя дураком. Как тогда. Как всегда рядом с ней.              И внутри зашевелилось раздражение. Нет. Он не собирался просто стоять и позволять ей делать вид, что его не существует.              — Ну привет, Картер, — бросил он, голос нарочито легкий.       Вайолет не отреагировала.              Просто повернулась к Хендерсону.       — Дастин, еще увидимся.              — Подожди, у нас тут…              — Дастин. Потом.              — Но… — растерянно начал Хендерсон, переводя взгляд со Стива на нее и обратно.              Картер уже развернулась и быстро направилась прочь, ее фигура растворялась в пестрой толпе.              Харрингтон сжал зубы. Чувство, подступившее к горлу, было липким, как обида, тяжелым, как разочарование. Он мог вынести многое. Почти все. Но не это. Не пустоту.              Ему нужна была хоть какая-то реакция.              — Ты что, струсила? — бросил он ей в спину, — Серьезно?              Она не остановилась. Но Стив видел, как дрогнули ее плечи. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но достаточно.              Странное удовлетворение пронзило его, острое, как укол иглы. Больно. Но лучше так, чем ничего.              Стив смотрел ей вслед.              Сердце билось тяжело, словно он только что пробежал несколько кругов вокруг фудкорта. Хотя он просто стоял.              Пальцы сжали край дверного проема так сильно, что побелели костяшки. Воздух застрял в легких, но он заставил себя вдохнуть. Глубоко.              То, что ворочалось внутри, не было просто раздражением. Это было что-то другое. Темное. Горячее. Гнев? Беспомощность?              — Что это сейчас было? — пробормотал Дастин, растерянно глядя то на толпу, то на него.              Харрингтон не ответил. Не мог.              Вместо этого снова поднял голову.              Он надеялся. Абсурдно, глупо, но надеялся. Что она остановится. Оглянется. Что ее равнодушие дрогнет хоть на секунду.              Но ее не было.              Только пустота.              Та самая, от которой он столько раз бежал. И каждый раз – прямо в нее.              Стив шумно выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя это чувство.              Ему было не просто не все равно.              Ему было больно.              Эта боль была слишком знакомой, слишком резкой. Впервые за долгое время он не мог спрятаться за улыбкой.       

***

             Вайолет шла быстро, почти на ощупь, будто через воду – плотную, тягучую. Сердце било в груди, как в запертой клетке, неравномерно, с перебоями. Свет витрин слепил, вывески мигали, воздух был тяжелый, как в аквариуме. Картер не слышала ничего четкого – только гул, гул, гул. Словно торговый центр стал одним огромным, пульсирующим организмом, и она –лишняя в нем часть.              Ты что, струсила?              Слова звенели внутри, как если бы их крикнули в пустом помещении – эхом, больно, с повтором.              Он. Его голос. Его лицо.              Такое знакомое, до тошноты. И все же – чужое. На секунду Вайолет увидела в его глазах не раздражение, а что-то вроде испуга. Растерянность. Будто он сам не ожидал, что увидит ее здесь.              Будто не ожидал, что если выстрелит колкостью, то попадет.              Харрингтон всегда попадал. Точно. Быстро. Как будто внутри у него был компас, четко нацеленный на ее слабые места.              Ее плечи напряглись. Зубы стиснулись. С каждым шагом – все крепче.              Но злилась Картер не на него.              Вернее, не только.              Злилась на себя.              Вайолет знала, что так будет. С самого утра знала. Не хотела идти. Не хотела видеть. Но позволила им убедить. Сдалась. Как дура. Как девчонка, которой можно сказать «давай, будет весело», и она кивнет, потому что не хочет быть той, кто «вечно в стороне».              И теперь вот. Весело.              Она свернула за угол и едва не врезалась в Макс и Оди.              — Вай? — Максин уже видела. По лицу, по глазам, — Ты в порядке?              — Я ухожу, — коротко. Почти рывком.              — Что случилось? — Джейн, как всегда, спокойная. Почти тихая. Но с вниманием, от которого невозможно отмахнуться.              — Ничего, — выдох, — Просто… не могу тут находиться.              Мэйфилд сделала шаг вперед, но Картер тут же качнула головой. Отрезала.              — Потом. Ладно?              И пошла.              Резко. Почти бегом. Только не бежать. Не выглядеть слабо. Только уйти.              Старкорт остался позади, но шум еще стоял в ушах. Дребезжащий, липкий, как сахарный сироп на стенах. Двери разъехались с шипением, как будто сами были против того, чтобы ее выпускать.              Снаружи – жара. Пыль. Асфальт отдавало жаром, будто сковорода. Воздух был густой, с привкусом бензина и разогретой резины. Машины блестели, будто натерты воском. Мир – ослепительный и сухой.              Вайолет пересекла парковку на автомате. Села в машину. Закрыла дверь – с глухим, тяжелым звуком. Как будто отгородилась.              Пальцы легли на руль. Белые костяшки. Сцепленные руки.              Глубокий вдох. Сквозь нос. Выдох – через сжатые зубы.              Но дрожь осталась.              Никуда не делась.              Картер откинулась на спинку сиденья, запрокинула голову, уставилась в потолок. Жарко. Душно. Застекленная капсула – как баночка, в которой варят злость на медленном огне.              — Черт… — прошептала она, почти без звука.              Внутри пульсировало.              Стив. Его глаза. Его голос.              Его упрек – как будто у нее отняли выбор.              Но он просто… остался таким же.              А она?              Картер знала, что не хочет идти. Знала с самого начала. Чувствовала это в груди, в коленях, в затылке – всем телом. Но пошла. Позволила убедить. Позволила себе надеяться.              На что? На что ты, черт возьми, надеялась?              Она провела ладонью по лицу, стирая с него остатки эмоций. Словно можно было убрать все это, как макияж. Как след от пощечины.              — Не надо было соглашаться, — тихо, будто чужому голосу внутри, — Не надо было ехать.              Сама виновата.              Теперь – хватит.              Картер повернула ключ зажигания. Мотор загудел, как будто лениво. Вайолет включила кондиционер, посмотрела в зеркало – глаза резанула не злость. Скорее – усталость. Тяжелая, старая.              Нужно уехать. Пока не стало хуже.              Пока она не совершила что-то, за что потом будет стыдно.              Вайолет вырулила с парковки. Ехала молча, с открытыми окнами – ветер лизал лицо, трепал волосы, гнал прочь липкую тяжесть, но не справлялся. Радио играло фоном – знакомая мелодия, но в этот раз она звучала пусто.              Солнце клонилось к горизонту, растекаясь по асфальту длинными бликами. День уходил. Она – тоже.              Время тянулось, как мед. Сквозь стекло все казалось немного выцветшим – машины, вывески, небо. Словно кто-то убавил насыщенность мира.              Вайолет припарковалась медленно, будто не хотела будить тишину. Вокруг – жар, пыль, и легкое пение цикад, тонкое, как нить, натянутая на грани слышимости.              Дом встретил не звуком – тенью. Как старый друг, который давно ничего не спрашивает. Просто дает войти.       Картер остановилась в дверях, задержала дыхание.              Просто стояла, чувствуя, как день уходит из кожи.              Как будто вместе с ним уходит все остальное.       Она скинула кеды у порога, машинально бросила ключи в миску. Стянула с себя одежду, как кожу после тяжелого дня, и пошла на кухню босиком.       Руки сами потянулись к тряпке. Не потому, что грязно. Просто – чтобы делать хоть что-то. Что-то простое. Что-то, где можно контролировать результат.       Картер начала с кухни. Потом – коридор. Потом – комната. За окном уже темнело, но свет выключать не хотелось. Окна открыты. Воздух ленивый, теплый.              В спальне не царила темнота – только затихающий свет, ускользающий по краям.              Такого, что цепляется за углы, задерживается на мебели приглушенными бликами и напоминает: день ушел. Ночь еще не пришла. И ты все еще здесь.              Вайолет сидела на полу, прислонясь спиной к кровати. На коленях – старая коробка. Не с воспоминаниями. С хламом. Выцветший билет в кино. Открытка без подписи. Завязка для волос, которой она давно не пользовалась.              Все это оказалось в руках случайно. Как и сама уборка.              Футболки со стула. Ящик. Потом – вещь за вещью, как будто, если убрать все старое, станет легче дышать.              Не стало.              Радио на тумбочке шипело фоном. Настроено на никуда.              Картер включила его сама, чтобы заглушить себя.              За окном что-то гудело – старый трансформатор или чей-то кондиционер. Лето дышало тяжело, вяло. Слишком душно, чтобы думать.              Злость уже сгорела, а пустота еще не остыла.              Все внутри – как пепел. И ты не знаешь, то ли засыпать, то ли кричать.              Щелчок.              Радио пискнуло. Потом снова – и снова.              Шипение стало... неровным.              Как будто кто-то крутил ручку громкости – вверх, вниз, вверх – и никак не мог найти нужное.              — вай... вайолет...              Картер застыла.              Пальцы невольно сжались в кулаки.              Это не сон.              Это не ее имя, сказанное голосом.              Это ее имя, сказанное пустотой.              Она медленно подошла к радио. Движение казалось вязким, как будто воздух вдруг стал гуще. Рука дрожала, когда она вытянула шнур из розетки.              Тишина.              Сердце билось слишком громко.              Вайолет оглядела комнату – проверяя, все ли на месте.              Ничего не изменилось.              Но ощущение – будто в ней что-то сдвинулось.              Стук в дверь прозвучал обыденно.              Как будто день все еще шел своим чередом. Как будто это действительно был Дастин, пришедший за ней. Потому что она ушла – слишком резко, слишком по-взрослому, слишком по-дурацки.              Картер спустилась по лестнице – босиком, медленно. Деревянные ступени поскрипывали под ее весом. Вечер внутри был чуть прохладнее, чем снаружи. Дерево под ступнями – знакомое. Дверная ручка – теплая.              Солнце уже скрылось за горизонтом. В комнатах разливался мягкий, остаточный свет, теряющийся в углах. Воздух был густым, пах бумагой, открытыми окнами и ее усталостью.              Вайолет шла к двери не спеша, босиком, медленно прокручивая в голове, что скажет.              Может: «Извини.»              А может: «Я просто устала.»              А может – ничего. Просто откроет и посмотрит на Хендерсона – и этого будет достаточно.              Картер повернула ручку – дверь открылась.              Билли Харгроув. Прямо перед ней.              Вайолет замерла.              Он не должен был быть здесь.              Может, ищет Макс. Может, думает, что Картер знает, где она. И это было бы похоже на него — не позвонить, не спросить, просто явиться.              Но в его взгляде не было ни растерянности, ни злости, ни нетерпения.       Только спокойствие.              Как будто он знал.              Куда идет. К кому. Зачем.              Что-то в Вайолет щелкнуло. Как реле в машине, когда свет внезапно гаснет.              Тишина та же. Но звучит иначе.              Билли смотрел прямо на нее. Голова чуть наклонена.              — Привет, Вайолет, — сказал он. Как будто ее имя все еще приятно ложилось ему на язык.              Горло пересохло. Мозг судорожно пытался решить, что делать первым: дышать? говорить? закрыть дверь?              Ее рука на дверной ручке дрогнула. Картер дернула дверь.              Пальцы не слушались.              Дверь осталась приоткрытой. Она – на пороге. Он – рядом.              Вайолет помнила.              Его силу. Его руки на ее запястье. Как он швырнул ее в стену – не потому, что хотел навредить. Потому, что мог.              Как смотрел на нее – мимо, сквозь. Как на объект, который слишком много говорит.              — Катись отсюда… — вырвалось у нее. Тихо, хрипло.              Харгроув шагнул ближе. Не рывком – медленно.              Как будто просто хотел сократить дистанцию.              Картер отшатнулась. Почти автоматически. Пятка задела косяк.              — Расслабься, — прошептал он. Голос мягкий. Слишком мягкий, — Я же просто пришел посмотреть, как ты. Ты ведь дома одна, да?              Воздух сгустился. Как перед грозой.              Вайолет сжала пальцы на дверной ручке. Заземление. Ощутить металл под пальцами, сделать что-то – закрыть дверь, ударить, позвать кого-то.              Но тело застыло в точке между «до» и «после».              Харгроув улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался в доме Байерсов.              — Ты вторая, — прошептал он, подходя еще ближе.              Голос теплый. Будто успокаивает.              — Первая не успела понять, что происходит.              Мир дрогнул.              Картер дернулась.              Билли успел раньше.              Одна рука – за горло. Не сдавливает, просто держит.              Вторая – как удар, но без злости. Пальцы выкручивают запястье.              Чистая механика. Хирургическая.              Мир поплыл. Пол ушел из-под ног. В висках стучало. Шум в ушах.              Свет – белый. Вспышка.              Его глаза – последние, что она видит.              И там ничего.              Ни желания.              Ни гнева.              Ни вины.              Просто – выполненная команда.       

***

                    Металлическая решетка опустилась с глухим лязгом.              Стив потянул за ручку, и роллет соскользнул вниз – словно занавес после плохого спектакля. Последний щелчок замка прозвучал почти как выдох.              Он постоял, глядя на витрину, за которой замирало все его «морское великолепие»: пустые рожки, полупустая витрина, нелепо одинокая тельняшка, забытая кем-то за стойкой.              — Нет, тут какая-то ошибка, — пробормотал Харрингтон, качнув головой.              Позади послышались шаги. Робин и Дастин уже вышли в галерею торгового центра, ждали у выхода, пока Стив закончит возиться. Он нехотя сделал шаг за ними, закинул руки за голову и огляделся.              Старкорт дремал: магазины с опущенными ставнями, эхо чужих шагов, редкий свет вывесок, мигающих, будто усталых. Пахло запыленным пластиком и чем-то сладким, застоявшимся.              — Все правильно, — отозвалась Бакли, размахивая шлемом, будто бейсбольным мячом.              — По-моему, это отличные новости, — бормотал Хендерсон, крутя в руках ремешок рюкзака.              — Что здесь отличного? — огрызнулся Харрингтон, шагая рядом, — Вот и побыли героями Америки. Это же полный бред.              — Нет, не бред. Это слишком конкретно. Очевидно, что это шифр, — Дастин говорил быстро, увлеченно, на ходу размахивая руками.              — В смысле шифр? — Стив насупился.              — Суперсекретный шпионский шифр, — не уступал Хендерсон, поднимая палец.              — Бред, — проворчал Харрингтон.              — Разве? — Робин обернулась к нему, шагнув чуть ближе.              — Ты в это веришь?              — Ради шутки представим, что это реально секретные русские переговоры. Они скажут: «Бомбу взрываем в полдень»? — ее голос был насмешливым, но в глазах мелькнул интерес.              — Именно, — пожал плечами Хендерсон.              — Я перевела точно. «Серебряный кот ест» – кто вообще так говорит? Если только не скрывает смысл, — добавила она, поправляя ремешок на плече.              Они приближались к выходу, шаги гулко отражались от стен. Стив снова посмотрел по сторонам – взгляд скользнул по пустым витринам, по выключенным неоновым вывескам, по пыльным стеклянным стендам.              Что-то в боковом зрении его дернуло. Тень. Цвет. Движение?              Лошадка.              Механическая. Стертая, облезлая, как старый трофей из чужого детства. Стояла у стены, где обычно ютились автоматы с жвачками и пыльные фантомы веселых каруселей.              Харрингтон замедлил шаг, глаза прищурились.              Подошел ближе.              На боку – выцветшая надпись: 25¢ за поездку.              И что-то в этом месте – запах железа, полусонное эхо – отозвалось в памяти.              Стив рефлекторно потянулся к карману. Шарил быстро, почти суетливо, будто монета вот-вот могла спасти жизнь.              — Ты что делаешь? — Робин приподняла бровь, заметив, как он свернул в сторону.              — Черт… — пробормотал Стив и резко повернулся, — У кого четвертак?              — А ты не великоват для этой качельки? — съязвила Бакли, подбегая к лошадке и бросая Харрингтону монету.       Он поймал. Почти уронил – подбросил на ладони, как мячик, перебросил в другую руку. Пальцы дрожали едва заметно.              Вставил в щель.              Монета застряла на долю секунды, скрежетнула. Харрингтон чертыхнулся, толкнул чуть сильнее – и, наконец, щелчок.       Кнопка. Нажатие.       Железо вздрогнуло, скрипнули ржавые шестеренки. И – музыка.              — Тебя подсадить, крошка Стиви? — Робин надула щеки и склонила голову к плечу.              Хендерсон прыснул.              — Да вы можете заткнуться и послушать? — Харрингтон прошипел сквозь зубы.       Старая, дерганая, простая до раздражения.              Но Стив застыл.       Мелодия, которая крутилась у него в голове все это время.Та самая, что звучала на записи. Та самая, которую он никак не мог вспомнить, откуда знает.       — Вот черт, — тихо выдохнул Дастин, — Музыка. Эта музыка.              Хендерсон резко остановился, ссутулившись, как будто от внезапной догадки его буквально пригнуло к земле. Он рванул молнию рюкзака, засунул внутрь руку и, не глядя, принялся шарить среди книг, батареек и обрывков бумаги.              — Где же… Черт… — пробормотал он, наконец вытаскивая диктофон.              Быстрым движением нажал кнопку. Лента прокрутилась, и из динамика посыпались знакомые ноты.              Они играли в унисон.              Музыка заполнила пустоту торгового центра, ее дерганые ноты эхом отдавались между стенами, будто пробираясь сквозь пыль и тени закрытых магазинов. Бакли замерла, машинально теребя ремешок сумки, взгляд ее метался между Харрингтоном и дребезжащим динамиком диктофона. Дастин задержал дыхание, пальцы сжали корпус устройства так, что костяшки побелели.              Стив чувствовал, как у него холодеет спина. Что-то внутри сжалось, сердце пропустило удар. Вот она. Эта мелодия. Она была здесь все это время, спрятанная в ржавых шестеренках старой игрушки. Внутри закипало осознание – медленное, но неотвратимое.       — Я не понимаю, — Робин сложила руки на груди.       Стив не ответил сразу. Смотрел на лошадку, будто та вдруг заговорила.              — Я слышал ее в сигнале. И все время пытался вспомнить, откуда. — он поднял глаза, — А она вот. Здесь. Все это время.              — Может, в России тоже есть такие лошадки? — Робин качнула головой, но уже без прежней уверенности.              — «Индиана Флаер»? Вряд ли, — Харрингтон всматривался в облезлый автомат, — Этот шифр. Он записан не в России.              Он обернулся к Робин и Дастину.              — Его записали здесь.              — Серьезно? Вот так просто? — Бакли потерла лицо.              — Не просто, — наконец-то за весь этот день в голове у Стива стало ясно, — Я не зря это запомнил.              — Значит, твоя тупая голова все же иногда работает, — усмехнулась Бакли.              Харрингтон посмотрел на нее.              — Иногда? — фыркнул, — Сейчас она спасла Америку.              — Или просто показала, что ты все еще помнишь музыку с детских автоматов.              Стив криво ухмыльнулся. Повернулся обратно к лошадке.              И на секунду позволил себе это почувствовать.              Гордость. Принадлежность.              Он не просто продавец мороженого.              Он – часть чего-то большего.              Но внутри все равно чего-то не хватало.              Не как боли. Не как потери.              А как пустого места рядом, которое раньше кто-то занимал – просто своим присутствием.              Стив знал, кого именно.              Но не произнес. Даже про себя.              Робин и Дастин уже выжидательно смотрели на него, ожидая следующего шага, шутки, плана – чего угодно.              Харрингтон глубоко вдохнул, сдвинул плечи, будто стряхнул с себя лишнее – и пошел дальше.       

***

                    Сначала пришел запах.              Сырой, густой, тянущийся. Он заползал в нос, в горло, оседал на небе – тяжелый, как плесень, разлитая по горячим трубам. В нем было что-то знакомое – медное, как кровь, и что-то абсолютно чужое – живое, но мертвое. Вайолет не открывала глаза. Не сразу. Голову словно обмотали ватой, мысли не формировались, но тело уже знало: она не в своей комнате, не в машине и точно не во сне.              Пол под ней оказался твердым, холодным и влажным. Камень, но не сухой. Картер лежала на боку, щекой на липком полу, одна нога была вывернута, правая рука затекла. Плечи ломило. Все тело ныло. В животе перекатывалось глухое напряжение, как после удара.               Она попробовала пошевелить пальцами – и ощутила липкую пыль, вперемешку с чем-то мягким, волокнистым, похожим на мох. Каждый вдох давался с трудом. Воздух был теплым, но при этом холодил изнутри. Он не наполнял легкие – он растекался по ним вязко, как дым.              Вайолет открыла глаза. Огляделась – бетонные стены, металлические балки, тусклый красный свет. Глаза зацепились за предмет у дальней стены – маленький браслет с цветными бусинами, покрытый слоем пыли и пятнами чего-то засохшего.              Сердце сжалось болезненно, тревожно. Она не знала, кому принадлежал этот браслет. Знала лишь одно: он здесь был не просто так. Кого-то уже приводили сюда раньше, до нее. Кто-то уже побывал в этом кошмаре.              Ты вторая. Первая не успела понять, что происходит.              Кто «Первая»? В голове бешено заметались вопросы, но ответов не было. Только липкий страх, подступающий к горлу.       Картер села рывком. Зубы сжались от боли в пояснице. Мир качнулся. В ушах глухо стучало. Она сглотнула – слюны почти не было. Колени в ссадинах. Ладони ободраны. Запястья в ссадинах, будто ее волокли. Она поднялась медленно, сначала на колени, упираясь руками в пол. Под ногтями – кровь и бетонная крошка. В груди что-то сжималось, собиралось в тугой, дрожащий ком.              Она обернулась.              Тишина.              Но не пустая.              Это была тишина, в которой что-то слушало. Внимательно, терпеливо. Где-то снизу нарастала ритмичная пульсация. Ее можно было не замечать, но стоило сосредоточиться – и она становилась явной. Ровный толчок, как сердцебиение. Чужой организм. Чужая жизнь.              Вайолет выдохнула резко, потрясла головой.              И тогда услышала шаг.              Один.              Потом еще.              Неспешные. Беззвучные. Они не приближались. Но и не отставали. Они были не звуками – чем-то другим. Чем-то, что заполняло пространство, давило на виски, вжимало в пол. Это ощущение пришло даже раньше, чем ее взгляд встретился с пустыми глазами Харгроува.       Ее мышцы натянулись, как перед прыжком. Он. Билли.              Но не тот, которого изредка видела в школе.              Не тот, что был в ноябре.              Не тот, что избил Харрингтона.              Этот был пустым. Как ингалятор, который все еще выдыхает, но уже не спасает.              Вспышки воспоминаний – его лицо в дверном проеме, улыбка, что скрывает недоговоренность. Его руки, которые держали. Как капкан. Как будто воздух за дверью тоже был частью этого.              Вайолет сглотнула. Ее дыхание стало тяжелым. Кажется, металл ввинчивался прямо в ее ребра. Сердце било не в груди, а в пальцах, в висках. Его шаги ломали пространство.              Билли не спешил.              Он не бежал.              Вайолет сделала шаг вбок. Пошатнулась. Опустилась на колени. Встала. Ноги подкашивались, но держали. Она рванула вперед, ладонь скользнула по трещине в стене. Рука горела от жара, от пота. Но она не остановилась. Не могла.              Беги.              Беги.              Беги.              Это не был звук шагов. Это был ее разум. Единственная команда, которая еще работала.              Беги, чтобы остаться живой.              Беги, чтобы не потерять себя.              Картер не оглядывалась. Не могла. Она знала: если посмотреть через плечо, ноги откажут. Все. Вайолет больше никогда не побежит. Потому что он уже здесь. Потому что он был везде.              Грудь сдавило. Зубы стиснулись. Боль жгла тело – под ногтями, в голове, в ступнях, что задевали острый металл. Все казалось желтым, пыльным. Как воспоминание, которому нельзя верить. Как момент, когда мир вдруг открывается, и ты понимаешь – он тебе не принадлежит.       Харгроув не отставал.              И тогда она почувствовала его.              Тело.              В воздухе. В дрожи пространства. В его внимании. Как будто Билли не просто был рядом – как будто он видел. Все. Везде.              Куда бежать? Где выход?              Вайолет больше не слышала даже собственных шагов. Только легкий свист – разорванные легкие, в которых не хватало воздуха. На всех.              И когда она развернулась, не видя стен, не понимая, куда ее ведет тело, он вспыхнул в свете.              Шаг за шагом. Он не двигался. Он просто был.              Его взгляд – не живой, не пустой. Нечто.              Картер задыхалась. Мир растворялся. Стены исчезали.              Но он оставался.              И все, что она могла – просто бежать.       

***

             Макс знал, что это случится.              Не потому что воздух изменился. Все было как раньше. И в этом была проблема. Потому что раньше он уже не справился. И все это – просто повтор. Круг. Замкнутый. Как тогда. И он знал: будет как тогда.              Бертон знал это чувство. Знал его с той ночи, когда сделал выбор. Когда оставил позади себя Холланд библиотеке. Когда не обернулся, слыша ее крики о помощи. Когда пошел за Другим.       Он не искал его – в этом не было смысла. Макс уже слышал его голос внутри. Ржавый, липкий, похожий на мысль, которая звучит раньше слов. Он чувствовал, как тот тянет за нити.              Коридор впереди был не прямой, а живой. Стены слегка подрагивали, будто отзывались на их шаги. В слабо светящихся разрывах между плитами пульсировала сеть, похожая на вены чего-то огромного. Макс не спрашивал.              Бертон знал, куда идет.              Тело знало раньше, чем разум.               Оно уже сжалось внутри, инстинктивно – как от запаха приближающейся бури. Запах металла и гнили царапал легкие с каждым вдохом. Его ладони были сухими, пальцы невольно дрожали. Мышцы напряглись, будто готовясь к прыжку, которого не будет.              Когда Макс вошел в ангар, все затихло. Не звук – сама суть. Свет висел, не падал. Пол под ногами – как кожа животного, которое еще дышит. Еще живо. Но ненадолго.              Он увидел ее сразу.              Вайолет.              Пыль на коже. Кровь на локтях. Футболка рваная. Вся сжалась, как перед прыжком – только бежать уже было некуда.       И все же она стояла.              Сердце сжалось так резко, что Бертон чуть не упал.       Не сон, не иллюзия. Настоящая. Живая.              Не просто подруга. Не просто «та, кто выносит мозг». Картер была его штормом. Единственным, кто заставлял его не зарываться в себе, не растворяться в безразличии. Когда она злилась – он держал. Когда он замыкался – она врывалась.       Вайолет дралась. Царапалась. Падала – и поднималась снова. Он видел, как она вцепилась в пол, как будто могла вырвать себя обратно в жизнь.              И с каждым ее движением Бертон вспоминал...              Как она щелкала перед его лицом, изображая челюсти. Как ворчала, что зеленые яблоки – кислый ад. Как злилась на весь мир, но потом звонила ему и спрашивала: "Ты все еще зол, или можно уже смотреть комедию?"              Он хотел закричать. Вырваться. Закрыть ее собой.              Но вместо этого стоял. Ненавидел. Все: это место, это тело, себя.       — Прости меня… — выдохнул Макс. Слово сорвалось как запоздалый выстрел – не в цель, а в пустоту. Он знал: уже ничего не изменить. Но не сказать – было бы предательством.              Мир вокруг вздрогнул, почти незаметно. Воздух стал тягучим, влажным, липким – будто выдохнули над ухом, но никто не стоял рядом. Пространство будто изменило масштаб: ангар сжался, стал ниже, уже, глуше. Все, что не было ею – исчезло. Осталась только она.              Картер сорвалась с места, как будто звук его голоса был сигналом. Не побежала – рванула. Вперед, вбок, наугад. Пятка скользит по бетону, локоть – в ржавую трубу, плечо – в воздух. Она падает, но встает. Поднимается с колен, толкается от стены, руки расцарапаны, дыхание рваное. Вайолет не зовет на помощь. Только дышит. Громко. Хрипло. Как человек, который тонет, но не хочет признавать.              Бертон стоял. Ничего не мог. Внутри все билось – горло, грудь, ладони, зубы. Но тело было пустое. Только глаза – жили. Только они ловили каждый ее жест, каждый выдох.              Из тени – шагнул Билли.              Он двигался спокойно. Мягко. Не как охотник – как проводник. Он знал, куда и зачем.              Когда Картер проскользнула мимо – он схватил. Одним движением. Правая рука – на живот. Левая – перехватила плечо.       Она вздрогнула всем телом, как от удара током.       И начала вырываться.              Колено пошло назад, в голень. Локоть – в бок. Вайолет ткнула плечом, вывернулась, согнула запястье, попыталась ударить ногой. Ладонь соскользнула в его лицо – ногти врезались в скулу. Харгроув не отшатнулся. Не вздрогнул.       Только крепче сомкнул руки.       Картер выгнулась. Снова. Дернулась. Вскрикнула – грудью, дыханием. Билли не держал ее как враг. Он держал ее как что-то, что должно быть передано.              И тогда – сверху, как будто из самого потолка – опустилось щупальце.              Сначала только шевеление воздуха. Потом тень. Потом плоть.Оно было мокрым, теплым, живым. Оно не нападало. Оно шло домой.              Вайолет заметила его.       Дернулась. Попробовала отвернуться.              Харгроув развернул ее голову обратно. Ладонью. Осторожно.       Как будто знал, что нужно.       Щупальце скользнуло по щеке. По губам.       И – вошло.              Бертон видел, как тело Картер вздрогнуло. Как пальцы на ее руках выгнулись, будто сломались.       Она упала. Билли отпустил.       Вайолет билась. Коленями по полу, спиной по воздуху, руками по себе. Пальцы в горло. Рвущие движения.       Макс слышал, как она захлебывается. Как будто что-то внутри ее распирает.              Щупальце дрожало. Входило глубже.       И вдруг – все затихло.              Картер выпрямилась. Медленно. Как будто вспоминала, как стоять.       Щупальце вытянулось изо рта и исчезло.       Слизь потянулась за ним – тонкой черной жилкой. Вайолет не моргнула.              Она стояла.       Руки – по швам.       Спина – прямая.       Глаза – открытые.       Но в них ничего не было.       Бертон знал, что она жива.       Но все, что было ею, ушло.              Билли отступил. Растворился в тени.              И тогда он заговорил.              — Ты ведь знал, что так будет, — голос скользнул в голову, как яд. Не в ухо. Внутрь, — Я говорил тебе: ты не умеешь отпускать. Ни ту… ни другую.              — Ты снова выбрал быть зрителем.       — Она падала, а ты…       — Ты просто стоял.       Бертон не мог отвернуться. Не мог не смотреть.       А Картер – шла. Ровно. Пусто.              — Вот она – нить.       — В нужном месте. В нужный момент.       — Потяни – и все сыпется.              Пауза.       Тяжелая. Давящая. Как воздух перед смертью.              — Я ведь обещал, — голос стал тише.       — Я преподам тебе урок.       — Не дверь. Не выход.       — Память.       — Потому что теперь все, что у тебя осталось – это ты сам.