Глава двадцать третья. Механизм.
31 марта 2025 г., 12:30
Примечания:
Доброго времени суток.
Приятного прочтения.
1 июля 1985 года.
Вайолет проснулась не от звука, не от движения – от того, что воздух стал слишком плотным. Он будто заполнил комнату изнутри, не давая ей никуда уйти. Не спертый, не душный – просто теплый, как кружка, забытого на подоконнике чая.
В груди ощущалась глухая тяжесть, как если бы она дышала всю ночь сквозь сложенную подушку. Спина тянула, простыня прилипла в одном месте, под коленями ныло от усталости. Тело было вялым, но не расслабленным – скорее, утонувшим в собственном тепле.
Картер открыла глаза. Свет за занавесками был рассеянный, жидкий, словно еще не собрался в утро. Ткань шевелилась от легкого сквозняка. Она вдохнула — в носу щекотал пыльный ветер. Дышать получалось только ртом.
Она села. Простыня нехотя оторвалась от кожи с сухим треском. Подушка под головой была мокрой с одного края. Волосы прилипли к шее, к вискам.
Вайолет провела рукой по лбу – кожа горячая, но пальцы уже начинали остывать. Горячо – не как при лихорадке, а как будто под кожей включен обогрев.
Майка липнет к животу, натянулась на ключицах. Она приподняла ее, рассеянно, не чтобы охладиться – просто проверить.
Кожа под рукой – ровная. Гладкие ребра, мягкий живот, чуть напряженные мышцы.
Ладонь скользнула выше – грудь, плечо, запястья. Потом ниже, под коленом.
Чисто.
Пальцы на секунду задержались, будто тело ожидало чего-то. Как если бы нужно было нащупать синяк, царапину, шрам.
Но ничего.
Движения машинальные, привычные – тело проверяет себя, пока разум еще окончательно не проснулся.
Все в порядке.
Но за глазами – пульсация. Тихая, как след от вспышки. Как если бы она слишком долго смотрела в нечто яркое, и теперь в голове медленно гасло эхо.
Картер встала.
Пол под ногами – прохладный, гладкий. Чуть шероховатый там, где доски расходятся.
Приятно.
В ванной не включался свет.
Кран заскрипел, когда она его повернула. Вода пошла рывками, с бульканьем и хрипами, будто просыпалась после долгого сна. Потом потекла ровно – устало, вяло, как будто без особого желания.
Вайолет подставила ладонь, выжидая. Вода не казалась ледяной, но это ложь – просто кожа еще хранила тепло. Она плеснула на лицо.
Капли сбежали по скулам, задержались на ключицах, будто размышляя, падать ли дальше, и медленно впитались в ткань майки, оставив на ней влажные, почти прозрачные следы.
Волосы слиплись, темными прядями прилипли к щекам и вискам. Некоторые залипли у подбородка, чуть дернулись, когда Картер пошевелилась.
Она посмотрела в зеркало.
Губы потрескались, были сухими, будто ветром выжженными.
Под глазами пролегли тени. Обычные. Или, может, чуть глубже, чем раньше.
Кожа казалась бледной, почти призрачной – особенно на висках, где под ней угадывались тонкие, синие жилки.
Вайолет открыла шкафчик. Достала расческу.
Зубцы зацепили влажные пряди, прошлись по ним без сопротивления, как по траве после дождя. Ни одного узла. Ни одного зацепа. Волосы поддались – смиренные, тяжелые.
Картер положила расческу на край раковины. Пальцами пригладила волосы к затылку – медленно, как будто заново вспоминала, как это делается.
С полки сняла полотенце – серое, шероховатое, с затертыми краями. Прижала его к лицу, не вытираясь, а просто замирая, будто в этом касании было что-то большее, чем просто движение.
Снова взглянула в зеркало.
Наклонила голову влево, затем вправо – оценивающе, без эмоций.
Провела пальцем по скуле – медленно, от щеки к подбородку.
Ногтем очертила линию бровей.
Кожа под пальцами казалась чужой. Холодной.
Внутри – пустота.
Ни одной мысли.
Ни одного вопроса.
Ничего не тянет назад.
Ничего не болит.
Только жара.
И странная легкость в теле.
Как будто спала слишком долго.
Как будто мышцы еще не решили – проснуться или нет.
Как будто что-то должно было остаться на коже.
Но не осталось.
***
Он сидел долго. Не по решению, не по необходимости, просто сидел, тело само застыло в этом положении, а мозгу не оставалось ничего, кроме как принять. Воздух вокруг почти не двигался. Не было гула, не было пульсации, не было даже мерзкой липкости, которая раньше сопровождала все здесь. Только тишина – не гробовая, нет. Тишина, как после пожара. Та, что остается, когда все уже выгорело. Глаза его были открыты, но Макс ничего не видел. Перед ним не было образов, только остаточное чувство тепла на ладонях, будто он совсем недавно держал чьи-то пальцы – живые, теплые, с пульсом – и отпустил. Не по воле. Просто потому, что удержать не смог. Бертон не сразу понял, когда пришло это осознание. Оно не ударило резко, не вспыхнуло – как-то просочилось, вползло в грудную клетку и устроилось там, как что-то живое. Она была наказанием. Не потому что сделала выбор, не потому что сдалась. А потому что он не смог. Макс держал ее в себе, слишком сильно, слишком долго. Не давал уйти. Не отпускал. Он не вспоминал ее лицо. Слишком опасно. Не повторял имя. Оно откололось от языка, как высохшая кожа, не больно, но окончательно. Все, что осталось – не картинки, не разговоры, не крик, не момент падения. Осталась только ткань. Вот это еле уловимое, вязкое ощущение от прикосновения, которое было когда-то, и которое почему-то держится сильнее всех слов. Макс думал, что отпустит. Что когда все закончится – когда она исчезнет, когда он окончательно поймет, что это была казнь, – то боль уйдет. Но она не ушла. Даже когда внутри уже ничего не осталось. Даже когда сам стал тенью. Вайолет не исчезала. Не как образ. А как инерция. Как остаточное движение маятника, который вроде уже не качается, но ты все еще ощущаешь в животе легкое покачивание. Бертон ничего не понимал. Ни что делать. Ни зачем. Ни как. Просто в какой-то момент ощутил: сидеть – больше невозможно. Не потому что нужно идти. Не потому что нашел выход. А потому что внутреннее напряжение стало тише, плотнее, и в этой тишине появилось направление. Не цель. Не смысл. Просто вектор. Макс поднялся медленно. Не вскакивая, не с усилием, а будто тело вспомнило, как это делается. И с ним поднялось то самое ощущение – не ее голос, не ее взгляд, а как она дышала, когда была зла. Как летали искры из глаз, стоило ему заикнуться, что «это» не их дело. Как щурилась, когда не верила. Это не было памятью. Это было пульсом. Бертон бы хотел сказать, что чувствует вину. Но чувства тоже куда-то ушли. Осталось только что-то внутри, невыразимое, бесформенное. Как пепел. Он не горячий. Он не колет. Он просто заполняет все. Макс не знал, куда идти. Он просто встал. Потому что внутри еще что-то двигалось. И это что-то – не принадлежало ему одному.***
Фальшивый куст колол в спину. Листья – пластик. Ветка – железный прут, обернутый зеленым целлофаном. Стив подозревал, что это «растение» задумывалось дизайнером Старкорта как «уютная зона» – теперь он был прикрытием. Штабом. Тайным бункером. Он сидел на корточках, полусогнувшись, пытаясь не выдать себя движением. Ноги затекли. Локоть упирался в бетонную кромку клумбы. В руке – бинокль, а за биноклем – шумная, переливающаяся, абсолютно равнодушная толпа. Харрингтон повернул бинокль чуть влево. Потом вправо. Люди шли мимо, не замечая их – пары с подносами, дети с мороженым, парни в футболках с логотипами. Никто не обращал внимания на то, что за фальшивым кустом кто-то скрывается, как в дешевом ситкоме. И, может быть, оно и к лучшему. — Что-нибудь видишь? — прошептал Дастин сбоку. — Да я даже толком не знаю, что я ищу, — отозвался Стив сквозь зубы. — Злых русских! — Хендерсон приподнялся на коленях, словно надеясь увидеть хоть что-то без оптики. — Да, именно. Но я не знаю, как злые русские выглядят. — Высокие. Блондины. Не улыбаются. — Ага. Харрингтон снова скользнул взглядом по толпе. В фокусе бинокля промелькнула семья: женщина в клетчатом платье, с высоко собранным хвостом – поправляла ремешок рюкзака мальчику лет семи, который пинал носком подошвы урну, скучая. Мужчина – круглолицый, в красной футболке с пятном кетчупа, откусывал хот-дог так, будто собирался съесть и бумажную салфетку. Сцена – как вырезка из рекламы Старкорта, только пропущенная через реализм субботнего пота. Дальше – компания подростков возле витрины «Comics & Co»: трое парней и девушка. Один в бейсболке задом наперед жестикулировал, видимо, пересказывал что-то особенно драматичное – вторые «Звездные войны»? Другая держала под мышкой стопку журналов, жуя жвачку с открытым ртом. Кто-то смеялся – громко, театрально. Стив повел бинокль чуть правее, выискивая что-то хоть отдаленно «русское». — Еще ищи наушники, камуфляж, походные сумки. — Понял, походные сумки … — пробормотал Харрингтон и сосредоточился на деталях. Он заметил двух мужчин у фонтана – вежливо дистанцированы от общего потока. Оба в серых рубашках с закатанными рукавами, у одного – портфель, у второго – пластиковый стакан с кофе. Один что-то говорил, второй слушал, почти не моргая. Челюсть поджата. В глазах – ни искры. Харрингтон чуть прищурился. Подозрительно нормальные. Но вдруг в объективе мелькнула знакомая фигура. Стив дернулся. Парень в выцветшей джинсовке – сутулый, щуплый, с черными патлами, будто укладывался головой об подушку. Рядом – девушка в яркой футболке с логотипом MTV и выцветших шортах, волосы стянуты в неряшливый хвост, на ногах – сандалии через носки. — Да ты издеваешься. — Что? — Дастин подался вперед. Харрингтон не отрывал взгляд от Марка. Тот что-то говорил, ухмылялся, переступая с ноги на ногу, а Анна наклонилась ближе, будто вслушиваясь в каждое слово. — Анна Джакоби болтает, с этим наркоманом, Марком Левински. Он снова посмотрел в бинокль: Марк заложил руки в карманы, широко ухмылялся, кивая на что-то в руке Анны. Джакоби хихикала, склонив голову вбок, как будто только что услышала шутку, которую ей очень хотелось услышать. Она поправила лямку майки, будто невзначай, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Флирт в лучших его проявлениях. — О господи, боже, куда подевались стандарты? Этот Левински не вставал со скамьи запасных уже год! — Ты худший шпион в истории, — хрипло прокомментировал Хендерсон, вырывая у него бинокль, — Ты в курсе? Стив проморгался, утирая глаза. — Не понимаю, чего ты вообще судишь других, когда у тебя у самого в жизни полный кошмар. — Спасибо за напоминание, Хендерсон, — отозвался Харрингтон, откидываясь чуть назад и разминая затекшие плечи. Дастин оторвался от бинокля, почесал переносицу и вдруг бросил негромко, почти между делом: — Слушай… а вчера… что вообще было? Стив сразу напрягся. Голова чуть дернулась, как у человека, которому только что ткнули в больное место. — Ты терпел целых двенадцать часов, чтобы снова об этом заговорить, — буркнул он, не отрывая взгляда от толпы. — Ну… вы хотя бы раньше ругались, — сказал Хендерсон, не отрываясь от бинокля. Харрингтон поднял бровь. — Мы, по-твоему, обязаны устраивать шоу? — Не обязаны, — хмыкнул Дастин, — Просто… раньше было хоть какое-то взаимодействие. Ты язвил, Вайолет закатывала глаза, ты психовал, она уходила. А теперь – ничего. — А ты, я смотрю, все это время вел хронику наших отношений? — Ну извините, что интересуюсь жизнью друзей. Стив скосил на него взгляд, но не повернулся. — Ты ждал подходящего момента, да? — Ага. Думал, может, когда мы по уши в слежке за русскими, ты будешь более сговорчивый. Харрингтон фыркнул. — Прямо стратегия. Почти впечатлен. — Так что случилось? — Ничего, — слишком быстро ответил он. — Не похоже. Стив не ответил. Просто снова уставился куда-то поверх толпы, будто надеялся, что из дверей обувного выйдет кто-то с бейджиком КГБ. — Пока меня не было, вы вообще разговаривали? — спросил Хендерсон, не поворачиваясь. — А ты статистику ведешь? — отозвался Харрингтон. — Что случилось? — Ничего. — Стив. — Я сказал – ничего. — Но ведь что-то произошло. — Хендерсон, — Стив посмотрел на него, не мигая, — Может ты просто пойдешь и спросишь обо всем у своей подруги? — Чего? — Дастин повернулся, прищурился, — Это сейчас было очень по-взрослому. Харрингтон молчал. Сжал губы. — И я хотел, — продолжил Хендерсон, — Но ее дома не было. — Поэтому донимаешь меня? — спросил Стив. Голос – глухой, ровный, слишком ровный. — А кого же еще? — пожал плечами Дастин. Харрингтон молчал. Щека дернулась. Он уставился в какую-то витрину – туда, где ничего не происходило. Просто, чтобы не смотреть вбок. — Я просто не понимаю, — не унимался Хендерсон, — Раньше вы хотя бы вели себя как придурки. А теперь вообще ничего. Он это сказал просто. Без нажима. Но Стив вздрогнул. Незаметно – но точно. Харрингтон шумно выдохнул. — Может, и к лучшему, — бросил он, — Тишина – лучше, чем постоянная каша. — Ты как Хан, который заморозился в карбоните. Только сам себя туда запихал – и теперь сидишь, типа тебе пофиг. А на самом деле все слышишь. Стив повернул голову. Не резко. Но глаза – как ножи. — Ты закончил? — Да. Но... — Дастин помолчал, — Просто не делай вид, что тебе все равно. Если не все равно. Мгновенная тишина. Харрингтон застыл. Словно по позвоночнику прошел ток. Он моргнул. Резко, дважды. — Это я даю тебе советы, Хендерсон. — Стив... — Всегда. Так ты заполучил свою Сьюзи, которая горячее, чем Фиби Кейтс, — он закатил глаза и тяжело выдохнул через нос, — Ох уж, эта Сьюзи. Но давай с тобой подумаем, как именно ты заполучил такую красивую девушку? Харрингтон медленно склонил голову набок, поднеся палец к подбородку и несколько раз нетерпеливо постучав. Брови дернулись, а пальцы сжались в кулак прежде, чем он снова расслабил руку, не сдерживая желание закатить еще одну тираду. — Точно. После моих советов. Потому что так это работает, Хендерсон. Я тебе советую. А ты следуешь. А не наоборот, понял, микромозг? Дастин собирался что-то парировать – возможно, снова назвать Стива «королем павлинов» или «капитаном тщеславия» – но замер. Бинокль еще не был у его глаз. Он просто смотрел поверх кустов, прищурившись. Чуть наклонился вбок. — Подожди… — пробормотал он. Харрингтон, уже готовый продолжить тираду, остановился. — Что еще? — Вижу цель, — Хендерсон резким движением поднес бинокль и замолчал. Мир вокруг продолжал гудеть. Писк кассовых аппаратов. Жареный запах картошки. Музыка с прилавка «Orange Julius». А Дастин сидел тихо, напряженно, даже моргать перестал. — Где? — наконец спросил Стив, вырывая оптику из рук Дастина. — Десять часов. «Товары Сэма». Понадобилось пару секунд – поток людей рябил в линзах, мешались спины, дети, светлые футболки – но потом он увидел его. Мужчина. Черный спортивный костюм. Высокая фигура, прямые плечи. Волосы длинные, светлые, зачес назад. Лицо скрыто очками. В руке – вещмешок. — Черт. Походная сумка, — прошипел Харрингтон, чуть привстав, чтобы рассмотреть мужчину лучше. — Я же говорил! — прошипел в ответ Хендерсон, уже ползком выскальзывая из-за куста, — Это он! Настоящий агент! Человек в спортивном костюме двинулся вдоль фудкорта, направляясь к эскалатору. Он шел спокойно, как человек, у которого есть четкая цель. И походка у него была соответствующая – уверенная, прямая, с таким выражением лица, как будто он давно все просчитал. — Он поднимается! — Дастин нырнул в сторону эскалатора, на бегу пряча бинокль за пазуху, — Быстрее! — Господи, — Стив встал с приглушенным стоном, выпрямляясь и растирая затекшие ноги, — Мы как два идиота в домашней версии «Маппет-шоу». — Лучше быть идиотом, чем тем, кто пропустил начало новой холодной войны, — отрезал Хендерсон и нырнул в толпу, бросившись к эскалатору. Подъем тянулся вечность. Харрингтон чувствовал, как пот выступает на спине – то ли от жары, то ли от абсурдности. Мужчина был в двух поворотах от них, но сохранял одно и то же направление. Не оборачивался. Не замедлялся. Когда «шпион» добрался до этажа выше, они вынырнули из толпы почти синхронно, стараясь держать дистанцию. Потенциальный «русский» прошел мимо пары с попкорном, миновал витрину с кроссовками и свернул за колонну. — Давай, пошли, — скомандовал Стив, как только они ступили на верхний ярус, — Держи дистанцию, но не отставай. Они влились в поток. Харингтон – напролом. Как танк. Он пихнул локтем женщину с гигантским пакетом из магазина косметики, потом – какого-то подростка с комбо-набором из фудкорта. Под конец – крепкого парня в майке, который не успел увернуться. — Кретин! Смотри куда прешь. «Русский» обернулся. — Черт, — выдохнул Харрингтон. В долю секунды он метнулся в сторону ближайшего декоративного куста, влетев туда с такой скоростью, что ветки затрещали. А Дастин... Дастин среагировал по-своему. Он резко шагнул в сторону и направился к ближайшей телефонной будке. Рывком схватил трубку, повернул корпус к подозреваемому и с самым серьезным видом начал говорить: — Да-да, мам, я взял молоко. Да, и хлопья. Нет, не забыл. Все записал. Да, я сейчас как раз в Старкорте. Что? Да-да, хорошо. Хендерсон делал паузы, качал головой, приподнимал бровь. Облокотился на стеклянную перегородку с видом абсолютно обыденного подростка, который просто переживает разговор с матерью, а не участвует в наблюдении за потенциальным русским агентом. Мужчина замер ненадолго, словно прислушиваясь. Потом чуть кивнул – самому себе или кому-то за спиной – и пошел дальше, все тем же размеренным шагом. Стив вынырнул из кустов с тихим шорохом, хлопнул Дастина по плечу. — Хорошо сработал, шпионище. Давай за ним, пока не упустили. Хендерсон кивнул, все еще держась образа обычного мальчика после «разговора с мамой». Они снова двинулись следом, лавируя среди людей, стараясь держаться чуть в стороне, но не терять цель из виду. Мужчина шел четко, уверенно. Ни одной остановки. Миновал флагманский прилавок с мороженым, свернул налево, пересек зону с зеркальным полом – и подошел к стеклянным дверям. Без колебаний толкнул створку и вошел внутрь. Харрингтон замедлил шаг. — Нет… — выдохнул Стив. Харрингтон бросил взгляд на табличку над входом – и внутренне сжался. «Джаз-аэробика». Зал был залит мягким светом. Зеркала на стенах. Женщины в легинсах подтягивали волосы в хвосты. Кто-то разминал плечи. Кто-то смеялся. Все мирно, без тени шпионского сговора. В центре зала мужчина поставил сумку, снял очки и включил музыку. Под бодрый ритм тот начал разминку. Классическая аэробика: руки вверх, поворот корпуса, мах ногой. В зеркале отразилась его широкая улыбка и чрезмерно ритмичные бедра. Мужчина хлопнул в ладоши и скомандовал бодро, с ярко выраженным американским акцентом: — Окей, дамы, начинаем с дыхания! Вдох – выдох! Вдох… и корпус вперед! — Что? — Дастин заглянул через его плечо, — Это… — Это фитнес. Это, черт возьми, аэробика. Хендерсон вгляделся. «Шпион», которого они выслеживали, уже шагал вперед-назад, энергично двигая руками и считая: — Раз-два-три-четыре! Вдох! Еще раз! — Это не может быть правдой, — пробормотал Дастин, — Это отвлекающий маневр. У него под ковриком пульт. Или люк. Или… хотя бы диктофон! Харрингтон бросил на него взгляд, полный мучительной обреченности. — Мы следили за преподавателем танцев, Хендерсон. — Может, он передает сигнал через музыку? — Хендерсон… — Или планирует заговор! — Хендерсон. — Или... — Он в обтягивающих шортах, ведущий класс для домохозяек! Секунда тишины. — Ну, — пробормотал Дастин, почесав шею, — Все равно подозрительный. Уж слишком он… растянутый. — Знаешь что? В следующий раз ты выслеживаешь, а я работаю и наслаждаюсь возгласами детей. — Ты в восторге от приключений, не ври, — проворчал Хендерсон, догоняя его, — И вообще, не забывай, кто спас твой зад от демопсов. — Ага. И кто притащил меня сюда ради кардио-агента. Они удалялись от двери под бодрые выкрики фитнес-инструктора, а за их спинами кто-то с энтузиазмом хлопал в ладоши под ритм. Стив вздохнул и пробормотал: — От этого теперь не отмоешься. Дастин пожал плечами. — А может и не надо?***
Дверь магазина отскочила от упора с мягким стуком. С улицы втянуло тонкий поток воздуха – влажного, прохладного, с запахом близкой грозы. Пыль на асфальте еще не смылась, но небо было тусклым, выцветшим, как старая ткань. Ветер двигал вывеску, раз за разом царапая ею по стеклу. Вайолет стояла у холодильника, поправляя стеклянные бутылки с молоком. Пальцы двигались слаженно: одна рука тянулась вглубь, другая выдвигала ближнюю банку. Кондиционер работал ровно, не щелкая. В магазине было прохладно до зябкости – у некоторых полок ощущался сквозняк. Возле витрины с охлажденными продуктами стекло запотело. На ней была тонкая хлопковая рубашка. Рукава подвернуты до локтя, ворот слегка расстегнут. Пальцы – сухие, кожа – чуть прохладнее обычного. На лице – ни румянца, ни эмоции. Ничего. — Вайолет, — позвал Мистер Мелвальд из-за стеллажей, — Ты кондиционер сегодня утром крутила? Она подняла глаза. Кивнула один раз. — На полную? Еще один кивок. Вернулась к бутылке. Поставила в ряд. Проверила ценник. Подтянула боковую этикетку. — Сегодня не жарко, — сказал он, подходя ближе, — Я ж думал, наоборот, прикрутить. Она не ответила. Мимо прошла женщина с зонтом в руках, натянутым шарфом на плечах. Улыбнулась в сторону Картер – вежливо, почти извиняясь. — У вас тут как в холодильнике, честное слово. Даже на улице теплее. Вайолет не обернулась. Женщина уже уходила, когда зашла следующая пара. Парень в шортах и короткой футболке, поежился на входе, провел руками по рукавам. — Мерзнешь? — спросила девушка. — Ага, как в морге, — пробормотал он, открывая холодильник с напитками. За прилавком Картер отметила в блокноте позицию, взяла сканер, считала штрих-код, протерла поверхность кассы сухой тряпкой. Все – точно, без пауз. Когда Мистер Мелвальд подошел ближе, задержался рядом, она не посмотрела. — Ты себя нормально чувствуешь? — спросил он. Она кивнула. — Не холодно? Пауза. — Нет, — сказала Вайолет, — Мистер Мельвад, а где Джойс? — Отпросилась на пару дней. Картер кивнула и пошла к холодильнику. Проверила сроки на пачке сыра. Поставила другую вперед. Ладонь на стекле– тонкой линией. Пальцы – длинные, бесцветные, почти без тепла. Она закрыла холодильник. Повернулась к стойке. Проверила список поставки. Провела пальцем по строчке. Стерла ошибку ластиком. Скользнула вглубь магазина. Прошла мимо трех посетителей, не встретившись взглядом ни с одним. — Извините, а можно потеплее? — спросила женщина в темно-синем платье, — Просто у вас тут… как в морозильнике. У меня аж пальцы зябнут. Вайолет кивнула ей – так, как кивают в ответ, когда не услышали, но хотят быть вежливыми. Открыла заднюю дверь. Проверила температуру на маленьком дисплее у стены. Повернула регулятор – вправо. Потом обратно – чуть дальше, чем было. Дональд вышел из кладовки. Смотрел на нее пару секунд. — Ты точно в порядке? Картер ничего не ответила. Не потому что не хотела. Просто времени на ответ не нашлось. Следующее движение уже началось: сканер – чек – выдвижной ящик – звон монет – «спасибо» – поворот головы – шаг влево – ручка на полке – бутылка – дата – выдох – повтор. Под стеклом ее ладонь оставила отпечаток. Через минуту он исчез. Но только для тех, кто не смотрел.***
Библиотека вползала в реальность через ощущения: сперва – тепло лакированного дерева, потом скрип пола, затем – шорох страниц, не перелистываемых, но живых. Все здесь было искажено, как будто кто-то пытался вспомнить помещение по схеме: полки стали выше, чем были, свет – блеклым, неоткуда, книги – распухшими, с выгнутыми корешками, словно страницы набухли от боли. И все-таки Макс узнал это место с первого взгляда. Он знал его ногами, знал спиной, знал той частью себя, которая давно научилась зажиматься в ожидании. Он прошел вдоль центрального прохода, шаги глохли в воздухе. Пыль не поднималась – будто даже она боялась здесь двигаться. Впереди, за третьим стеллажом, Бертон увидел кокон. Он был сплетен из извивающихся лиан, склизких и темных, будто пропитанных гнилью. Волокна сплетались так плотно, что казалось, они дышат, а между ними поблескивала густая, маслянистая влага. Внутри – тело. Женское. Небольшое. Плечи прижаты. Колени подтянуты. Лицо видно не сразу, но потом – медленно, мучительно – проступает черта за чертой. Он не хотел узнавать. Но узнал. Барбара Холланд. И вот тогда – не звук, не вспышка – просто дрожь, медленная, как пульс, соединила его с тем, что было здесь давно. Здесь же. В этой же библиотеке. Только тогда она еще не была местом памяти. Тогда она была единственным убежищем. Макс не вспомнил – он вернулся. Полки были те же, только чище. Воздух – застывший, тяжелый, пропитанный затхлым запахом сырости. Тьма окутывала пространство, и лишь редкие блики скользили по гладким поверхностям, будто преломленные где-то далеко, за границей видимости. Они сидели у стены между двумя стеллажами. Он – сжав колени, локти на бедрах, смотрел в пол. Она – ближе к углу, почти касаясь его плеча. Слишком близко. Слишком тепло. Барбара дышала шумно, постоянно поправляла очки, дергала рукав свитера, как будто пыталась стереть с себя панику. Макс тогда ненавидел все. Тишину, стены, эту липкую тяжесть, свой собственный пот и ее дыхание рядом. Он не понимал, зачем она осталась с ним, почему не убежала, не исчезла, не растворилась. Он никогда особенно не любил ее – считал ее лишней, тихой, с чужими взглядами и вечной натянутостью. А теперь Холланд была его обузой. Живым напоминанием, что он тоже здесь. И не один. — Если… если мы закроем уши, — прошептала она однажды, — все исчезнет? Бертон не ответил. Холланд усмехнулась, глухо, устало. — Представим, что это просто сон. Мы проснулись здесь, потому что заснули в библиотеке. — Угу. — Ты прятался раньше? Макс не смотрел на нее. Смотрел на свои руки. Ногти были обломаны. Пальцы в пыли. — В детстве, — пробормотал он, — Иногда. — Я тоже. В шкафу. Когда родители ругались. Я сидела и считала до тридцати. Потом выходила и делала вид, что все хорошо. Он не знал, как давно они молчали, но воздух в библиотеке успел измениться. Сначала почти незаметно – легкий холод скользнул по полу, тонкой полоской, как вода из-под двери. Потом – тяжесть в груди, не как страх, а как будто вдох стал длиннее, а выдох – короче. Тени, и без того неестественные, будто начали поворачиваться – не к ним, а в них. Книги молчали, но от этого их было слышно громче. Макс почувствовал, как пальцы невольно сомкнулись в кулаки, как будто тело само решило напрячься первым. Он поднял голову, и в этот момент все замерло – не в тишине, а в ожидании. Пространство стало ощущаться не как убежище, а как чей-то взгляд – внимательный, холодный, тот, который не отводят, даже если ты просишь. Барбара чуть подалась ближе, будто искала хоть какую-то защиту, и он почувствовал ее плечо, едва касающееся его рукава. А потом они услышали его шаги. Не громкие. Даже не весомые. Просто неизбежные. Как будто кто-то шел не по полу, а по сознанию. Шаг – и у тебя немеют пальцы. Шаг – и ты забываешь, зачем моргать. Шаг – и все внутри замолкает. Он появился из-за дальнего ряда, медленно, спокойно, как будто у него не было причин торопиться. Тело его – вытянутое, будто построенное из сухожилий и ветра. Кожа – как серая кора, глаза – не пылали, но видели все. За ним, почти беззвучно, шел монстр, тот самый, что затащил его сюда – огромный, тяжелый, но будто сдерживаемый невидимым поводком. Его рот-лепесток был полуоткрыт, капли чего-то вязкого свисали с краев, но он не двигался. Просто наблюдал. Как наблюдают хищники перед тем, как напасть. Другой остановился в нескольких шагах. Ни угрозы. Ни злобы. Только ровная заинтересованность, будто он действительно не знал, чем все закончится. — Вот оно, — сказал он негромко, будто продолжал чей-то старый разговор, — Середина истории. Где все уже случилось, но еще не названо. Где выбор не кажется выбором, пока ты не сделаешь шаг. Он повернулся к ним. Не резко. Не по-хищному. Просто – повернулся. — Скажите мне, — проговорил он, глядя сначала на Холланд, потом на Бертона, — Если все, что у вас осталось – это жизнь, но в ней нет выхода, вы все еще хотите ее сохранить? Барбара не сразу поняла, кому был адресован вопрос. Она сглотнула, привстала чуть выше, как будто пыталась спрятаться в собственном теле. — Это… что значит?.. — ее голос дрожал, — Кто ты?... Почему мы? — Потому что это вы, — сказал он, — Потому что вы остались. Потому что никто не отменял цену за тишину. Потому что иногда… чтобы услышать себя – нужно сначала потерять другого. Другой шагнул ближе. Чудовище за ним. — Один из вас уйдет. Один – останется. Без условий. Без повторов. Он не уточнил, что значит «уйдет». Это и так было ясно. — Выбирайте. Холланд вскрикнула: — Нет! Нет, подожди, ты не можешь просто… — Но я могу, — спокойно ответил он, — Все, что происходит здесь – возможно. Вопрос лишь в том, кто примет. Она сорвалась на речь. На суетливые фразы. На попытки договориться, найти смысл, найти лазейку, торговаться, как будто имели значение слова. Макс слушал ее, не моргая. Он будто нутром чуял, как мало здесь значат уговоры. Он молчал долго. Не потому что не было слов. А потому что уже знал. Он хотел жить. Бертон чувствовал, как в груди медленно сжимается что-то тяжелое, знакомое – то самое, что всегда появляется перед тем, как ты совершаешь что-то, чего не можешь забыть. Он посмотрел на Барбару. Она плакала, но даже в ее слезах была надежда – как будто если Макс просто не скажет, все рассосется. А он не сказал. Бертон подумал. И Другой это услышал. Он повернулся к нему. Медленно, как будто уже знал, но хотел, чтобы Макс сам это понял. — Ты, — произнес он, — Или она. Бертон сжал челюсти. Закрыл глаза. Сделал вдох. Если есть хоть один шанс… хоть самый ничтожный… что я увижу маму. Что я дойду до Вайолет. Что я просто буду снова… Он открыл глаза. И кивнул. Один раз. Почти незаметно. Другой улыбнулся. Не злорадно. Просто как кто-то, кто поставил точку. — Тогда иди. Макс встал. Механически. Медленно. Он даже не почувствовал, боли в ноге. Он не обернулся. Не мог. Шел вдоль полок, как по коридору между жизнями. Позади – Барбара. Крик. Не имя. Не просьба. Просто звук, разрывающий все, что ты хочешь оставить. Он не ускорился. Не дрогнул. Но в груди – стало липко. Стыд не бил. Он просто осел. В шею. В плечи. В позвоночник. Он не был чудовищем. Он был тем, кто выбрал себя. Потому что иначе бы не было шанса. А Бертон – хотел этот шанс. Больше, чем быть хорошим. Макс вынырнул из воспоминания так же, как нырнул в него – без вспышки, без вздоха, просто в какой-то момент понял, что снова стоит в настоящем. Все еще в той же библиотеке, среди все тех же полок, под все тем же вязким светом, но теперь – один. Кокон Барбары по-прежнему висел в стене, покрытый пленкой, похожей на высохшее горе. Лицо внутри не двигалось. Глаза были закрыты. Все кончено. Он не плакал. Плакать – значило бы еще верить, что можно освободиться. А у него внутри – не было больше сопротивления. Только осадок. Только тишина. Бертон стоял в этой пустоте, среди пыльных книг и распухших страниц, и впервые не чувствовал себя частью чего-то плохого – а частью чего-то точного. Как будто был винтом, который подошел к отверстию. Как будто кто-то выточил его заранее, и все, что он делал – просто становился на место. Барбара. Вайолет. Два раза. Две жизни. Две точки. Один и тот же выбор. Сначала ты просто хочешь жить. Потом – ты находишь оправдание. А потом – уже не можешь понять, где начинается чужая боль, а где заканчивается твоя выгода. Макс шагнул вперед. Потом еще. Что-то внутри него сдвинулось – не взрывом, а глухим, медленным толчком, как если бы тяжелый маятник, наконец, раскачался в полную силу. Он поднял руку и смахнул ближайшую стопку книг. Страницы разлетелись, шелестя, как крылья потревоженных насекомых. Томик в кожаном переплете с глухим стуком ударился о пол. Ему было все равно. Бертон развернулся и с силой толкнул стеллаж. Дерево застонало, качнулось, прежде чем рухнуть вперед, унося за собой десятки книг. Гулкий треск, звук рвущейся бумаги, облако пыли. Макс отступил, хватая ртом воздух, и пнул ближайший фолиант, отправляя его в темноту. Сначала – хаотично. Потом – с яростью. А потом – уже с каким-то мрачным рвением. Он не просто крушил библиотеку. Он выкорчевывал ее. Выжигал. Вырывал, как больной зуб. Книги летели на пол, в стены, распахивались, теряя страницы. Один из стеллажей не выдержал и рухнул, потянув за собой следующий. Отовсюду сыпалась бумага, воздух наполнился сухим, удушающим запахом старости. Бертон шел дальше. Он поднимал книги и рвал их пополам. Метал в темноту. Драл корешки, оставляя от них тонкие, дрожащие нити. Он сбивал с полок все, что стояло слишком ровно, и переворачивал то, что еще держалось. Треск. Хруст. Глухие удары. Эхо гуляло по залу, и, возможно, кто-то, где-то, в другом конце библиотеки, уже услышал это. Ему было все равно. Пыль оседала ему на кожу, на волосы. В глазах резало. В груди колотилось тяжелое, липкое дыхание. Руки дрожали, но он не останавливался. Где-то среди разорванных страниц что-то тихо скрипнуло. Макс замер. Повернулся. В глубине, там, где стены уходили в темноту, кокон все еще висел в стене. Он все еще был там. Все еще висел в стене, оплетенный скользкими, извивающимися лианами. Барбара внутри не двигалась. Бертон смотрел на нее долго. Слишком долго. А потом, не отводя взгляда, сделал еще шаг – и толкнул следующий стеллаж. Грохот. Взрыв пыли. Полки падали одна за другой, раздавливая под собой книги, рассыпая их по полу бесформенной грудой. Библиотека рушилась, но Максу было мало. Он подхватил ближайшую книгу, взмахнул ею – и со всей силы швырнул в стену. Затем еще одну. И еще. Чернила растекались по рваным страницам, оставляя кляксы, похожие на запекшуюся кровь. Дерево скрипело, словно протестовало. А Макс продолжал. Он поднес руки к кокону и сжал пальцы на влажных, холодных лианах. Они поддавались слипшимися волокнами, будто пытались удержаться. Бертон дернул сильнее. Лианы треснули, и по его ладоням растеклась густая, маслянистая влага. Еще одно усилие – и кокон содрогнулся. Холланд оставалась неподвижной. Макс дышал тяжело. Грудь вздымалась. Он стиснул зубы, размахнулся – и со всей силы вонзил кулак в оболочку. Склизкая масса разошлась под его пальцами, и тьма внутри кокона осталась мертвой. Ничего не изменилось. Ничего не шевельнулось. Он понимал, что никогда не отказывался от механизма. Он позволил ему работать. В первый раз – молча. Во второй – с виной. Но все равно – позволил.***
Крыша Старкорта скрипела под натиском дождя. Он лил, как из ведра – тяжелый, непрекращающийся, с шумом разбивался о металл, стекал струями с краев. Воздух был сырой, липкий, пронизывающий. Каждое движение оставляло за собой мокрый след, будто все вокруг – вода, даже бетон. Стив ссутулился у парапета, прижавшись к холодному, шероховатому бортику. Куртка промокла насквозь, ткань прилипала к спине, манжеты хлюпали от влаги. Он чувствовал, как вода забирается под воротник, скатывается по лопаткам. В кроссовках чавкало. Дождь лез в лицо, и приходилось то и дело откидывать мокрые волосы со лба. Слева от него, чуть ближе к углу, вытянулся Дастин. Тот прижимался к ограждению, как будто это могло защитить от всего – от ветра, от дождя, от тех, кто бродил внизу. У него в руках был бинокль – их трофей, гордость, единственная возможность разглядеть, что происходит под крышей. Рядом, согнувшись, сидела Робин – сырая, замерзшая, злая, с прядями мокрых волос, прилипших ко лбу. Харрингтон прищурился, пытаясь разглядеть, что происходит у зоны разгрузки. Там было слишком много движения для этого времени суток. Фары рассекали темноту, мокрый асфальт блестел под светом. Возле заднего входа суетились фигуры. Но не обычные грузчики – двое в форме, чужой для Старкорта. Слишком собранные, слишком синхронные. Один из них держал оружие – автомат, слабо поблескивающий под фонарем. Не наготове, но и не спрятан – как вызов. — Высматривайте «Имперскую Панду» и «Обувь Кауфман», — перекрикивая дождь, бросила Бакли, ее голос терялся в шуме капель, барабанящих по жестянке. — У мужика, который свистит. Десять часов, — пробормотал Хендерсон, не отрываясь. Стив вытер тыльной стороной ладони воду с лица и вновь посмотрел вниз. — Что там, как думаете? — Пушки. Бомбы, — ответил Дастин, не меняя позиции. — Химическое оружие? — Робин склонилась ближе, брови сдвинуты. — Что бы там ни было – вооружены они мощно, — подытожил Хендерсон. Харрингтон фыркнул и вытер лицо. — Отлично. Просто класс. Двери склада со скрежетом открылись, и внутрь вкатилась тележка с коробками. — Эй!— встрепенулась Бакли, — Что там такое? — Еще куча коробок, — пробормотал Дастин, не отрываясь от наблюдения. — Дай посмотрю, — Стив протянул руку к биноклю. — Нет! Я не закончил! — Дай глянуть! — прошипел Харрингтон и потянул. Они дернули одновременно. Мокрые ладони соскальзывали, запястья напряглись. Хендерсон уперся коленом в крышу, пытаясь прижать бинокль к груди, но Стив был выше и сильнее. Он тянул на себя, сквозь сжатые зубы, бормоча: — Хендерсон, отдай. По-хорошему. ТЦК! Металл. Глухой и четкий. Бинокль соскользнул и ударился об железный бортик с таким звуком, что даже дождь на секунду показался тише. Они замерли. Харрингтон все еще держал одну сторону, Дастин – другую, а между ними – это предательское эхо, прокатившееся по крыше, как вызов судьбе. — Ложись! — дернулась к полу Робин, и все в одно движение вжались в холодную, промокшую поверхность. Стив упал боком, локтем в лужу. Рядом рухнул Хендерсон, почти навалившись на него. Все внутри сжалось от удара, от сырости, от звука, который был слишком громким для такой ситуации. И вдруг – рука. Дастин в панике вцепился в Харрингтон, сжал запястье, как будто от этого зависела их безопасность. Стив уставился на него. Бровь поднялась. — Ого. А где же твоя героическая храбрость, о, повелитель демопсов? — Заткнись, — отозвался Дастин, не разжимая хватки, — Это тактически. — Ага. Тактически схватить меня за руку, как девчонка на страшной горке? — Робин сказала, «ложись»! Я просто... — ...решил умереть в обнимку? — Замолчите, оба, — процедила Бакли сквозь зубы, — Вы сейчас подадите себя с гарниром из идиотизма. — Ты тоже это слышала? — спросил Стив, отползая чуть вбок. — Да. И знаешь, что я еще слышу? Что вы дебилы, — она уже тянула их обоих за рукава, — Пошли отсюда, пока никто не подумал, что нас надо вызывать через громкоговоритель. Они спускались быстро, почти бегом – служебная лестница уходила вниз узко и круто. Металлические ступени скользили под подошвами, перила были мокрые, воздух отдавал пылью, плесенью и чем-то машинным. Дождь все еще барабанил по крыше – сверху, позади, как шумный враг, которого они едва успели обмануть. Когда они снова оказались под навесом служебного выхода, Харрингтон, тяжело дыша, вытер водой пропитанное лицо рукавом куртки. Влажная ткань оставила на щеке развод, но ему было плевать. Главное – не упасть от усталости. Ноги дрожали, дождь не прекращался. — Ну хотя бы мы нашли русских, — усмехнулась Робин. — Ну… да, — пробормотал Стив и облокотился о стену, — Или по крайней мере нашли кого-то, кто выглядит достаточно подозрительно, чтобы этим русским быть. — Это точно они, — Хендерсон выпятил грудь. Харрингтон украдкой взглянул на Бакли. Она выжимала подол формы, с каким-то почти механическим спокойствием, как будто очередная поимка «шпионов» – обычный вторник. Иногда он правда не понимал, как ее мозг работает. Кто вообще додумался бы, что «серебряного кота» можно связать с курьерской службой, а «если ступать осторожно» – с чертовым магазином обуви? Робин не просто расшифровала запись, принесенную Дастином – она увидела в этой словесной мешанине смысл. Логическую цепочку. Систему. Стив вздохнул. У него самого на это ушли бы месяцы. Или вся жизнь. И тут, почему-то, вспомнилась Вайолет. Совсем другая ситуация. Тогда, в доме Байерсов, Картер не имела на руках диктофона. У нее не было записей, не было расшифровок, не было цепочек, ведущих к выводу. Были только страх, догадки и – что-то вроде интуиции. Харрингтон помнил, как краем глаза видел ее – бледную, с опущенными плечами, сжавшую пальцы в замок, как будто физически удерживала себя от лишнего движения. Но именно она вдруг сказала: — Может, есть способ как-то изолировать его от влияния истязателя? Ни крик. Ни команда. Ни блеск гениальности. Просто одна мысль, сказанная неуверенно и слишком тихо. И все-таки это был поворот. Маленький толчок, который сдвинул всю картину. Заставил Джойс Байерс найти ответ. Стив тогда стоял у холодильника, прислонившись лопаткой к косяку, и думал, что она вот-вот замолчит. Что ее сейчас перебьют. Но никто не перебил. Потому что ее услышали. Харрингтон это запомнил. Хотя пытался не придавать значения. Хотя потом – с Харгроувом, с тоннелями, с его отцом – все наложилось и затерлось. Но ее голос в том кухонном полумраке остался. Как и впечатление, которое он тогда на него произвел. И теперь – когда Стив смотрел, как Робин складывает из хаоса ровную, логичную систему, он думал, что, возможно, в этом и была сила. Видеть раньше всех. Даже если боишься. Даже если не уверен. Все равно сказать. А он? Он, Харрингтон, с громким голосом, с прошлым «короля школы» и битой в руках, – сколько раз отмалчивался, когда стоило бы говорить? Иногда, чтобы что-то сдвинуть, не нужен вес. Нужна смелость. Такая, как у нее тогда. Он невольно усмехнулся. Глухо. Сам себе. И вытер ладонью мокрый лоб, будто стряхивая не только воду, но и лишние мысли.***
Дверь в дом скрипнула, как всегда, но Картер не хотелось снимать обувь или разуваться. Она шагнула прямо вглубь, минуя прихожую, бросила сумку у стены. Родителей не было. Или еще не вернулись. Или – уже поздно. Все звучало одинаково. В этом доме давно не было настоящих звуков. Только мягкая пульсация пустоты. На кухне было прохладнее, но все равно невыносимо. Тело горело, особенно под кожей, в затылке, в спине. Вайолет подошла к окну, дернула защелку, и створка отъехала со щелчком. В лицо ударило ветром и сыростью. Она встала напротив, позволив каплям дождя зацепить щеку, волос, ресницы. Воздух шел по коже, и в этом было облегчение. Холод стал почти наркотическим. Картер не спешила. Пошла к шкафу. Открыла. Рука скользнула по полкам, нашла бутылку – ту самую, с прозрачной жидкостью, старую, забытую, хранившуюся «на всякий случай». Она села за стол, поставила бутылку перед собой. Столешница холодная – приятное ощущение на подушечках пальцев. Света почти не было. Только дождь за стеклом, шорох в открытом окне, и слабое гудение внутри – не мысли, не тревоги, а что-то другое. Глубже. Вайолет взяла бутылку, поднесла ближе. Еще не пила. Просто смотрела на нее. И тогда – удар. Не звуком. Образом. Короткие волосы. Пиджак не по размеру. Одиннадцать. Голова запрокинута. Руки вытянуты. Свет, как пламя. Гром. Разлом. Рвущаяся плоть самой реальности. Картер отшатнулась. Бутылка дрогнула в руке, но она не выпустила ее – просто вцепилась сильнее, будто что-то внутри требовало удержать. Сердце толкнулось раз – и застыло. Сразу после этого ее охватила злость. Резкая, тяжелая, липкая. Не вспышка – накат. Вайолет не понимала, откуда это, но казалось: Оди сделала что-то не так. Что-то неправильное. Она закрыла то, что должно было остаться открытым. Она помешала. Она виновата. Голос пришел сразу. Без резкости. Без шороха. Как мысль, которая всегда была в тебе, просто ты не замечала. Она нам нужна. Не отпускай ее. Будь рядом. Приведи ее ко мне. Слова – будто записанные заранее. Слова – как объяснение, как инструкция. Слова – как то, что всегда было внутри, только теперь нашло форму. Вайолет смотрела на жидкость. Пальцы разжались. Пластик остался на столе, холодный, пустой, ненужный. Никакой дрожи, никаких сомнений – как будто все внутри выстроилось в одну прямую линию. Четкую. Без лишних слов. Голос больше не звучал – но будто осел под кожей. Он не требовал. Он напоминал. Она нам нужна. Будь рядом. Приведи. Дождь за окном продолжал стучать, как сердце. Монотонно, ровно. В комнате пахло ветром, мокрой пылью и чем-то химическим. Картер не двигалась. Нечего было делать. Пока. Она знала, что теперь у нее есть задача. Одиннадцать. Быть рядом. Ждать.
Примечания:
Мне важно ваше мнение, не стесняйтесь выражать свои мысли в отзывах.
P.S. Увидимся на этой неделе. <3
