Stranger things: the beginning of the end.

      19 июля 1985 года.                     На улице было пекло. Тот самый июльский жар, от которого асфальт пузырится, а воздух над капотом дрожит, как мираж. Стив чувствовал, как футболка предательски липнет к спине, а запястье, приплюснутое к рулю, оставляет на выгоревшем виниле темный, почти масляный след.              Кондиционер – конечно, не работал. Или работал, но точно не в его машине. Из магнитолы сыпалось бессмысленное шипение – то ли волна ловит умирающую станцию, то ли у радиоприемника просто свои планы. Иногда в этом шуме проскакивало кантри, ленивое, рваное. Харрингтон не переключал. Пусть будет. Лучше, чем тишина, которая умеет приползать медленно, липко, по горлу.              Рядом – Робин. Молчит. Удивительно.              Он не спрашивал, почему. Просто вел машину – вдоль пыльной дороги, в сторону холма, где Хендерсон решил возводить новую версию «Церебро». Там, где все снова изображали нормальных детей с нормальными проблемами. Ну… как могли.              Стив прищурился, глядя вперед. Пыль летела из-под колес, прилипала к лобовому. Солнце било по глазам, отражалось в зеркале так, что приходилось опускать козырек. Машина пахла раскаленным металлом, дешевой пиццей – Бакли умудрилась проглотить кусок прямо в дороге – и какой-то странной, сожженной травой – Хоукинс, как всегда, прекрасен.       Он думал о ней.              Конечно, думал. Как не думать, если ее прикосновение до сих пор жгло кожу – между плечом и шеей, в том самом месте, где она коснулась его той ночью. Все тогда пошло наперекосяк, рухнуло, но потом… как-то срослось. Не так, как раньше – по-другому. Тихо. Осторожно.              Харрингтон помнил ее пальцы. Тонкие. Теплые. Цепкие. Помнил, как Вайолет коснулась его лица – будто боялась, но решилась. Легкое, неуверенное движение, которое запомнилось сильнее, чем любой секс.              Тогда, в ее комнате, когда тишина сдавливала стены, а каждый взгляд был как шаг над пропастью, Картер потянулась первая.              Коснулась. Не робко – жадно, но по-своему тихо. Так, как прикасаются не к телу – к чувству, которое давно уже не умещается внутри.              А потом – губы. Сначала осторожно, почти вопросом. А потом… потом они будто забыли, как жить поодиночке.              Он помнил, как ее дыхание стало горячим. Как пальцы зарывались в его волосы. Как бедра сдвинулись ближе – инстинктивно. Как его рука легла на талию. Скользнула под ткань. Осторожно. Сдержанно. Пальцы дрожали не от страха – от желания, которое приходилось держать на поводке.              Вайолет не отпрянула. Только вздрогнула. Выдохнула прямо ему в рот. И это было самым честным «да», которое Стив когда-либо слышал.              Все тело просило двигаться дальше. Как его собственный пульс бился не в груди – в паху. Глухо, отчетливо, без шансов на контроль.              Но Харрингтон терпел. Держал себя, держал ее – как нечто святое, доверенное на время.              Потому что если бы тогда поддался…Если бы впился сильнее, зашел дальше…Он бы не простил себе, если бы испугал ее. Или сделал что-то не то. И Картер, кажется, это почувствовала. Потому что осталась. Потому что тянулась ближе.              С того момента все сдвинулось. Стив начал слышать ее не ушами – кожей. Каждое «молчи», каждое беззвучное «останься» она будто вживляла в его грудную клетку. Незаметно. Навсегда.              Сейчас, спустя две недели, это не растворилось. Не стерлось. Наоборот – проросло. В ладони. В спину. В язык, который не знал, что сказать, чтобы ничего не испортить. В дыхание, которое теперь всегда чуть тяжелее, когда рядом Вайолет.              И это «рядом» иногда случалось.              Стив вспоминал, как они все сидели в подвале Уиллеров. Возрождали по кусочкам старую традицию – D&D с Уиллом, Дастином, Майком, Лукасом, Макс. Картер сидела рядом. В тени, чуть за его плечом. Молча.              В какой-то момент Харрингтон подвинулся – просто чтобы дать Уиллеру пройти, и задел ее плечо. Мелочь. Но он почувствовал, как она замирает. А потом – не двигается. Не уходит. Остается. И ему не захотелось двигаться тоже.              Он ловил себя на том, что ждет. Не встречи – сигнала. Что Вайолет моргнет как-то по-особенному. Скажет что-то на полтона тише. Придвинется ближе на пару сантиметров. Что-то – хоть что-то, чтобы снова не дышать в одиночку.              Великая пост-интимная близость: никаких слов, никаких касаний, только вечное «почти».              Почти любовь, почти шаг, почти вместе. Зато – благородно. И слегка дебильно.       Стив только что переснял у себя в голове три сцены, два диалога и один неловкий поцелуй. И, пожалуй, если бы там еще была музыкальная вставка, он бы сам себя выгнал с этого сеанса.              — Ты опять в своем кино, — протянула Робин, не поворачивая головы. Она откинулась в кресло, подбородок уткнулся в грудь, голос звучал лениво, но точно.              Харрингтон не ответил сразу. Постучал пальцами по рулю, будто отбивая ритм чужих мыслей.              — Ты все еще в моем салоне, — отрезал он.              Бакли фыркнула, коротко, как будто сама себя удивила. Потом зевнула, вытянулась, хрустнула плечами.              — Просто говорю, — добавила она, поднимая руки и разглядывая ногти, — Если хочешь – сделай шаг. А если нет, хотя бы не страдай так театрально. Ты не Генри Форд.              Стив перекатил язык за щекой, прищурился, не отвлекаясь от дороги.              — Харрисон, — пробормотал и стукнул костяшками по рулю. Резко, как точка в конце мысли.              — Вот именно, — улыбнулась Робин.              Ее взгляд, скользнувший по нему сбоку, был насмешливым, но не колким. Теплая ирония. Как всегда с ней. Стив молчал, чуть дернулся плечом. Бакли снова хмыкнула, отлипла от окна и откинулась назад, закинув руки за голову.              — А если серьезно, — зевнула она, — Ты с ним уже говорил?              Харрингтон напрягся. Не в лице – где-то между лопатками, в тех самых мышцах, которые всегда первыми понимали, когда что-то шло не так. Он не повернул головы. Продолжал смотреть вперед – на пыльное шоссе, в жаркое марево над дорогой.              — С кем? — спросил Стив. Голос вышел ровным. Почти.              Бакли, естественно, уловила это «почти». Переместилась вперед, локти на коленях, взгляд острый, но не давящий.              — С тем, кто вломился к вам в спальню, и орал, как будто застукал родителей, — Тихо. Почти буднично. Но голос – мягкий.              Харрингтон сжал руль крепче. Пластик под ладонями стал вдруг шершавым, как наждачка. На затылке выступила испарина, а воздух в салоне будто стал плотнее.       Перед глазами: заднее крыльцо Хендерсонов. Старые пластиковые кресла, которые трещали от каждого движения. Вечер, такой жаркий, что даже цикады сбились с ритма. Дастин рядом, с пакетом чипсов, хрустящим так громко, будто он специально старался заглушить тишину.       — Ну? — проглотив очередной кусок, Хендерсон уставился на Стива в упор, — Ты теперь ее бойфренд или как?              Харрингтон моргнул, как от яркого света, и чуть мотнул головой.              — Боже, завязывай…              Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть сам вопрос. Запястье соскользнуло к подбородку, задержалось там. Локти уперлись в колени – поза защитная, почти как в школе, когда вызывают к доске.              — Что? Это нормально! — продолжал Дастин, не смущаясь, — Люди хотят знать. Ну, ладно, я хочу знать. И Робин хочет, только делает вид, что нет. Но это ложь. Я ее раскусил.              Стив уставился в траву у крыльца. Пятно солнца ползло по газону, выжигая зелень в золотистое. Он сосчитал про себя до трех, но раздражение не ушло.              — Мы… не говорили об этом. После. Все стало просто… по-другому.              — По-другому как? — Хендерсон грыз очередной чипс, — Типа «молчим и делаем вид, что ничего не было», или «молчим, потому что это было что-то важное, и мы оба испугались»?              Харрингтон приподнял бровь, медленно повернув к нему голову.              — Откуда ты вообще знаешь эти формулировки?              — «Звездный путь». Эпизод пятнадцатый. Тишина после контакта, — Дастин сказал это с гордостью, будто это был научный источник.              Стив покачал головой, уголки губ чуть дернулись.              — Ты ненормальный.              — Спасибо. Стараюсь, — с самодовольной миной кивнул Хендерсон.              Потом замолчал. Пакет с чипсами опустел. Шуршание стихло, и повисла почти настоящая тишина.              И уже без гримас и приколов – тише:              — Но если честно… ты выглядишь иначе.       — Да ну?              — У тебя лицо… — Дастин махнул рукой, подбирая, — Как будто ты все время вспоминаешь что-то хорошее. Но боишься, что если будешь думать об этом слишком долго – оно исчезнет.              Повисла пауза. Тяжелая, как воздух перед грозой.              — Я не лезу, — сказал он, почти шепотом, — Просто… я тебя знаю. Когда тебе кто-то нравится – ты флиртуешь. Когда сильно – смотришь, как дурак. А сейчас ты просто… рядом. Без этих штучек. Просто есть. Это… странно. Но круто.              Харрингтон кивнул. Почти незаметно. Для себя. Он не заметил, когда перестал ерзать в кресле. Просто сидел. Рядом. И этого почему-то было достаточно.              — Ты ей нравишься, — почти невесомо, как дежурная проверка на прочность.              Стив чуть повернул голову. Хендерсон смотрел прямо, без привычной ухмылки.              — С чего ты взял?              — Потому что она не орет на тебя, — пожал плечами Дастин, — А для Вай это уже форма признания в любви.              Харрингтон усмехнулся – коротко, немного смущенно.              — Спасибо, капитан наблюдательность.              — Всегда пожалуйста, подкаблучник, — фыркнул Дастин, — Только не накосячь, ладно?              Стив вынырнул из воспоминания, как выныривают из бассейна – с задержкой дыхания. Мир дрогнул в жаре, разметка на дороге размазалась в рябь.              — Да, — выдохнул Харрингтон, — Я ему все сказал. Как есть.              Бакли покосилась на него, не отрываясь от бутылки воды. Сделала глоток, шумно, потом вздохнула.              — Ну и? Подростковая драма состоялась?              Стив чуть повел плечами, будто сбрасывая остатки напряжения.              — Он выдал монолог в духе: «если ты облажаешься, я тебя прокляну», съел три горсти чипсов… и обнял меня секунд через тридцать.              — Ах, это великое… сопливое единение, — протянула Робин, закатив глаза и театрально откинувшись назад.              Харрингтон бросил на нее взгляд из-под бровей.              — Скажешь еще слово – высажу в первом болоте.              — Болота уже были. Воняют и мешают драме, — хмыкнула она. Вытянулась, разжав бутылку, и лениво хлопнула ею себя по колену, — Кстати. А куда ты нас вообще везешь? У тебя подвеска выживет?              Стив открыл рот, чтобы ответить – и в тот же момент машину резко подбросило. Колеса с глухим ударом влетели в яму, и вся передняя панель жалобно завыла. Подвеска издала звук, будто кто-то внизу застонал от боли.              — АУ! — рявкнула Бакли, вцепившись в потолочную ручку, — У тебя там что, бомбы под дорогой?              Харрингтон зашипел сквозь зубы, сжав руль покрепче.              — Это не дорога. Это издевательство. И, между прочим, ты сказала: «давай поедем по короткому пути». Вот и учись: если дорога выглядит как съемочная площадка «Ужасов из леса–3» – по ней не едут.              — Ну… — протянула Робин задумчиво, — В такой жаре даже путь в ад – это короткая дорога к тени.              — В ад мы еще не доехали, — пробормотал Стив, выворачивая руль, — Но по звуку – мы уже на границе.       Спустя еще пару сотен метров, проселок закончился. Машина остановилась у кромки леса – тот, что Дастин пометил на своей «официальной карте проекта» жирным маркером – будто он Колумб, а не старшеклассник с манией величия и доступом к канцелярскому магазину.              Харрингтон заглушил двигатель. Выдохнул – протяжно, с тем надрывом, который оставляют только душные поездки и тихая ненависть к сельским ухабам.              Хлопнула дверь.              Стив выбрался наружу, морщась, вытянулся, и позвоночник хрустнул с предательским удовольствием. Спина ныла, футболка прилипла к лопаткам, а руль оставил на ладонях ощущение раскаленного металла.              Сначала ударило солнце – слепящее, липкое, тяжелое, будто прямо в лоб. Потом – жара леса: плотная, душная, с запахом раскаленной хвои, пыли и влажной земли. Все будто притихло. Даже цикады. Даже ветер.              Харрингтон прищурился, заслоняясь рукой, но толку было мало.              — Идеальное место, — пробормотал он, — Чтобы нас сожрали клещи, медведи или, не знаю, магнитные поля с характером социопата. Спасибо, Хендерсон.              — Пожалуйста! — отозвалось из тени справа.              Макс и Вайолет сидели на поваленном дереве. Свет пробивался сквозь кроны пятнами, падал на них, как рваный кружевной плед. Мэйфилд оживленно рассказывала что-то, жестикулируя, будто спорила с невидимым собеседником, но в ее голосе была легкость, а в глазах – яркий азарт.              Картер слушала, слегка склонившись вперед, локти на коленях. Светлые шорты открывали бедро, где еще был синяк – уже не такой яркий, но четкий. Майка, старая и почти выцветшая, с тенью какого-то рисунка, пропускала солнечные пятна сквозь тонкую ткань.              Взгляд зацепился за эти пятно – фиолетовое, желтоватое по краям, будто лес сам отпечатался на ее коже. Внутри что-то дрогнуло. Не страх. И не жалость. А тихое, странное чувство – желание, чтобы никто больше этого не заметил. Чтобы никто не смотрел так, как Стив сейчас смотрел. Чтобы Вайолет не выглядела уязвимой, даже если ей самой все было равно.              — …и он реально поставил поварешку как «главный маяк проекта»! — Макс закатила глаза, сменила позу, уселась поудобнее, — Я, конечно, уважаю творчество, но у него уже границы реальности размываются.              Она ткнула носком кроссовка в землю, как будто пыталась зарыть туда саму эту фразу.              — Он назвал ее «Церебро Мк II», — спокойно добавила Картер, крутя в пальцах крышку от бутылки, — Официально. Записал в тетрадке. Подчеркнул.              — Видишь?! — Мэйфилд ткнула в нее пальцем, — Он сходит с ума, а ты все равно защищаешь его гениальные бредни.              Вайолет улыбнулась – краем губ. Откинулась назад, оперлась на ладони, перевела взгляд на трещину в коре старого дерева.              — Я не защищаю, — сказала она, почти лениво, — Я фиксирую.              Харрингтон отвел взгляд. Почесал шею, сделал вид, что щурится от солнца. Что просто оглядывается. Что просто стоит.              Лукас чуть поодаль возился с катушкой, пытаясь прицепить ее к рюкзаку. Лямка упрямо соскальзывала, и он раздраженно дернул ее, мотнув головой.              — Кто вообще ставит антенны в лесу? Это же… дебри!              Уилл стоял на одном колене, бережно расправляя свой блокнот. Приподнял лицо, прикрываясь от солнца ладонью.              — Потому что Старкорт – как черная дыра. Все фонит. Как будто... оно все еще там.              Оди стояла у дерева, чуть в стороне. На коре – расчерченные узоры мха, трещины, потеки смолы. Она водила пальцем вдоль одной из них, будто сопоставляя. То ли рисовала в уме схему, то ли читала послание, которое никто кроме нее не видел.              Стив смотрел на нее и ловил себя на мысли, что она теперь другая. Без сил. Без Хоппера. С дырой внутри, которую не заполнишь ни разговорами, ни играми.       Но Джейн была. Не героем. Не чудом. Собой.       Майк стоял рядом. Он смотрел на нее – внимательно, почти не мигая. И не мешал. Лишь бросил тихо, будто уточнение:              — Ну, есть теория, что места сохраняют… остаточную энергию. Типа след. Как после грома – воздух помнит.              Одиннадцать не оторвалась, но кивнула. Едва заметно.              — Место дышит. Не отпускает.              Харрингтон скосил на них взгляд – коротко. Он не привык видеть Джейн такой… собранной. Раньше в ней было что-то хрупкое, будто она все еще стояла между мирами. А теперь – будто внутри нее работает компас. Без лишних слов, но точно.              Уиллер, заметив взгляд, чуть взъерошил волосы – привычным, машинальным движением.              — В общем, стремновато, — буркнул он, выдохнув, как будто отпуская напряжение.              Стив фыркнул. «Стремновато» – было в начале июля. Сейчас уже переходная глава.              Хлопок по капоту. Дастин разложил карту – как полковник в день высадки. Лицо блестит, волосы торчат во все стороны, будто он влетел сюда на парашюте, а не доехал с Картер.              — Итак! План века! Здесь была старая точка, здесь – новая. Подальше от мола, поближе к небу! Высота хорошая, деревьев меньше… ну, теоретически.              Робин подошла к капоту, уже успев снять бутылку с колпачка зубами, вытерла лоб запястьем.              — «Поближе к небу»? Тут ближе только комары.              Хендерсон выпрямился, поправляя ремень, в глазах – искра гордости.              — Потому что я считал! Угол падения солнца, плотность листвы, сигнал – все сложилось! Еще белка была.              Макс вскочила, поправляя ремешок рюкзака.              — Секунду. Какая белка?              — Ну, она жила тут. Я ее помню. Она местная. Карту бы нарисовала, если бы могла.              Картер, сидевшая на поваленном дереве, встала, смахивая с колен пыль. Уголки губ дрогнули.              — У нее был приемник. Маленький. Но настроенный. Видела лично.              — Вот! — Дастин торжественно вскинул поварешку, — Кто-нибудь еще это слышит?              Мэйфилд вскинула руки.              — Все. Я сдаюсь. Мы реально ставим антенну по наводке от грызуна.              Вайолет прыснула, прикрыв рот, будто спугнула момент.              Синклер перехватил рюкзак, повел плечом, на лице – терпение на грани.              — Я слышу звуки коллективного помешательства, — пробурчал он, подтягивая треногу к себе. Лицо – как у солдата, которому снова сказали, что «это будет весело».              Лукас дернул на ходу повязку на лбу, смахивая пот, и подхватил штатив поудобнее, будто уже мысленно нацелился бросить ее в ближайшую чащу.       — Церебро само себя не построит! — крикнул Хендерсон, передавая карту Майку, — Вперед!       Харрингтон развернулся к багажнику. Металлический щелчок. Там, под тканью, покоились три мотка кабеля и два штатива. Один легкий, как игрушка. Второй – массивный.              Стив даже не думал – сразу схватил тяжелый, привычно, как что-то свое. Ремень сразу скрипнул – сухо, как предупреждение. Кабель вцепился в футболку, тянул, давил.              Хлопок крышки – и вперед.       — А если заблудимся? — донесся голос Бакли откуда-то сзади, чуть надрывный. Она тянула ремень сумки, хрустнула плечом и процедила с ленивым презрением, — Я не хочу умирать среди елок и подростков.              — Ну… — Уиллер едва не выронил карту, плечи дернулись. Он и сам знал, как это звучит. Джейн косо на него посмотрела, как будто это был плохой вариант поддержки. Он только криво усмехнулся, словно говорил: «Я стараюсь».              — Тогда Сьюзи узнает, что ее парень умер в лесу с поварешкой в руке, — фыркнула Макс, обогнав их. Рюкзак качнулся за спиной, лямки легли на плечи как броня.              Картер проскользнула мимо – неторопливо. Взгляд – на секунду, точно, в лицо. Ни улыбки, ни вопроса. Просто молчаливое: «Ты со мной?» Харрингтон кивнул – почти незаметно. Она кивнула в ответ. Договор без слов.              Стив задержал взгляд. На ней, на этой странной паузе между шагами и кивком. Ни слов, ни прикосновений. Только простое «я с тобой», выданное глазами. И этого, черт возьми, почему-то оказалось достаточно, чтобы внутри все немного успокоилось.              Он подтянул провода на плече, кабель скрипнул.              Впереди уже шел их отряд – шумный, растрепанный, как будто сбежавший из фильма между жанрами. Все это походило на странный гибрид школьной экскурсии и разведгруппы с полевыми галлюцинациями.              Впереди — тройка: Джейн, Майк, Байерс. Шли почти в ногу, как будто чувствовали ритм друг друга. Уилл слегка сгорблен – сосредоточен, порой замедлялся, чтобы вписать что-то в блокнот, листая его одной рукой, как полевой хронист. Уиллер рядом, держит карту так, будто она может рассыпаться от неправильного прикосновения. Лоб сморщен. Периодически оглядывался: на Байерса, на Оди – проверяя, сверяется ли кто-то с ним.              Одиннадцать шла чуть впереди – не в роли лидера, а словно она чувствует маршрут иначе. По шагу, по давлению воздуха, по каким-то внутренним ориентирам. То поднимала взгляд вверх – будто высматривала что-то сквозь листву, то касалась ладонью коры деревьев, будто сверялась с пульсом этого места.              Сзади, в своей собственной траектории, шли Макс и Вайолет. Мэйфилд двигалась с характерной для нее злой, решительной энергией: каждый шаг – как удар. Кроссовки срывали траву, будто она лично мстила растительности за жару и абсурд происходящего.              Картер – полная противоположность. Спокойная, текучая. Шла чуть сзади, время от времени смахивала с пальцев пыль или поднимала взгляд к кронам. Лицо почти нейтральное, только губы иногда шевелились – словно напевала что-то про себя.              «Queen». Сто процентов.              Бакли то и дело боролась с ветками – ловила их плечами, отмахивалась, цокая языком. Один раз в голос выругалась, споткнувшись о корень, но тут же зашипела: «Тихо! Лес слушает!». Периодически нагибалась, будто что-то искала – то ли улики, то ли смысл происходящего. Но шла – быстро, с выражением лица «да что вообще происходит, и почему я еще здесь».              Сзади, где-то на отлете, хлопал рюкзак Синклера. Он то подпрыгивал на каждом корне, то резко дергал лямку, явно раздраженный этим импровизированным походом. Руки по локоть пыльные – он, как всегда, делал больше, чем нужно, пытаясь закрепить что-то на ходу. Нес сжатую треногу, как копье – и выглядел при этом как человек, который не верит ни в белок-разведчиц, ни в импровизированные башни, ни в добро.              Дастин шел зигзагом – не от жары и усталости, а потому что одновременно пытался:              а) сверяться с картой, в которую заглядывал из-за плеча Майка,       б) считывать сигналы с самодельного приемника,       в) держать поварешку, как знамя экспедиции.              Хендерсон бормотал себе под нос какие-то расчеты, изредка вскидывая голову и озвучивая их так, будто это были откровения: «угол падения сигнала – почти идеален», «еще бы они поняли…». Когда ветка хлестала его по щеке, он взвизгивал, но не злился – как будто лес был просто плохо воспитан, а не враждебен. Пару раз остановился, чтобы поправить рюкзак, потом снова нырял в чащу, как капитан, у которого подлодка – это карта, рюкзак и комическая уверенность в победе.              И, конечно, кульминация была вопросом времени.              Хендерсон вскарабкался на ближайший пенек. Поварешка взлетела в воздух, как жезл, лицо залилось пафосом.       — ЦЕРЕБРО ВОСТАЕТ! ВО ИМЯ СВЯЗИ СЬЮЗИ!       В лес ударила звуковая волна. Птицы, если были, наверняка оглохли.              Стив поморщился. Он даже не обернулся – только тихо выдохнул сквозь зубы.              — Дастин… — начала Макс, но лес ее перебил.              Сухая шишка прилетела откуда-то сбоку, точно вошла в рюкзак Хендерсона. Тот дернулся, едва не упал, но звук моментально исчез.              Харрингтон медленно повернул голову. Не торопясь. Как охотник, которого позвали на шум.              Вайолет. Опускала руку. Без спешки. Без суеты. Лицо безмятежное. Шаг – тот же. Лес – как будто ее не касался.              — Что? — ее голос был ленивым, почти сонным. Плечи чуть поднялись, — На громкие звуки организм отвечает автоматически.       Хендерсон замер. Поварешка прижата к груди, глаза обиженные, как у щенка, которого брызнули водой. Он перевел взгляд на шишку, потом на Картер.              Робин прыснула. Засмеялась резко, почти с хрипом – и тут же едва не врезалась в корень.              — Боже, Вайолет, я в тебя влюбляюсь заново, — выдохнула она, выпрямляясь.              — Заново? Я думала, что на выпускном оставила такое впечатление, и теперь меня просто невозможно забыть, — отозвалась Картер, не сбавляя шага, — Но сейчас уже поздно.       Бакли прищурилась:              — Поздно? Твое сердце уже кем-то занято?              Глаза – быстрым движением в сторону Стива.              Харрингтон шел сзади. Кабель как гиря, липкая тяжесть на плече. Не сказал ни слова. Только чуть сбился с шага. Почти незаметно, но провода дернулись сильнее, чем надо.              Вайолет откинула прядь с лица, будто муху согнала. Бровь чуть приподнялась.              — Вроде того, — коротко, сухо. Почти без эмоций.              Харрингтон услышал это «вроде» – и чертовски захотел, чтобы оно было без «вроде». Сжал руку на витке так, что костяшки побелели. А ухо – покраснело. Как-то резко. И это, черт побери, было хуже любого комментария.       Робин хмыкнула. Мэйфилд закашлялась от смеха. Рюкзак на ее спине закачался, и она присела, хватаясь за колено.              Харрингтон прочистил горло от пыли.              — Вообще-то, если кто-то еще начнет допрос, — буркнул он, — Я споткнусь о первый же корень и уроню этот чертов кабель вам на ноги.              Бакли тут же вскинула ладонь, как в классе.              — Ладно-ладно! Молчу. Пусть все останется загадкой. Особенно ты, Стив.              Харрингтон усмехнулся уголком рта.              — Я не загадка. Я просто в аду. С проводами.              — Загадка страдающего электрика, — протянула Макс, подмигивая Робин.       — А может вы перестанете уже? — Картер оттолкнула ветку ладонью, даже не оборачиваясь, — В этом лесу достаточно шишек, чтобы кинуть в каждого из вас.              — Вот, она злится, — Синклер настиг колонну и поравнялся со Стивом, — Все, я первый в списке, да?              — Ты был в списке еще до леса, — откликнулась Мэйфилд, — Тогда тебе просто не повезло.              — Это пока она в «превентивной фазе». Если шишка летит – значит, у тебя был шанс, — Уиллер бубнил себе под нос, но достаточно громко.              — Или он тебя облетел, — буркнул Дастин, вновь подняв поварешку как щит.              — Или он бумерангом прилетит через пару минут, — Байерс указал карандашом в сторону Вайолет.       Стив уловил движение – легкое, почти неуловимое. Одиннадцать сбавила шаг. Не то чтобы остановилась, но... выровнялась с остальными. Скользнула взглядом по группе. Молча. Ее глаза – на Картер, на миг. Потом – на него. И снова вперед.              Слов не было, да и не надо. Иногда молчание звучит громче, чем любой «все в порядке». Эта тишина... она гудела. Как перед грозой.       Он отвел глаза, вернулся к настоящему моменту. Впереди – спина Вайолет. Шла первой, как всегда. Перед ней – куст, высокий, плотный, почти до груди.              Харрингтон чуть приоткрыл рот – уже собирался предупредить, крикнуть: «Осторожнее» – но не успел.              Ветка взвилась, как пружина, сделала изящную дугу и врезалась. Прямо в лоб Лукасу.              — Ай! — завыл он, хватаясь за лицо, — Говорил же: ПЕРВЫЙ В СПИСКЕ!              — Это природа, — бросила Картер, не замедлив шаг. Ни капли раскаяния в голосе. Даже голову не повернула, — Она говорит с тобой.              — Она говорит с моим лицом! — вскипел Синклер, потирая лоб. Звук шороха – трава, одежда, сдержанный стон.              Стив прищурился. Лоб у Лукаса розовел. Тот шел, шипя сквозь зубы, бурча что-то себе под нос, словно рассчитывал, что это отменит удар.              Трава вокруг доходила до колен. Лес шуршал. Воздух – сухой, горячий, пах хвоей и пылью. Харрингтон прижал кабель плечом, сдвинул его, чувствуя, как липкий виток снова прилип к футболке.              — Это просто Дэнди… — пробормотал он вслух, — В походе. С элементами агрессии.              — Я знала, что у тебя есть тайные таланты в поэзии, — кивнула Бакли, — Стив Харрингтон: электрик, философ и драматург. Следующая остановка – Бродвей.              Стив хмыкнул, уклоняясь от низкой ветки. Кабель больно тянул вниз.       — Следующая остановка – я уроню этот чертов кабель тебе на голову. И он будет весомым аргументом.              — Если мы умрем тут, — громко заявил Хендерсон, перепрыгивая через бревно, — Я хочу, чтобы на моей могиле написали: «Умер ради сигнала. И Сьюзи».              — Я запишу: «Умер как жил – громко и с поварешкой», — Макс ухмыльнулась и хлопнула его по рюкзаку, будто ставила печать.              — Да вы издеваетесь, — простонал Синклер, шаря в рюкзаке в поисках воды или спасения, — Я тут почти ослеп, а вы устраиваете конкурс на лучшее надгробие.              Харрингтон закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули.              — Если ты ослеп от одной ветки, — процедил он, — Я боюсь представить, что будет, когда ты увидишь конструкцию Дастина. Там у любого мозг вытечет. Из ушей.              Хендерсон вскинул поварешку, будто собирался что-то парировать – и передумал. Мудро. Потому что впереди – Вайолет. А она снова отводит ветку. Стив напрягся. Уже на автомате. Тело помнило предыдущий «взмах».              — Картер, — окликнул он, — Если ты еще раз метнешь зелень в кого-нибудь, мы остановимся и устроим линчевание. По всей строгости.              Она повернулась. Почти незаметно. Неспеша, как кошка, услышавшая слово «еда». Уголок губ поднялся – совсем чуть. Но этого хватило, чтобы где-то глубоко в желудке Харрингтон скрутился тугой узел.              — Ветка – стихийная угроза. Я тут ни при чем.       Ага, конечно. И медведь потом скажет, что просто хотел обнять. Все у тебя случайно. Все – будто бы мимоходом.              Стив как раз перехватывал кабель, плечо горело, когда – хлоп. Ветка. Майк. Прямо в лицо.       — Да ты издеваешься?! — Уиллер отшатнулся, картой чуть не дал себе по носу, — Это было покушение! На гражданского!              — Это все еще превентивная фаза, Майки, — бросила Вайолет через плечо. Без эмоций. Как диагноз, — Просто уровень угрозы эволюционировал.              — Ты психопатка! — Майк вспыхнул. Как всегда. Горяч, громок и вечно не готов к обратке, — Это было преднамеренно!              — Ты врал про шишки. И дышал, — беззлобно пояснила она, — Теперь они пришли за правдой. В форме ветки.              Мэйфилд прыснула, прикрывая рот рукой. Харрингтон тоже хмыкнул, но не хотел показывать, что это его развлекает.              — Это было красиво. Почти поэтично, — заметила Макс.              — «Почти» – ключевое, — буркнул Уиллер, отряхиваясь, — Я это сказал в шутку!              — А я предупреждал про бумеранг, — не отрываясь от блокнота, вставил Уилл.              — Нормальные люди используют слова, — Майк попытался поставить точку. С сомнительным успехом.              И вот тут – пауза. Не просто тишина, а что-то плотное в воздухе. Картер остановилась.              Стив заметил: плечи ее напряжены. Ветер тронул прядь у виска, как будто хотел отвлечь, но она не двинулась. Только сказала:       — Так и скажи, что тебе не понравилось, — выдала Вайолет, спокойно, как всегда. И тут же, не дожидаясь ответа, добавила: — В следующий раз ударю кого-нибудь, кому понравится… например, Харрингтона.              И тут же отвернулась, будто не сказала вовсе. Словно сама удивилась, что это вообще вырвалось. Темп ускорился – ветка в лицо ей, кажется, была бы сейчас предпочтительнее.              Стив не шелохнулся. Только глаза чуть сузились, будто пытался понять, послышалось ли.              — Это... было?.. — промямлил он себе под нос.              Робин, не отрываясь от бутылки, кивнула:              — Ну, если это не флирт, то я отказываюсь понимать, что сейчас происходит.              Она замолчала на секунду, а потом – ровно, без улыбки:              — И, если ты сделаешь вид, что этого не было – я тебе голову отверну.              Харрингтон выдохнул. Глухо. Почти смешно.              — Спасибо за поддержку.              — Не за что. Просто кто-то здесь ходит кругами, а кто-то уже кидается словами, как… шишками?              Бакли пошла вперед, давая ему пространство на «переварить».              Харрингтон перевел взгляд вперед. Вайолет ушла на несколько шагов. Волосы прилипли к шее. Жест – убрать паутину с плеча – почти нежный, если бы не был таким отстраненным.              Он двинулся следом.              Тропа пошла вверх. Слишком резко, слишком узко. Как будто ее топтали не люди, а лесные диктаторы. Ветки хлестали, трава лезла в носки. Кабель на плече – уже не просто тяжелый, он был личным обвинением.              Теперь Стив шел за Картер, почти наступая на пятки. Близко. Слишком близко. Каждый раз, когда она поворачивала голову – сердце у него ныряло в желудок, а потом обратно.              Да что с тобой, Харрингтон? Сколько тебе лет – пятнадцать?              Он втянул воздух, выдохнул. И тут же – сучок по уху. Почти символично.              — Слушай, ты вообще притормаживаешь иногда? — выдал он, почти спотыкаясь на корне. Голос был запыхавшийся, но цепкий, — Я, конечно, уважаю твою миссию – снести нам всем лица ветками, но можно чуть медленнее?       Вайолет не ответила сразу. Только откинула очередной сук – резко, будто случайно – прямо в его сторону.              — Это не я. Это флора, — бросила, но Стив слышал, она едва сдерживалась, чтобы не прыснуть от смеха, — Я просто проводник.              — Ну, передай своей флоре, что у меня ухо теперь выглядит как после драки в баре, — усмехнулся он, почесывая висок.              Картер хмыкнула себе под нос.              — Напиши отчет. С приложением фото. И подай в суд Линча.       Харрингтон резко переступил через поваленное бревно, чуть не зацепив кабелем куст.              — Уже. В приложении: «свидетель – Уиллер, пострадал морально».       Она обернулась – не полностью, только через плечо. Свет, пробившийся сквозь крону, поймал половину ее лица. Узкий луч – золотой, живой – скользнул по скуле, зацепил висок и вспыхнул в глазах.              Не стеклянный, не яркий. Тот самый зеленый – теплый, лесной. С глубиной, которую не придумать.              На мгновение все вокруг стало одного цвета. Чаща. Ее глаза. Его мозг.              Пальцы на кабеле дрогнули. Стив вдруг понял, что уже ничего не держит. Вес исчез, хватка ослабла.              Будто ее взгляд вошел не в глаза – в грудную клетку. Мягко. Без боли. Но с той точностью, от которой перехватывает дыхание.              Вайолет смотрела не сквозь и не в душу – прямо в центр. Туда, куда никто не смотрит. Туда, где он сам редко бывал.              — Так ему и надо, — пробормотала она. И отвернулась.              — А мне? — вырвалось. Слишком быстро. Без фильтра.              Картер остановилась на полшага. Еле заметно – как будто внутри что-то оступилось.              — А ты-то тут при чем? — голос стал тише. Не колкий, но глухой.              — Ну ты же сказала. «Например, Харрингтона», — он пожал плечами, но взгляд не отводил.              Вайолет не ответила сразу. Только шаг потерял ритм.              — Случайный пример, — выдохнула.       — Ага, — тихо усмехнулся Стив, — Как астероид.              Позади негромко присвистнула Бакли.              — Мне нравится, куда это идет, — прокомментировала Макс, — Местами – в пропасть, но с огоньком.              Тропа вдруг закончилась. Резко. Будто кто-то просто ножницами вырезал лес, а на его месте приклеил холм. Никакой постепенности – только хруст, и вот ты уже стоишь в солнцепеке.              Наверху – ничего. Трава выгоревшая, щетинистая, но все равно мягче всего, что они топтали за последние двадцать минут. Даже почти приятно. Почти.              Картер сдернула с плеч рюкзак с таким видом, будто он лично виноват в ее страданиях, и с глухим шлепком уронила на землю. Сама – следом. Не села. Упала. Спиной в траву, руки в стороны, как крест. Или как флаг капитуляции. Хотя у нее это больше походило на «мне плевать, жгите, если хотите».              Харрингтон застыл на краю холма, дыша как загнанный пес. Смотрел на нее. Ничего особенного. Просто... тишина, растрепанные волосы и легкое движение груди в такт дыханию.              И вдруг кабель на плече – как гири. Как будто все двадцать килограмм его жизни собрались в одно место и сказали: «Теперь сам неси».              — Чтобы я еще раз, — выдохнула Вайолет, не открывая глаз, — Согласилась на авантюру Дастина.              Мэйфилд бухнулась рядом, разом отрубилась в траву, откинув рюкзак.              — Ты согласишься. И мы все – тоже.              Уиллер рухнул следом. Попытался сохранить достоинство – или хотя бы иллюзию. Но еще шаг – и он практически поцеловал карту. Символично, как для главного навигатора.              — Вот почему я ненавижу природу, — пробормотал Майк, уткнувшись в бумагу, — Она мстит. Методично.              Джейн опустилась рядом, движение – точное, почти беззвучное. Ветер кружил рядом, но не касался – как будто она была частью другого пейзажа. Только взгляд – мимолетный, в сторону Картер. Стив это заметил. Слишком точно, слишком вовремя.              Уилл устроился рядом – с привычной осторожностью, как будто перед тем, как сесть, мысленно извинился перед землей. Свернул блокнот, подложил под голову, прищурился в небо – словно хотел его расшифровать.              Синклер завалился последним – с театральным стоном, как будто сдал финальный экзамен всей жизни. Рюкзак сполз вбок, и Лукас, не раздумывая, шлепнулся на спину, раскинув руки, будто сдался этой полевой реальности окончательно.              — Я просто скажу, что если на меня залезет хоть один клещ – я ухожу из партии, — пролепетал он, — И из вашего лесного культа тоже.              — Слишком поздно, — отозвалась Макс, не открывая глаз, — Ты уже посвящен. Веткой. Между глаз.              Стив сбросил кабель. И тот глухо грохнулся. Почти торжественно. Как будто сказал: «Все. Ты свободен. До следующего раза».              Он рухнул следом. Спина в траву. Голова в небо. Лопатки хрустнули. Воздух – как награда. Как отпуск на десять секунд.              Вайолет повернула голову. Не сразу. Медленно. Лицо напротив. Волосы спутались, одна прядь цеплялась за губу, и она не торопилась ее убрать. Щека запыленная, нос чуть обгорел. И все равно – Харрингтон бы не посмотрел на кого-то другого.       Он чуть сдвинулся – ближе. Плечом. Ладонь скользнула – и вдруг – ее пальцы. Касание. На секунду. Не специально.              Не извинился. Не дернулся. Только смотрел. В упор.              Скажи мне стоп – или не говори вообще.              Пальцы остались рядом. Почти касаясь. Ни одного лишнего сантиметра. Но в этой близости было больше, чем в любых словах.              Стив не убрал руку. И не собирался. Он мог бы притянуть ее. Легко. Одним движением. Но не сделал этого. Потому что пока она молчит – значит, все в норме.       А если передумает…              Харрингтон тоже передумает.              Громко. С руками. Со всем, что горит внутри с первой минуты.              Но не сейчас. Сейчас – тишина, жара и трава в носках.              С другой стороны легла Робин. Шлепнула его по груди бутылкой воды. Почти заботливо. Почти агрессивно.              — Если кто-нибудь сейчас скажет слово «подъем», — проговорила она, — Я его закопаю. Без шуток.              — Второй лопатой махать не буду, — отмахнулся Стив, не отрывая взгляда от Картер.              Его плечо все еще чувствовало ее руку. Не впритык, но рядом. Почти коснулась. Как будто жила отдельно. Сама по себе решила – остаться.       — Ты пялишься, — сказала Вайолет. Голос спокойный, но подбородок дрогнул. Чуть заметно. Как когда холод внезапно касается кожи.              Харрингтон не отвернулся.              — А ты молчишь. Значит – не возражаешь.              Картер скользнула глазами вбок. Быстро. Будто хотела успеть до того, как поймают. Щеки – чуть теплее, чем солнце позволило бы. В уголках губ – тревожная осторожность.              — Может, я просто притворяюсь мертвой, — выдохнула она. Почти шепотом.              — Тогда ты самая красивая жертва в истории массовых похорон, — сказал он. Без улыбки. Слишком серьезно для глупой шутки.              — Придурок.              — Надежный придурок, — пожал плечами Харрингтон, — С повышенным вниманием к деталям.              Вайолет замерла. Дышала чуть быстрее. Потом – коротко, почти беззвучно:              — Какие еще детали?              — Пыль на щеке. Веснушки, — Стив чуть склонил голову к плечу, присматривался, — Как ты двигаешь пальцами, когда нервничаешь.              Картер прикрыла лицо ладонями – медленно, будто ей захотелось выключиться из разговора, из леса, из самой себя.              — Знаешь, — пробормотала она, — Ты сейчас на расстоянии одного слова от шишки в лоб.              Харрингтон усмехнулся. Тепло. Почти мягко.              — Я бы предпочел твои руки.              Картер что-то промычала сквозь пальцы. Нечленораздельно. Харрингтон не разобрал, но по интонации – что-то между «заткнись» и «еще слово – и я растаю».              Это был тот момент, где еще чуть-чуть – и они оба бы перестали делать вид.              Воздух между ними дрожал. Еще секунда – и…              — РЕБЯТА! — заорал Хендерсон.              Он стоял над ними, как безумный профессор, полный идей и кофеина. Взлохмаченный, светящийся энтузиазмом, как лампа над допросным столом.       — У нас отличная точка! Прямая видимость! Я уже прикинул ось!              Стив вздрогнул. Почти взвыл.              Вайолет вскочила первой. Настолько резко, что трава хрустнула под ладонью, а волосы соскользнули с лица, будто она только что проснулась от чего-то слишком громкого.              Харрингтон уже собирался бросить шуточку. Что-то про военную готовность, наверное. Но язык прилип к небу – Картер уже подхватила рюкзак и пошла. Ни слова. Четко. Быстро. Точно.              — Пять минут отдыха, — протянул Лукас, — Это все, чего я просил. Пять.              — Пять минут – это срок для слабаков, — отозвался Дастин, увлеченно разворачивая карту.               Он уже на глаз ставил «центр построения», щурясь, будто мерил траекторию запуска шаттла.               — Стив, кабель вон туда. Робин, держи опору. Вайолет, поможешь с отвесом?              Харрингтон фыркнул:              — С какого... — начал, но уже поднимался.       Мэйфилд, не теряя времени, села, скрестив ноги, и достала из рюкзака изоленту с выражением лица, как будто сейчас собирается кого-нибудь привязать к антенне.              — Никто этого не избежит, — сказала, отрывая зубами кусок ленты, — Прими. Лучше помоги мне закрепить стойку, пока я не прибила гения этой штукой.              — Я против! — крикнул Хендерсон, не оглядываясь.              Джейн с Уиллером молча начали что-то собирать у основания склона. Они почти не говорили, но движения были синхронные. Она держала антенну, он – натягивал провод. Идеальная синхронность. Почти хореография.              Уилл, чуть в стороне, вбивал колышки, что-то помечая в блокноте. Весь в себе. В своей аккуратной вселенной, где каждая линия ровная, а каждый шаг – продуман.              Бакли прошла мимо, метнув в Стива моток провода.              — Лови, супергерой. Помни: одно неверное движение – и мы в эфире русских шпионов.              Харрингтон поймал. Почти. Проволока скользнула, задела щеку, чуть не врезалась в нос.              — Спасибо, Робин, обожаю насилие, особенно утреннее, — проворчал он, выпрямляясь и мотая провод на локоть.              Солнце било в глаза. Воздух – горячий, плотный. Пахло землей, перегретой тканью рюкзаков, электричеством и резиной. Все двигались – как сцена из фильма, снятая с одного дубля. Беспорядок с намеком на порядок. Координированный хаос. Типичная суббота с Дастином.       Харрингтон не удержался. Взгляд снова нашел ее – сам, без разрешения.              Вайолет стояла чуть в стороне, придерживая отвес, будто держала не леску с грузом, а древний компас, который укажет путь туда, где все еще можно не притворяться              Ветер чуть тронул волосы. Она пригладила прядь. Все делала молча, но каждый ее жест – был будто сигналом. Радиоактивным. Стив чувствовал это кожей.              Он подошел ближе. Не в упор, не навязываясь. Просто – с краю. Как в фокусе. Провел кабель до колышка, вбил – медленно.              — Смотри, — сказал, не поднимая глаз, — Если мы переживем и эту установку, нам, может, дадут грамоту от правительства. Или хотя бы талон на бесплатную терапию.              Картер хмыкнула. Едва заметно. Как будто попыталась спрятать это даже от самой себя.              — Не смешно, — отозвалась без эмоций, но не резко. Как факт.              — Я старался, — пожал плечами. Потом чуть тише, — Ты, кстати, опять убежала первой.              Пауза. Воздух между ними – наэлектризовался.              Она не повернулась. Но Стив знал – услышала.              — Я не понимаю, о чем ты, — сказала спокойно. Без колкости, — Я просто… знала, что если задержусь, ты опять будешь смотреть.              Вот и все. Бум. Гвоздь в голову.              Харрингтон усмехнулся. Тихо. Не весело. Потому что это была... правда.              — А ты будешь убегать, если я не перестану?              На этот раз Вайолет обернулась. Не полностью – только лицо. Взгляд – короткий, острый. Почти опасный. Но не отталкивающий. В нем – вызов. Или вопрос.              — Не знаю, — она кивнула на антенну, — Смотри лучше, чтобы твоя проводка не завалилась.              Он сделал вид, что проверяет. Покрутил колышек. Натянул кабель. Но внимание – все равно тянулось к ней. Неотвратимо.              — Проводка у меня всегда на уровне, — пробормотал Харрингтон, — В отличие от эмоциональной стабильности.              — Твой самодиагноз звучит тревожно, — отозвалась Картер. Сухо. Почти по-медицински.              — Ну, хоть кто-то должен за этим следить.              — Не я. У меня с техникой мирный пакт: я ее не трогаю – она не взрывается.              — Жаль. А я как раз собирался немного перегреться.              Вайолет на секунду застыла. Слишком быстро, чтобы назвать это реакцией. Но Стив заметил.              — Харрингтон, — бросила она, — У меня в руках отвес. Я не промахиваюсь.              Он усмехнулся. На этот раз чуть шире, теплее – Картер умела бросить фразу, как спичку в сухую траву.              — Я знаю.              Вайолет отвернулась. Быстро. Вернулась к антенне, будто ничего не было.       Но Харрингтон уловил.       Взгляд, чуть сбившееся дыхание, неловкое движение руки – все, что выдавало больше, чем она позволяла.       Стив ничего не сказал. Запомнил.       Конечно, именно в этот момент, когда между ними повисло что-то значимое – мир решил напомнить, что он, вообще-то, тоже продолжает жить.              За спинами грохот. Металл по склону. Плюс характерное, растянутое:       — АЙ, ДАСТИН!              Харрингтон даже не обернулся. Просто прикрыл глаза на секунду. По звуку – точно тренога. Сто процентов.              Вайолет ничего не сказала, только мельком кивнула в сторону шума, как будто просто приняла: ну да, дежурная катастрофа. Все идет по плану.              И ровно через три секунды план начал гореть.              — Так, кто трогал изоленту? — голос Макс – не громкий, не агрессивный. Тревожная тишина перед бурей.              Стив моргнул. На мгновение, на рефлексе, обернулся через плечо. Бакли, стоявшая у рюкзаков, отшатнулась на шаг и подняла руки, как будто сейчас в нее полетит камень.              — Я не трогала! — заявила она, — У меня алиби. Хендерсон всю дорогу дышал в мою сторону, я вся на нервах.              Харрингтон поднял взгляд. Плохое предчувствие уже чесалось между лопатками.              — Я ее видел утром! — это уже Байерс, растерянно, сзади, выглядывая из-за антенны, — Она была… у Дастина?              — Дастин… — Лукас явно не хотел знать ответ, — Где изолента?              — Все под контролем! — моментально ответил Хендерсон, будто ждал суда, — Это временное крепление! Так надо было!              — Ты привязал антенну к ветке! — взорвался Майк, — К хрупкой ветке, Дастин! Она трещит!              — Временное решение! — Хендерсон начал паниковать, — Надо было зафиксировать маяк!              — Это поварешка, а не маяк, — Синклер уже даже не злился. Просто смотрел на небо, как будто искал выход.              — Ты назвал ее «Церебро Мк II» и нарисовал на ней глаза, — добавил Уиллер, — У нее ресницы, чувак.              — Это персонализация, — фыркнул Дастин, — У нас с ней связь.              — Все, стоп! — Робин резко хлопнула себя по бедру, как будто пыталась отключить панику, — Я молчу всего пять минут – и у нас уже начинается революция. Где нормальные люди? Где спокойствие?              — Я спокойная, — отозвалась Одиннадцать. Она сидела у чуть поодаль, подтянув ноги, взглядом проходясь по каждому из них с выражением «если я моргну, вы сгорите». В этом взгляде не было угрозы – констатация факта.       — Тогда скажи им, что он идиот, — попросила Мэйфилд, указывая на Хендерсона.              — Он идиот, — кивнула Оди, — Иногда.              — Предвзято! — выкрикнул Дастин, подскочив как пружина.              — Обоснованно, — не отрываясь от колышка, добавил Байерс.              Стив провел рукой по лицу, медленно, остановился у переносицы, потер ее, как будто это могла убрать эту сцену с реальности. Затем взглянул на Вайолет. Она все еще держала отвес, сжала пальцами изо всех сил, словно боялась, если отпустит, то он полетит в чей-то череп.              — Я поеду, — отчеканила Картер, кидая на землю «орудие», — За изолентой. И за тишиной. И, если повезет – за чем-то холодным.              На полуслове бросила взгляд в сторону Харрингтон – короткий, обрывистый. Как будто хотела что-то сказать. Но тут же отвела глаза, будто испугалась самой себя.              И он снова заметил. Конечно заметил.       — Купи мороженое, — тихо попросил Уилл, не поднимая глаз.              — И батарейки! — вскинулся Хендерсон, — А лучше аккумулятор! Солнечный! Я где-то читал, что они…              — Ты ни разу ничего не читал, — перебила Мэйфилд, закатив глаза, — Ты просто смотришь на обложки и придумываешь сюжет.              — Я визуал! — обиженно, но с гордостью.              — А мне колу, — влез Уиллер, уже запуская руку в рюкзак, — Или лимонад. Или… подожди, я напишу список.              — Она не едет в супермаркет размером с континент, — устало отозвалась Робин, — Это Хоукинс. Один холодильник и продавец, у которого в глазах «убейте меня» с утра.              Стив стоял молча. Пальцы машинально крутили конец кабеля, будто нужно было что-то доделать.              — Как и у меня, — прошептал Лукас, глядя на треногу, которая снова накренилась, — Ведите меня к свету.              Харрингтон не смотрел в сторону Вайолет – но знал: шаг, потом еще один. В ритме отдаляющейся тишины.              — Я с ней, — сказал он. Спокойно. Почти лениво.              Как будто это не имело значения. Хотя именно поэтому – и имело.       — Только не забудьте мороженое, — напомнил Уилл, смотря в блокнот, — Пожалуйста.              — И батарейки, — добавил Дастин, на этот раз уже тише, — Только, ну, если будет. Не срочно. Просто... желательно.              — Может, еще вентилятор? — фыркнул Майк, — И генератор. На случай, если мы тут сдохнем.              Джейн посмотрела на него, не мигая.              — Ты не сдохнешь. Я прослежу.              Уиллер дернулся, будто не понял, шутка это или угроза.              — Но, если будешь говорить такую чушь – я тебя закопаю рядом с поварешкой.              Мэйфилд прыснула, согнувшись пополам.       — Люблю тебя, Оди.              Одиннадцать кивнула.              — Знаю.              — Мы ее недооценивали, — пробормотала Бакли, отхлебывая воду, — Она не молчит. Она просто ждет удачного момента, чтобы врезать точечно.              Стив усмехнулся – едва. И шагнул вперед.              — Эй! — крикнул Хендерсон им вслед, — Если будете брать жвачку – без корицы, ладно? Я после нее как дракон…              — Мы знаем, — крикнула Макс, — Мы все это знаем.              — Особенно поварешка, — добавил Уиллер, — Или Сьюзи.              Харрингтон не обернулся. За спиной – шум. Жар. Голоса, которые можно было слушать вечно.              Но впереди – Картер.       Стив не знал, что скажет. Или скажет ли вообще.              Но знал одно: он хочет быть рядом, когда тишина снова станет слишком громкой.       

***

             Машина скользила по асфальту, будто по раскаленному стеклу – не ехала, не везла, не мчалась, а плыла, как забытый плот по гладкой поверхности чужого ландшафта, где каждый изгиб дороги превращался в тяжелую, глухую волну, невидимую глазу, но ощущаемую в подвеске, в дыхании, в позвоночнике.               Солнце било по капоту, расплескивалось в зеркалах, прилипало к ресницам и медленно стекало по коже, не давая дышать по-настоящему, как будто все вокруг пыталось напомнить, что мир снаружи тоже может быть жестоким, просто иначе.              Ветер больше не дул. Он существовал из вежливости – появлялся на секунду, касался щеки и исчезал. Не оставляя прохлады, только духоту. Вязкую, душную, навязчивую. Как плед, который не снять. Как ощущение, которое нельзя забыть.              Вайолет сидела, не двигаясь, будто стала частью сиденья, неотделимой, вылитой вместе с тканью, с этой машиной, с этим маршрутом, с этим жарким, бесконечным летом. Ладони лежали на коленях – аккуратно, строго, ровно, как будто кто-то специально расставил их по инструкции: не сцеплять, не сжимать, не дрожать – просто расслабься.              Как учили в книжках, где объясняют, как справляться с паникой. Только ничего из этого не работало, потому что под этой ровной картинкой – все скрипело. Тело не болело – но тянуло. Не прямо, не явно, а где-то глубже, в слоях, где прячется усталость, которую нельзя вытащить, и боль, которую невозможно показать.              Мысли зудели, под кожей, где не дотянуться, не почесать, не остановить – просто ждать, когда пройдет. Но оно не проходило.              Стив вел одной рукой. Локоть лежал на подлокотнике, плечо – загорелое, расслабленное, будто машина знала дорогу сама. Движения – плавные, уверенные.              Оно било ритмом. Не звуком – напряжением. Капля в раковине. Раз, другой. Точно. Ровно. Неотвратимо.              Потому что за этой тишиной было все. То, что Картер не сказала. То, что не смогла. То, что не вынесла. Это не приходило сразу – затягивало. Как пленка, наматываемая на горло.              А вместе с ней и все что происходило две последние недели.              Ее родители вернулись с отпуска через два дня после того, как в новостях начали говорить про пожар в Старкорте.              По телевизору показывали кадры сгоревшего торгового центра, копоть, обугленные витрины, и говорили «короткое замыкание», «несчастный случай», «один погибший, несколько раненых». Отец молча выключил звук. Мать просто посмотрела на Вайолет.              На ее обожженные кеды. На царапину у подбородка. На синяк, которого не было, когда они уезжали.              — Ты была там? — спросил Дэвид. Не давя. Не требуя. Просто – чтобы она знала, что скрывать не получится.              Картер не ответила. Но и не отводила взгляда.              На следующий день они сели в машину и поехали в больницу. В ту, где работала Эмили. Где не нужно было объяснять, кто она, что с ней, и как ее звать.              Отец вел. Руки на руле были сжаты сильнее обычного. Мать сидела рядом. Молча. Без расспросов. Без утешений.              Когда подошла очередь, и Вайолет застыла у порога кабинета, Дэвид просто шагнул вперед, легким движением подтолкнул вперед за плечо и сказал:       — Я с тобой. Заходи.       Врач – кто-то из знакомых Эмили – говорил мягко, смотрел в глаза, спрашивал перед каждым касанием. Синяки были. На ребрах. На бедрах. Пара ссадин на руках. Ничего критического. Все… странно локализовано. Ни царапин на лице, ни сотрясения. Но все в ней кричало, что болит.              Мать все время сидела сбоку, держала ее за руку. Отец стоял у двери, как будто охранял вход. Или выход.              После – домой.              Дэвид переставил кровать. Убрал стул, на который Картер все время натыкалась ночью. Поставил ночник. Привез новый вентилятор – тихий. Эмили меняла постель каждый вечер, иногда садилась в ногах и просто сидела, читая что-то вслух, не глядя на нее.              Они не задавали вопросов.       Но все делали так, как делают те, кто чувствует: там, внутри, выгорело гораздо больше, чем стены торгового центра.              И все равно – были вещи, до которых не дотянуться. Которые нельзя отмыть. Потому что страх – не в словах. Он в теле. В сквозняке. В щелчке выключателя. В автоматических реакциях, которым не нужны причины.              Свет. Все упиралось в него.       Вайолет стала ненавидеть мигающие лампы. Каждый раз, когда что-то щелкало над головой, все внутри сжималось, как будто ток бил по нервной системе. Грудная клетка блокировалась, дыхание исчезало. Мгновенно. Без команды. Тело замирало. Не как привычка – как рефлекс. Как программа.              Свет означал «опасность». Свет – это значит, он близко. Даже сейчас, в машине, в полуденном солнце, в целостности дороги, мигающая аварийка чужой машины могла сбить ритм ее сердца.       На пятый день Картер узнала о Хоппере.              Взрыв. Пожар. Старкорт. Фальшивка. Все все понимали. Никто не говорил. Похороны были назначены на вечер.              Она попыталась. Оделась. Вышла на крыльцо. Но воздух вдруг исчез. Ноги стали ватными. В горле образовался ком, настолько плотный, что нельзя было даже сглотнуть. Никаких слез. Только пустота. Потому что шериф был не другом, не родным, не опорой – фоном. Стеной. Тем, кто держал – молча. Пока Хоппер был, мир стоял.       Впервые Вайолет вышла через неделю.              Рука на ручке. Открыла. Один шаг. Потом еще. Потом – подвал Уиллеров. Там было темно. Прохладно. Привычно. Дастин сказал: «Эй». Больше ничего. И этого хватило.              Харрингтон уже был там. Сидел в углу, с колой в руке. Но не было по-прежнему. Не для нее.       Теперь, когда Картер на него смотрела, тело реагировало раньше, чем разум. Щеки вспыхивали почти без причины. Сердце делало глупый скачок, стоило услышать его голос. И взгляд… взгляд становился проблемой.              Он не говорил о поцелуе. Не спрашивал. Не напоминал. Но и не отстранился, как в разы до этого. Не сделал вид, что ничего не случилось. Стив просто стал ближе. Постояннее. Настоящее «рядом» – не на словах, не из вежливости, а на ощупь.       И это было страшнее, чем все поцелуи мира.       Вайолет села за ним. И осталась. Потому что не знала, куда еще идти. Потому что от него не хотелось бежать.       А значит – уже поздно.              Но даже когда он был рядом, внутри нее все равно что-то жило отдельно. Словно тихий второй пульс. Словно другое дыхание, в другое время. И это было не о прошлом. Это было о Максе.              Он жил внутри нее все это время.              Не воспоминанием. Не образом. Ритмом. Где-то под ребрами. Без слов. Просто – был. Его фраза – «по-другому ты бы не пошла» – звучала каждый раз, когда Картер пыталась улыбнуться. Или дышать. Или смотреть в окно.              Он остался. Он выбрал. Он спас. Она – вышла. И теперь это решение –ее. Как долг. Как груз. Как то, чего не простить. Ни ему. Ни себе. Ни Билли.              И еще – тень. Необъяснимая. Мелькающая в стекле. В голосе. В запахе бензина. В отражении. Будто Бертон все еще рядом.              Ведет. Смотрит. Ждет.              И, может быть, в этот момент – в этой вязкой тишине, в этом дыхании, что стало сиропом, в этом взгляде в окно – Картер бы что-то сказала.              Или хотя бы повернулась.       Но Стив сделал это первым.              Он потянулся к панели. Щелчок был глухим, почти телесным, как будто кто-то ткнул в грудную клетку. И в этот микросекундный момент между молчанием и звуком, ее тело уже знало, что будет.              Сначала слабый свист, будто кто-то слишком близко прислонился к уху и вдохнул, потом короткий треск. И наконец – шипение. Тягучее, вязкое, как теплая нефть, как слизь, что не просто заполняет пространство, а лезет внутрь. В гортань. В затылок. Между ребер. Оно не звучало – оно прорастало в нее.              Вайолет не вздрогнула.       Она рассыпалась.              Щупальце перед лицом. Тьма, прилипшая к потолку. Холодный пол под спиной. Крик, застрявший где-то в горле. Голос, который не говорил, а врастал в кости, и все это возвращалось в один миг, как будто Картер и не уходила с чертового «Бримборна», а просто моргнула не вовремя и оказалась снова там.       — Выключи, — прохрипела она.              Харрингтон не успел.              Вайолет сорвалась вперед. Пальцы соскочили с кнопки, она ударила по панели всей ладонью. Радио пискнуло. Замолкло.              Тишина ударила в уши еще громче, чем шипение. Салон стал камерой. Закрытой. Плотной. Слишком тесной для дыхания.              Картер откинулась в кресло, но мышцы остались напряжены. Плечи подняты, шея сжалась, будто что-то в ней застыло. Как у зверя, который ждет удара. Не бежать. Не рычать. Только ждать.              Пальцы – дрожали. Не сильно. Почти незаметно. Но внутри – тонкий, безжалостный ток, как жужжание под кожей.              Горло – сжалось.       Каждый вдох, как наждачка изнутри. Царапал, оставлял следы.              — Не люблю эту радиостанцию, — выдохнула она. Голос соскочил с языка, как застарелый пластырь. Слишком резко. Не как шутка. И слишком тихо, чтобы быть ложью.              Стив медленно перевел на нее взгляд. Посмотрел в профиль, чуть повернув голову, будто не хотел спугнуть.              — Все в порядке?              — У них всегда помехи, — кивнула. Кулаки лежали на коленях, будто прибитые. Чтобы не дрожали. Уголок губ дернулся – не в улыбке, а как нерв, сдавшийся под натиском боли, — Может, это новый формат. «Шипение как форма общения».        Харрингтон промолчал. На секунду. А потом снова покосился на нее.       — Ну, зато экономит на диалогах. Все равно никто никого не слушает.              Вайолет хмыкнула. Сухо. С усилием. Будто горло хрустнуло. Не смех – осколок смеха. Отголосок.              — Особенно меня, — сорвалось само.       А потом, чуть тише:       — Впрочем, шипение – это, наверное, весь мой эмоциональный диапазон.              — Не заметил, — отозвался Стив, — Обычно ты громче.              Уголок ее рта снова дернулся. Почти улыбка. Почти. Он делал именно то, что ей было нужно – не спрашивал. Не копал. Не жалел.       И все же смотрел. Не в упор. Не пристально. Просто скользил по лицу. Ища. Что-то. Чего сам не понимал.              — Почему она так на тебя смотрела? — спросил Харрингтон вдруг. Тихо. Как будто не хотел, чтобы вопрос слышался слишком отчетливо.              Картер медленно повернулась к нему.              — Кто?              — Одиннадцать. На поляне. Когда мы поднялись. Она смотрела… странно.              Ответ не пришел – он застрял. Где-то в шее. На языке. Слова не собирались в смысл, а просто давили изнутри, как мокрый песок.              Память не вернулась. Она – просочилась. Как сквозняк под дверью. Нечто бесформенное. Чужое. Как будто это был не вопрос о Джейн. Не о взгляде. А о том, что Вайолет прятала в себе настолько глубоко, что сама не могла назвать.              Только почувствовать.              И она чувствовала.              Пыль в комнате двигалась в солнечных полосах – медленно, как будто не хотела мешать. Окно было открыто, но воздух почти не шевелился. Где-то вдалеке скрипел пол, гудело что-то в трубах. И все остальное было – как обычно. Как будто ничего не случилось.              Уилл сидел на полу, облокотившись на край кровати. Оди – в углу, колени прижаты, руки обвили их туго, как будто изнутри что-то расползалось, и только мышцы держали. А Картер – между ними. Не посредине. Посередине не было. Там была только тишина.              Но не пустая. Полная. Как родник без воды – камни остались, и эхо еще ходит по ним.              Она не начинала говорить сразу. Просто сидела. Смотрела, как солнце рисует сетку на полу. На свои колени. На руки, сложенные в замок – чужие, будто кто-то оставил их у нее на хранение.              — Это было похоже на тоннели, — сказала наконец.              Голос выскользнул, будто не ее. Спокойный. Слишком ровный, как у человека, который не доверяет собственным словам.              — Все казалось живым... пространство. Как будто ты внутри чего-то, что дышит. Не снаружи. Сквозь.              Вайолет сжала пальцы. Не от страха – от механической памяти. Тело помнило, как боль собиралась – не как вспышка, а как конструкция. Сложная. Длинная. Теплая.              — Он был там, — прошептала, — Макс.              Пауза в комнате сгустилась. Даже свет на полу будто сдвинулся, осторожно, чтобы не помешать.              Байерс не шевелился. Только глаза чуть скользнули вниз – к ее рукам, к костяшкам.              — Это... твой друг? — спросил он. Тихо. Осторожно, — Который пропал?              Кивок вышел неуверенный. Едва заметный. Как будто не она кивала, а голова сама вспомнила движение. Потом – чуть явственнее. Но не твердо.              Картер смотрела на свои ладони, будто искала в них что-то. Что-то, что может остаться от чужого прикосновения, если сильно захотеть.              — Он был в Изнанке. Все это время. А потом – тоннели. Он нашел нас с Билли. Сказал, что выведет.              Слова шли вразнобой. Не из памяти – из того места, где реальность становится зыбкой. Где все по-прежнему – но в другом измерении.              Она знала, как это звучит.              Слишком.       Слишком живо, чтобы быть сном. Слишком странно, чтобы быть реальностью.              Уилл чуть подался вперед. Совсем немного. Как будто тело само отреагировало, без его участия.              — У меня там никого не было. Только тьма. Ты не умираешь. Ты... стираешься. Исчезаешь изнутри.              Джейн повернулась, медленно, чтобы видеть.              Вайолет подняла взгляд. Не прямо на Одиннадцать – сквозь свет, сквозь солнечные полосы. Как будто там были слова, которых нельзя произнести.              — Если он все еще там… — тихо, почти не вслух. — Мы могли бы почувствовать. Не вытащить. Не вернуть. Просто… попытаться.              Картер все еще смотрела сквозь пыль. На место, где был свет.              — Можешь попробовать? Как тогда. Когда ты искала нас. Вдруг он все еще…              Не договорила. Не было «еще». Только ожидание. Без напряжения. Как последняя попытка дыхания в воде.       Джейн опустила голову. Пальцы вцепились в запястье, будто хотели удержать что-то, что ускользает.              — Я не могу, — выдох, — После монстра все... сгорело. Внутри – тишина. Как будто все, что было, выжгли. У меня нет сил. Я больше не дотягиваюсь. Никуда.              Пауза между ними была не молчанием. Это было… что-то вроде понимания. Как между теми, кто уже не ждет чуда, но все еще ищет его на ощупь, в темноте.              — Значит, все, — сказала Вайолет.              Солнце на полу стало чуть тусклее. Может, облако. Может, просто так показалось. Комната не изменилась – только внутри что-то замерло.              Уилл молчал. Оди не подняла глаз.              А Картер смотрела куда-то в пол, не моргая, как будто если замирать достаточно долго – ничего не изменится. Не станет хуже. Не станет правдой.              Но внутри – все уже знало. Он не вернется. Он остался. Там. Где не достать. Где ее голос – уже не дотягивается.              И все, что она может теперь – это помнить. Не потому что хочет. Потому что иначе – предаст.       Иначе все зря.              Вайолет моргнула. И когда снова открыла глаза – уже не было комнаты. Было окно.       Дорога.       Жара.       И Стив.               И свет полосами, пробегающий по панели. Машина – все так же. Жар – все так же. Пальцы не дрожали. Это был просто пульс. Просто кровь. Просто тело, которое все еще здесь, и которое почему-то не дает ей провалиться.              — Ну так что? — переспросил Харрингтон, косясь на нее.       — Я, видимо, заражаю всех странной телепатией, — голос вышел неровным, срезанным с внутренней стенки. Холодная ирония, как пленка на горячем кофе – тонкая, ломкая.              Стив ничего не сказал.              Она почти расслабилась.              Пока он не начал.              — Телепатией? Не думаю, у тебя все на лице написано, особенно когда бросаешься шишками и странными «примерами».              Каждая мышца внутри сжалась.              Вот оно. Сейчас будет.              Картер выдохнула – коротко, почти в нос. Руки остались на коленях. Не сжала. Не дернула. Просто… тишина между ней и реакцией.              — Если ты начал вести список моих реплик и проверять их на достоверность, то ты переоцениваешь мою способность к импровизации.              Где-то в груди пошел зуд. Противный, мелкий, из тех, что не почесать. Как будто кто-то распылил внутри невидимый раздражитель, и теперь все чешется – мысли, голос, дыхание.              — Все, что я говорю, автоматически не имеет веса. Такая у меня система.              Харрингтон не ответил. Конечно.              Ее голос стал тише, срываясь где-то ближе к солнечному сплетению:              — Особенно, если речь идет про меня. Тут вообще все надо делить на десять.              Пальцы вжались в бедро, неосознанно, и тут же разжались. Опоздала. Он мог заметить.              — И, если ты сейчас решишь покопаться в подтексте, я просто открою дверь на ходу. И проветрюсь.       Горячий воздух будто встал в горле. Не снаружи – внутри. Легкие скукожились. Как будто перестали видеть смысл в работе.              — Я сказала «например, Харрингтона» не потому, что хотела, чтобы ты что-то там понял, — выдохнула, — А потому что, если бы сказала «никого» – ты бы все равно понял. А я не хочу, чтобы меня читали как инструкцию.              Пауза. Резкая. Как рывок тормозов на сухом асфальте. Потом – Вайолет резко повернула голову. В профиль. Только взгляд.              — Если ты начнешь ловить каждую мою реплику, как сигналы с Марса, у тебя приемник сгорит. Наверное.              Стив повернулся частично, аккуратно, как человек, который подошел слишком близко к оголенному проводу.              — Я и не ловлю. Они сами влетают. Без предупреждения. Как ветки в лоб.              Он кивнул в сторону окна, и она едва заметно скосила взгляд – там действительно мелькнуло что-то зеленое.              — Или как твой тон, когда ты говоришь: «не читайте меня как инструкцию», но оставляешь заметки на полях. Маркером.       Он улыбнулся – чуть, лениво, словно знал, что подошел к ней вплотную, даже не вставая с места.               — «Харрингтона» – это был точечный взрыв. Даже не из-за смысла. А потому что ты его метнула.              — Просто пример, — ответила Картер, и тут же захотелось прикусить язык. Слишком быстро. Слишком открыто. Она почти слышала, как слово падает в пространство между ними.              Стив бросил на нее взгляд. Быстрый. Веселый. И, черт побери, довольный.              — Прямо услышал это: «внимание, персонаж случайно выдал ключевую реплику». Саундтрек прилагается.              Пауза.              — Я, конечно, знал, что у тебя особый способ проявлять симпатию. Но чтоб вот так – официально, фразой-ловушкой... Признай, ты репетировала.              — Симпатию?! — Вайолет дернулась. Грудная клетка сжалась. В животе что-то рвануло вверх – как откат волны, прежде чем она ломается о берег.              Жар лизнул шею. Щека загорелась. Пальцы скользнули по бедру, дернули край шорт. Просто занять руки. Просто не взорваться.              — Это была просто фраза. Просто! — голос сорвался, — Пример. Случайный.              — Ага, — кивнул он, — Очень случайный. С эффектом точечного взрыва.              — Это не взрыв. Это ты выдумываешь, — процедила она.              Стив усмехнулся. Один угол губ – выше. Коротко. Почти нежно. И от этого – раздражающе.       — У тебя это очаровательно выходит, кстати. Эта интонация, как будто готова кинуть гранату… но кидаешь фамилию. С оттяжкой.              Картер откинулась в кресло, появилось желание прижаться к спинке и провалиться сквозь землю. Лицо горело. Ладони – горели. Уши, шея, даже ключицы. Все под кожей звенело.              — Ты невыносим, — выплюнула.              — Уточни, — хмыкнул он, — Как Харрингтон или как человек?       — Как оба. Особенно когда ты говоришь все это... вот так.              — Очаровательно?              — Тупо, — буркнула Вайолет.              Грудь сдавило – не больно, но глупо. Как будто забыла, как разговаривать. Брови чуть нахмурились, губы поджались, и только зубы – почти сомкнулись. Почти.              — В школе было проще, — бросила она. Голос – с хрипотцой. Словно прорезался изнутри.              Стив ничего не ответил. Только чуть наклонился вперед. Пальцы сжались на руле. Картер это заметила. Он всегда так делал, когда… запоминал.              — Ты тогда был... Удобный. Прямой. Предсказуемый. С прической. Томми. И короной. На тебя можно было злиться – без осложнений.              Она скосила взгляд – Стив чуть повернул голову, но не смотрел.              — И тогда, знаешь, все как будто само делилось. Простые формулы: «эти – враги, этим – сдачи, этим – без пощады».              Харрингтон молчал. Только рука чуть поправила зеркало. Совсем немного. Но Вайолет видела – он начал вслушиваться. Серьезно.              — Вот, например… — она оперлась на дверь, взгляд в пустоту вперед, где дорога переливалась от зноя, — Ну, как-то же так вышло, что Томми вернулся с тренировки… и нашел свою куртку, которая была уже… ну, не совсем курткой.              Стив дернулся – еле заметно. Пальцы снова сжались на руле. Как будто повторяли ее слова по шрифту Брайля.              — Ты... про ту, красную?              Пожала плечами. Безразличие в голосе – на показ. Слишком на показ.              — Наверное, она. Там спина была как швейный учебник: все в мелких разрезах. Аккуратных. Почти художественных.              Харрингтон повел бровью – медленно, будто пробовал вкус воспоминания.              — Это была новая куртка, — пробормотал он, — Он тогда орал. Думал, что это кто-то из команды. Только они знали, что он иногда оставляет одежду в раздевалке.              Картер медленно оторвалась от окна, повернулась к нему. Голос стал чуть тише, но не мягче.              — Забавно. Кто-то точно знал, когда он оставляет ее в раздевалке. И что именно в тот момент он не зайдет.              Стив не двинулся. Но фокус – изменился. Взгляд – тот же. Направление – тоже. Но теперь он слушал, как аналитик. Как хищник.              — Хотя… — Вайолет медленно провела ногтем по внутреннему шву шорт, — В раздевалке бывали и другие. Не только баскетбольная команда.       Она посмотрела вперед, прикрыв глаза на секунду.              — Кто-то после тренировки. Кто-то раньше. Кто-то… с хорошей памятью.              Харрингтон не ответил. Но пальцы на руле начали двигаться чуть быстрее, чем нужно. Мелкие рывки, неосознанные. Он собирал. По кусочкам.              А Картер – наблюдала. Прямо изнутри момента. Щелк – пальцы. Щелк – чуть глубже вдох. Щелк – тень в зрачке. Он не смотрел на нее, но она знала: в его голове уже монтируется пленка.              — После парня, которого Томми толкнул в столовой, — сказала Вайолет, чуть выгибая спину и потянув край шорт, — Я злилась. Не на него. На вас всех. На вашу счастливую, бронебойную, неприкасаемую стаю.       — Звучим шикарно, — буркнул Стив.              — Как вы и выглядели, — отрезала она, — Я села к Максу. Сказала: «Я не буду больше смотреть». А он: «Ты же не просто смотришь». А потом – принес мне расписание. Кто, когда, где. И кто что оставляет.              — Это сделал Бертон?              Картер прикусила губу. Усмешка – тонкая.              — Нет. Я. Ножницами. Синие ручки. Детские. Из кладовки физрука. Макс их принес. Сказал: «Тупые. Режь дольше – ровнее будет.»              Харрингтон хмыкнул. Повернулся на миллиметр, не больше.              — Это его фраза?              — Естественно, — кивок с отголоском, почти звонком – прошлого. Та фраза давно стала чем-то вроде надписью на кирпичной стене.              — Черт, — Стив чуть качнул головой, как будто пробежал по знакомому маршруту, который давно зарос травой, — А Кэрол?              Вайолет вытянулась в кресле, завела руки за голову. Сквозь жар – движение почти театральное. Лень, презрение и гордость – в одном.              — О, Кэрол – моя Римская империя. — начала она, прищурившись, — Сначала блеск для губ – на клеевой карандаш. Почти неотличим. Потом – два таракана в шкафчик. Нашла их за школой, завернула в салфетку. И записка: «Ты милая. Не меняйся.»              Картер улыбнулась в сторону окна. Почти с нежностью, но только в интонации. В глазах – холод.              Стив расхохотался, бросив короткий взгляд в зеркало. Почти с облегчением.              — Ты сумасшедшая.              — Нет, — Вайолет потянулась к заднему карману, нащупала резинку, щелкнула ею по пальцу, — Я практик.              — Она же потом рыдала в туалете!              Харрингтон сказал это почти с укором. Но больше – с изумлением. Как будто вспоминал момент, который тогда не считал значимым.              — Я сидела в соседней кабинке, — сказала Картер, вытаскивая резинку из кармана и надевая ее на запястье, — Ела батончик с арахисом. Слушала, как Кэрол клянется убить «эту тварь», кем бы она ни была.              Вайолет покачала ногой, перекатывая пятку по полу. Не глядя на него, и повторяя в голове тот день – как заклинание.              Стив выдохнул, прикрыл рот рукой. Палец постучал по щеке – признак, что снова начал складывать.              — Это безумие.              — Это справедливость, — отозвалась Картер, — Почти каждый из вас получил по заслугам.              — Почти? — переспросил он, прищурив глаза. Голос вроде бы с усмешкой, но внутри что-то уже щелкнуло. Она это почувствовала. Как смену ритма перед вопросом.              Харрингтон напряг пальцы на руле. Вроде бы та же поза, но в ней появилось что-то выжидающее. Как будто он ждал код. Или приговор.              — А я? — тихо, с нажимом, — Я получил?              Вайолет моргнула. Не удивленно – рефлекс, заранее заложенный. Она знала, что он спросит. Ждала.              — Не-а. — ответила быстро. Почти машинально. Слишком быстро. Слишком просто. И с этим «не-а» – почти раздался звон дверцы, захлопнувшейся за чем-то важным.              Стив выдохнул. Коротко. Смешок, но без легкости.              — Значит, я… особенный?              Картер не ответила сразу. Просто провела пальцем по внутренней стороне запястья, где резинка уже врезалась в кожу. Щелкнула ею. Один раз.       — Нет, — выдохнула она, и голос сорвался на последней букве, — Ты просто… случайно выжил.              Он усмехнулся, коротко, как будто не знал – то ли это похвала, то ли приговор.              — Харрингтон, уровень «неуловимый».              Вайолет зажмурилась. На долю секунды. Как будто отбила волну. Или пыталась.              — Если бы ты тогда открыл рот хоть на секунду – все было бы иначе.              — Но я молчал?              — Угу.              — Ну, значит… это моя суперспособность?              — Нет.              Она снова посмотрела – на этот раз краем глаза, резко.              — Твоя суперспособность – быть настолько громким, что когда ты молчишь, это пугает.              Стив рассмеялся. В голос. Без фильтра.              — Ты в курсе, — сказал он, повернувшись немного, — Что шишки, которыми ты кидаешься, больнее, чем настоящие?              — Это доказано?              — На моей самооценке.       Стив улыбнулся. Уверенно, не глядя – вперед, на дорогу, но явно – в нее.       — Но… если что, я не против. Можешь еще парочку. Если это… твое выражение симпатии.              Картер закашлялась – резко, неуместно. Как будто проглотила воздух не в то горло. Или эмоцию.              — Заткнись.              — Харрингтон, — он кивнул сам себе, — Уцелел. Устоял. И теперь, возможно, единственный в истории, кто получил не таракана – а привилегию быть «неприкасаемым».              Вайолет открыла рот. Хотела ответить. Правда. Уже почти.              Но что-то внутри переломилось. Она просто дернула плечом. Почти незаметно. И пробормотала – еле слышно:              — Все еще под вопросом.              — О-о, — Стив ухмыльнулся, — То есть шишки еще впереди?       Картер покосилась на него.              — Не исключено. Особенно если продолжишь произносить «Харрингтон» вот этим голосом.              Он театрально приложил ладонь к груди.              — Буду носить с гордостью. Звание: «тот, кому действительно повезло».              — Да замолчи уже.              — Не-а, — протянул Стив.       Харрингтон улыбался. По-настоящему. С тем редким теплом, которое делает лицо открытым, почти беззащитным. Как будто она вручила ему медаль за выживание. Как будто это значило что-то большое. Личное. Непоправимое.              И в этот момент Вайолет почувствовала, как все сдвигается. В теле – огонь – не тот, что солнечный, липкий, поверхностный, а тот, что изнутри. Где-то под ребрами – жар, который бьет в кости.              Он не должен был так говорить. Так смотреть. Так звучать.              Руки вспотели. Дыхание сбилось. Голова – глухо, наотрез отказывалась сформулировать хоть одну острую, осторожную фразу.              — Ты придурок, — пробормотала она. Почти шепнула. Как будто выдохнула не ему – себе.              Конечно, Стив услышал. Он теперь все слышал.              — Ну, зато – неприкасаемый, — усмехнулся Харрингтон.       Ее ноздри чуть вздрогнули – не от смеха, почти от всхлипа. Абсурд. Мир трещал по швам, а он здесь – живой, теплый, настоящий, не караулит опасность, не судит, просто… сидит. И смотрит. И, черт бы его побрал, чувствует.              Рука поехала по колену – туда-сюда, быстро, машинально, как будто что-то надо было стереть. След? Мысль? Тон?              Вдох – через нос, медленный. Выдох – с шипением. В голове – пустота. Все острые углы, которыми Картер привыкла прикрываться, вдруг стали мягкими. Или он сделал их такими?              Супермаркет. Господи. Хоть бы уже.              И вот – будто услышали. Он вырос впереди как мираж, только твердый, с облупленной вывеской и автоматом с жвачкой у входа – все выглядело так банально, что хотелось схватиться за это, как за спасательный круг.       — Ну наконец-то, — вырвалось. Слишком резко, слишком облегченно. Словно это была не фраза – реакция, рефлекс.              Стив хмыкнул. Где-то с боку, за ее слухом, но ближе, чем нужно.              — Звучит как оскорбление, — пробросил он, не отрываясь от дороги.              Машина остановилась. Щелчок – мотор затих. Сердце билось в ритме «беги». Щелкнула ее дверь. Вайолет выскользнула наружу, как из ловушки, хлопнула – слишком громко? Плевать. Даже не обернулась.              Асфальт под ногами тянул вверх жар. Ветер трепал кромку футболки. Каждый шаг отдавался в пояснице, в плечах, в солнечном сплетении. Картер шла быстро будто боялась, что если остановится, то Харрингтон увидит больше, чем уже увидел.       Глаза – на вход. Только на двери. Не на отражение в стекле, не на автомат с жвачкой, не на Стива.              Секунда – она и внутри.              Сквозняк ударил в грудь ледяным ломом – не больно, но неуместно. Словно кто-то пальцем ткнул в синяк, которого не видно, но он есть. Вайолет втянула воздух, и холод втянулся вместе с ним, опускаясь в легкие, остро, без разрешения.              Запах в магазине – знакомый до зубного скрежета: резина от колес тележек, уксусный привкус пластиковых упаковок, мертвый холод кондиционера, перебивающий все живое. Свет сверху – как у хирургов: белый, беспощадный. Каждая лампа – прожектор. Вайолет моргнула, сбивая фокус, и свернула влево, точно, не колеблясь.              Супермаркеты устроены одинаково: нужное – в начале, искушения – в конце. Это знание не теоретическое. Это то, что впечатывается в кости после десятка смен, когда ты знаешь, где что лежит не по табличкам, а по запаху и направлению сквозняка.              Хозяйственный отсек – ближе к углу. Изолента всегда либо рядом с батарейками, либо с лампочками. Никаких табличек не надо. Тело помнило.              Картер ускорила шаг, петляя между стеллажами, как по памяти, как в лабиринте, который знаешь с детства.              — Эй, — Харрингтон возник за плечом, — Ты уверена, что нам вообще в ту сторону?              Она не замедлилась. Плечо повело чуть вперед –отсекая сомнение.              — Да.              — Просто выглядишь так, будто на миссию идешь.              — Потому что так и есть, — отрезала. Рука машинально скользнула вдоль полок, сканируя. Глаза – вперед, тело – по траектории. Ни одного лишнего поворота головы.              Прошла мимо бумажных полотенец – на долю секунды задержала пальцы на знакомой упаковке. Память мышц. Дернула две изоленты с полки. Серые, матовые. Та же фирма, те же края. Повернула рулон в пальцах –щелчок ногтя по кромке. Резкий, короткий.              И только потом – повернулась. Подняла один рулон, провернула в пальцах, ударила большим по краю – вот, смотри. Ничего не сказала. Не нужно было.              Стив стоял в двух шагах, чуть сбоку от стеллажа. Опирался на ногу, руки скрещены, подбородок чуть наклонен. Лицо – то самое, с прищуром. Взгляд внимательный. Смотрел, как будто хотел понять формулу ее движения.              Он не рассмеялся – но Вайолет видела: ему хочется.              — Ого, — тихо выдал Стив, — У тебя где-то схема помещения спрятана?              Картер повернулась и пошла к холодильникам. Шаг точный, плечи прямые. Говорила на ходу, ровно, будто вспоминая чужую жизнь.              — Типа того, — бросила, переложив изоленту в другую руку, — Спасибо подработке. Начало лета.              — Где?              — С Джойс. Хоппер просил посидеть с Оди и Майком, а я просила найти мне работу. И вот нашел.              Она наклонилась, открыла дверцу. Волна холода – сразу в лицо. Освежающая, кусачая. Взяла первую бутылку. Лед на стекле Конденсат – на пальцы. Сдавила сильнее, чем надо.              — Я тогда приклеивала ценники. Разворачивала банки фасоли этикеткой наружу. Проверяла просрочку. Вытирала холодильники.              Остановилась, замирая на секунду. Сквозняк с вентиляции проходился по шее.              — Было как... как будто ты просто существуешь. День за днем. Полка за полкой. Без мыслей. Без планов. У тебя есть задача – и ты ее делаешь.              Вайолет взяла вторую бутылку. Проверила цену – машинально. Привычка.              — Иногда Джойс просто уходила и оставляла меня за кассой. Я не умела ни вбивать, ни читать ценники с кодов, ни печатать чеки. Но стояла. Делала вид, что справляюсь.              В этот момент – движение сбоку. Харрингтон. Молча взял бутылку из ее руки. Тихо. Уверенно. Ее пальцы скользнули по его ладони – случайно. Но тело отреагировало, как на ток.              Она вздрогнула – еле заметно. И сразу отдернула руку, будто ошпарилась. Медленно, контролируя. Пальцы сжались, потом снова расправились. Ладонь легла на следующую бутылку, но дрожь осталась в запястье.              — Сложно представить, — произнес он, — Тебя, стоящую за кассой. С бейджиком. Вежливую.              — Не вежливую, — выдохнула Картер, — Просто... пустую.              Она схватила еще одну бутылку – быстро, как щит. Повернулась и сунула ему в руки. Не глядя.              — И это было легче, чем все остальное. Там все по схеме: берешь, сканируешь, пробиваешь, улыбаешься. Никаких решений. Никто не смотрит слишком долго.              Замолчала. Сердце било в ребра медленно, но громко. Знала – Стив продолжает смотреть. Не в упор. Не вторгаясь. Просто... наблюдает. Внимательно. Как будто ее слова – это что-то, что нужно запомнить. Сложить. Сберечь.              Это было почти невыносимо.              Вайолет чуть сжала изоленту в руке, сделала шаг в сторону. Жест практичный, но спасительный. Сделала шаг в сторону. Пространство. Дистанция. Воздух.       Оставалась одна вещь из списка.              Они шли мимо выпечки – от нее пахло липкой сладостью, как от маминого печенья, но теперь этот запах был приторным, почти невыносимым. Слишком детским. Слишком чужим. Она не помнила детство целиком – только куски, как плохо смонтированное видео.              Дальше – молочка. Все белое, гладкое, ровное, как больничная палата. Мимо полок с надписью «свежее», под которой пряталась пластиковая зелень. Все в магазине казалось слишком ярким, будто кто-то выкрутил насыщенность до предела, и теперь даже йогурты выглядели фальшиво.              Морозилки – вдоль стены, как витрины для покойников. Холод от них шел не вверх, как ожидалось, а внутрь – в кости, под кожу, прямо туда, где все еще не остыло.       — Кстати, — сказала Картер, бросая взгляд через плечо. Голос ее был сухой, но намеренно будничный, — Как думаешь, что взять Уиллу?              Она шла немного впереди, держа бутылку воды у бедра, а изоленту – ближе к груди, как оружие. Пальцы все еще были липкими от конденсата.              Харрингтон моргнул, словно вынырнув из своих наблюдений, и поспешил подстроиться под ее шаг.              — А почему это вдруг я должен знать?              Вайолет повернулась к нему чуть вбок, сдвинула бровь и посмотрела снизу вверх – мимо бутылки в его руках, прямо в глаза. Уголок губ дрогнул. Не в усмешке – в почти детской мстительности.              — Потому что ты продавал мороженое. В костюме Папая.              Пауза. Секунда абсолютного молчания. Стив закатил глаза так демонстративно, что не нужно было слов.              — Ну конечно, — протянул он, — Ты видела меня в нем минут пять и запомнила?              — Ага, — она уже наклонилась к морозильной камере, — Синяя форма, красный платок. Матроска. Бэйдж. Ты, кстати, выглядел, как идиот.              Открыла крышку. Провела ладонью по внутренней стенке стекла, будто это могло что-то прояснить. Потянулась за первым попавшимся стаканчиком. Наугад, как будто неважно, что там. Главное – что-то делать руками.       Харрингтон выдохнул через нос и покачал головой. Его пальцы немного сместились на бутылках – звякнули друг о друга, глухо, чуть обиженно.              — Спасибо. Я просто мечтал, чтобы ты запомнила именно этот образ на всю жизнь.              Картер не посмотрела. Протерла пальцем этикетку стаканчика, как будто проверяла состав.              — Странно, что ты пошел именно туда, — сказала она, не глядя, — Больше не было вариантов? Или ты просто из тех, кто добровольно надевает унижение на голову?              Стив фыркнул. Гортанно, коротко. Почти с одобрением. Бутылки он поднес ближе к груди, одной рукой придержал нижнюю, чтобы не выскользнула.              — Был вариант, — бросил, — Мастерская. Твой отец звал.              Вайолет застыла. Не вся – только взгляд. Подняла на него глаза – коротко, остро, будто проверяя, не врет ли. А потом снова опустила голову – будто это уже не ее дело. Пальцы дрожали едва уловимо. Изолента в руке снова стала тяжелой.              — И?              Харрингтон сделал паузу. Заметную. Почти театральную. Потом медленно наклонился вперед, как будто просто хотел получше рассмотреть витрину. Но голос его стал ниже.              — И я не пошел. Потому что я бы не выдержал, если бы он снова сказал что-то вроде: «Вайолет обычно так не делает»...              Он чуть ближе подался вперед.       — Или: «моя дочь вернулась с чужого выпускного под кайфом».       Картер резко повернулась к нему. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Щеки – пунцовые. Плечо дернулось, будто хотела оттолкнуть, но передумала. Бутылка воды скрипнула в ее ладони, когда она сжала ее сильнее.              — Ты отвратителен.              — Ага, — без малейшего раскаяния, — Но мы вообще-то оба отвратительны, если ты забыла.              Стив чуть повел бровью вверх, как будто напоминал о чем-то будничном. Про расписание автобусов, например.              — Слова Хендерсона, между прочим. С первого ряда. Голосом уверенного свидетеля.              Уголок его рта дрогнул. Вайолет видела это движение. Короткое. Самодовольное. И именно оно отозвалось в ней громче всего.              У нее дернулось все лицо. Губы, брови, даже ноздри.              Она резко отвела взгляд. Как будто морозилка вдруг показала ей что-то страшное. Потянулась за другим стаканчиком – вслепую, наугад. Пальцы дрожали. Внутри – не холод, а злость. Яростная, резкая. Картер прикусила щеку изнутри.              — Он, кстати, тогда еще и кашлянул нарочно, — выдал Харрингтон, не глядя. Будто между делом. Словно вспоминал случайную ерунду, а не момент, от которого у нее тогда все внутри сжалось, — Когда ввалился в твою комнату. И стоял как совесть с кудрями. Смотрел, как будто лично засек грех.              Вайолет чуть качнулась назад. Глубже вдохнула – носом, с шумом. Медленно, будто пробуя воздух на прочность.              — Он… он слишком громко дышал, — пробормотала она. Почти на автомате.              Бутылка воды в ее руке чуть дрогнула. Картер сглотнула. Упаковка в руке едва не выскользнула. Она сжала ее крепче, и стаканчик жалобно хрустнул.              — Так ты заметила? — Стив вскинул бровь, — Причем демонстративно. Как будто застал нас за убийством, а не за…              — …психозом, — выдохнула Вайолет, даже не моргнув.              Он коротко усмехнулся. Звук был легкий, почти теплый. Но она не дала себе повернуться.       — Ну, в таком случае, у тебя был весьма собранный психоз. Координация, фокус, намерение.              — Заткнись, — буркнула Картер. Голос чуть охрип.              — Я просто наблюдательный. Не виноват.              Харрингтон повернулся к ней боком, бутылки чуть подпрыгнули в руках.              — Ладно, — начал он с тем самым тоном, от которого ей всегда хотелось развернуться и уйти, — Гипотетически. Если бы мы оценивали… вот тот психоз.              Вайолет застыла. Мгновенно. Щеки вспыхнули, как будто их ударило жаром из морозилки. Пальцы на мороженом дрогнули, но она не отпустила.              — По шкале. По десятибалльной. Где единица – «ужас, сотрите мне память», а десять – «я вспоминаю об этом уже две чертовы недели и не могу нормально есть тосты».              Картер выпрямилась. Почти хрустом позвоночника. Мгновением раньше – и, возможно, что-то бы соскользнуло. Слишком честное. Слишком живое.              — Хватит.              — Что? Это статистика. Люди нуждаются в данных.              — Ты не люди.              — Ну, ты не дала мне нормальной обратной связи.              — Я не обязана…              — Вайолет, — перебил Стив. Голос был почти ленивым, но глаза – острые, внимательные, до боли в висках, — Просто назови цифру. Я не обижусь. Обещаю. Даже если меньше пяти.              Она смотрела на него. Долго. Слишком долго. Пыталась подобрать жест, взгляд, хоть что-то, чтобы оттолкнуть.              Не вышло.              — Девять, — вылетело. Молнией. До того, как Картер успела закрыть рот.       Он замер. Молчал. Не ухмылялся. Не шутил. Только смотрел. Тихо. Ровно. Как будто «девять» – это не цифра, а какое-то святое откровение. И именно это вывело ее из равновесия сильнее всего.       — Девять, — повторил Стив, чуть тише. Словно пробовал на вкус, — Внезапно честно.              — Не привыкай, — процедила Вайолет, с трудом вытягивая слова наружу. Тон получился грубым. Неубедительно агрессивным.              Харрингтон не отступил. Даже не попытался сменить тему.       — А за что сняла балл?              Он говорил легко. Почти беззаботно. Но для нее – это была игла. Под ноготь.              — Уточнить бы, — добавил Стив, — Чтобы в следующий раз…       — Не будет никакого следующего раза.              Вайолет уже собиралась развернуться, уйти – просто сбежать в сторону ближайшего стеллажа, между коробками, цифрами, ценниками, где безопасно.              Но он сделал шаг вперед.              И все.              Воздух сразу стал другим. Как будто потолок опустился на пару сантиметров. Пространство между ними исчезло – быстро, буднично, и от этого в ней все сжалось. Не от страха – от того, что тело помнило. Слишком много, слишком точно. И слишком против воли.              Харрингтон встал вплотную. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы ее тело отреагировало раньше разума.              Тепло от него будто проскользнуло под кожу. Он пах не одеколоном, не мятой жвачкой, не дезодорантом – чем-то теплым, простым, реальным. Как старая футболка, прогретая телом. Как лес в жаркий день. Как утро после плохой ночи.              Дыхание Картер сбилось – она даже не поняла сразу. Только ощутила, как ребра словно зацепились одно за другое, не давая вдохнуть по-настоящему. И это раздражало.              Но еще больше раздражало, что Стив ничего не делал. Только наблюдал.              Глаза – близко. Настолько, что ее лицо будто втянуло в его тишину. Он не улыбался. Но угол его губ дрогнул. И этого было достаточно, чтобы ее губы вспомнили слишком многое.       Харрингтон наклонился. Совсем чуть. Но Вайолет почувствовала, как его дыхание скользнуло по щеке, по виску. Едва заметно, тихо. И почему-то от этой безмолвной близости было жарче, чем от любых слов.       Стив приблизился к самому уху.       — Возьми Байерсу фисташковое.              Он выпрямился. Повернулся и пошел прочь.              Как ни в чем не бывало. Как будто не стоял секунду назад в ее личном пространстве, не плавил ее изнутри, не оставил дыхание в каждой клетке.              — Я за колой, — бросил на ходу. Легко. Почти насвистывая, — И ты забыла про батарейки, Мисс «никакого следующего раза».              Сердце било где-то в ключицах. На кончиках пальцев – электричество. В горле – тяжесть, как перед криком.              Вайолет посмотрела вниз. Мороженое в руке – не то. Совсем не то.              Клубничное.              Даже не задумываясь, она разжала пальцы. Стаканчик с глухим стуком полетел обратно в морозилку, покатился по дну куда-то в глубину – и ей было все равно.              Фисташковое – чуть дальше, чуть правее. И когда ее рука сомкнулась на нужной упаковке, стало будто чуть легче.              Но это ощущение не продлилось. Потому что за фисташковым последовали шаги. Ее. Быстрые. Упорные. В сторону батареек. Она не дала себе времени обдумать. И сжимала в пальцах мороженое так крепко, будто если отпустит – развалится не оно, а сама Картер.              Батарейки лежали ближе к кассам, в стеллажах с «мелочами в последний момент». Вайолет знала. Помнила.              Протянула руку на бегу, почти не замедляясь. Пластик блистера оказался в ладони холодным и легким, как обманка. Один шаг – и вот уже лента. Касса.              Харрингтон уже стоял там. Спокойный. Ровный. Весь, как будто с обложки каталога: чуть согнутое колено, расслабленные плечи, бутылки на ленте. Словно не оставил ее секунду назад, вывернутой наизнанку. Как будто ничего не случилось.              Картер подошла. Рывком, почти броском. Скинула все – бутылку, изоленту, мороженое и блистер – на ленту, не глядя на него. Не слушая, как рядом опускается тишина. Даже не тишина – занавес.              Стив скользнул взглядом вбок, только один раз, но она знала – он все еще держит момент в голове. И теперь хочет что-то сказать.              — Без комментариев, — отрезала Вайолет, заранее перерезая эту попытку. Слова хрустнули на зубах.              — Окей, — прозвучало в ответ. Слово легкое. Почти невесомое. Почти.       Очередь двигалась медленно.              Воздух в магазине был прохладным, но внутри жар не спадал. Он сидел под ключицами, в плечах, в висках – как будто все это было не разговором, а бегом. Без движения, но с тем же истощением.              Она выдохнула – носом. Глубоко. Не до конца.              И тогда взгляд сам скользнул вперед – сквозь стеклянную дверь, сквозь ряды тележек, людей с пакетами. Солнечные полосы били по асфальту. Пыль крутилась в воздухе. Пластик на ручках тележек блестел.              И в нее, как гвоздем, врезался взгляд.              Он стоял, облокотившись на капот. Плечо скошено вниз. На теле – синяя майка, но правая рука была притянута к телу бежевой повязкой, закинута через шею. Ткань натянута. Аккуратно. Больно. Так носят только тех, кого только выписали. Еще не «хромает» – еще держит себя, как будто тело чужое.              Волосы – спутаны. Очки – солнцезащитные, нелепо массивные. Сигарета в пальцах. Зажигалка в другой руке – но он не зажигал.              Сердце дернулось вниз, как будто кто-то схватил его за корень. Под ложечкой сжалось так резко, что вздох вышел через силу.              Билли.              Имя прожгло ей горло. Как будто оно все это время стояло костью поперек, и вот теперь сдвинулось.              У Картер заложило уши. Мир, полный звуков, вдруг стянулся внутрь, и остался только один – глухой, белый шум, от которого дрожали пальцы.       Снаружи – холод. Внутри – медленно поднимающаяся тошнота.              Тело двинулось прежде, чем она подумала.              Дверь хлопнула за спиной. Шум магазина оборвался. Остался только гул в ушах и пыль, оборачивающаяся спиралью у самой земли. Асфальт был горячим, словно через подошвы вытягивал из нее остатки терпения.              Вайолет шла к нему, не сбиваясь. Не ускоряясь. Как будто этот путь был проложен давно. Харгроув не двигался. Наблюдал. Картер чувствовала его взгляд, пристальный и ленивый. Как будто он заранее знал, как она будет выглядеть, с какой скоростью подойдет и как у нее сожмутся плечи.              — Надо же, — сказал Билли, когда расстояние сократилось до двух шагов, — Мне это не снится? Вайолет Картер собственной персоной.              Улыбка была поверхностной, но уверенной. Вайолет молчала. Не от того, что не знала, что сказать – наоборот. Внутри было слишком много, и все смешалось.              — Где, кстати, моя двадцатка? — добавил он, покосившись на нее с чуть поднятой бровью.              Картер не думала.              Рука поднялась сама. Плавно. Неторопливо. Пальцы дрожали – не от страха. От веса. От всего, что стояло внутри нее давно, слишком давно, и теперь просилось наружу.              Удар был четким. По щеке. Без размаха. Без предупреждения.              Как о стекло – теплое, живое. Без звона. Без крови. Но с тем звуком, который останется в ушах.              Харгроув не дернулся. Ни на миллиметр. Щека чуть повела – еле уловимое движение кожи, как будто ветер коснулся. Глаза сузились. Сигарета по-прежнему болталась в пальцах – нелепо спокойно, как будто это не она его ударила, а просто порыв воздуха прошел мимо.              — Лучше бы ты остался там.              Слова вышли тихо, будто прошли сквозь ржавую решетку внутри. Не голос – скрежет. Каждый слог резал ей горло изнутри.       — Ты не пытался. Ни разу. Пока он не пришел.              Билли повернул голову. Во взгляде – усмешка. Та, которую он носил всегда: тонкая, почти невидимая, как трещина на старом стекле. Насмешка не над ней – над самой идеей боли. Над ее правом на нее.       — На первый раз прощаю.              Вайолет не ответила.              Она стояла, глядя прямо, не мигая. Внутри – вибрация, натяжение, будто нить в груди скрипела под давлением, готовая сорваться. Все тело –звонкое, будто если сейчас ее задеть пальцем, Картер лопнет, как ртутный шарик.              Под грудиной – хруст. Не звук. Ощущение. Как когда трескается лед под ногами, и ты еще стоишь, но уже знаешь: дальше – провал.              Вайолет смотрела в его лицо и не видела в нем ничего нового. Все это уже было. Уже пережито.              — Я была с ним с самого начала. А ты…              Она сглотнула – с усилием, словно поперек горла встала кость, и никак не хотела проходить.              — Ты забрал у меня последние секунды. Те, которые, может быть, хоть что-то могли изменить.              У него дрогнул левый уголок рта. Легко, почти одобрительно, как будто она наконец сказала правильное слово в какой-то дурацкой игре.              — Да-да, все было бы именно так.              Тон –ленивый. Харгроув смотрел на нее, как на витрину: ничего не надо, просто интересно. Взгляд скользящий, без вовлеченности. Как будто чувствовать – не его работа.        Билли наклонил голову чуть вбок. В глазах – ожидание. Почти любопытство. Как у зрителя, который уже услышал музыку финальных титров и хочет, чтобы сцена закончилась эффектно.       — Ну, могла бы, конечно, упасть на колени, поплакать. Что ты там собиралась менять? Тональность?       Улыбка стала шире. Показная, злая. Он поддавал жару – с наслаждением. Как ребенок, который направляет солнечный луч через лупу на крыло жука. Не из злости – из интереса.              Ее пальцы сжались. Ногти врезались в ладони, но боли не было. Жар в груди сделался плотным, тяжелым. Он больше не пульсировал – он горел, медленно, с копотью.              Картер не хотела.              Не хотела.              Но тело двинулось.              Вдох – резкий, будто нырнула.              Шаг.              Рука снова пошла вверх.              Он не моргнул. Не удивился.              Встретил ее запястье на полпути – легко, точно, чуть выше сустава. Пальцы сомкнулись, как капкан, но не сдавили – удержали. Простой, точный жест. Без усилия. Как будто заранее знал, когда и как она дернется.              — Я простил только на первый раз.              Харгроув не поднимал голоса, не напрягал мышцы. Говорил будто между делом – как диктуют правила на полях уже сыгранной партии. Но ладонь на ее запястье оставалась. Тепло – липкое, тяжелое. Не обжигающее, а пропитанное чем-то едким. Как будто не рука касалась кожи – а все прошлое, от которого Вайолет не могла бежать.              Молчание.              Сигарета в перевязанной руке все так же нетронута. Взгляд – спокойный. Даже не напряженный – скучающий.       И в этот момент – движение за спиной. Рывок воздуха. Шаг – быстрый, точный. Рука Билли исчезла.              Стив.              Харрингтон не стал преградой. Не заслонил. Он вошел – в самую суть, в раскаленный воздух между ее лопатками и сигаретный дым. Без слов. Без взгляда на нее.              — Уйди.              Одно слово. Плоское. Ровное. Не просьба. Не угроза. Просто команда. Как точка в конце предложения, за которым больше ничего нет.              Харгроув моргнул. Раз – и не сразу. Потом – брови вверх. Взгляд – на Стива, потом на нее. И снова – на него. Кривой угол рта поднялся. Улыбка без энтузиазма, но с явным удовольствием. Как будто дождался поворота сюжета.              — А вот и он. Кино подошло к финалу. Король Стив появляется в кадре – почти по сценарию.              Шаг назад. Театрально, почти красиво. Руки – чуть в стороны, будто сдается, но больше для вида. Неудержимая легкость в теле – как у того, кто знает: его здесь уже ничего не держит.              Щелчок. Искра. Сигарета загорается.              — Кстати. Она рассказывала тебе про своего дружка?              Билли выдохнул дым. И ветер, будто специально, унес его в их сторону. Ни Картер. Ни Харрингтон. Никто не двинулся. И в этой тишине что-то в ней натянулось – до тошноты, до звона в висках.              Харгроув затянулся. Долго. Смотрел на нее. Как будто ждал, что она ответит. Как будто ей нужно было – объясниться, оправдаться, признаться.              Выдох – вбок. Ленивый. Солнечный блик скользнул по его очкам.              — М-да, Вайолет. Я думал, ты будешь с ним пооткровеннее. Все-таки он же у тебя хотя бы пытается.              Снова улыбка. Слишком легкая, чтобы быть безвредной.       Картер едва вздрогнула. Не телом – пальцами. Словно внутри вдруг что-то слиплось, как густой воздух, заполнивший грудную клетку. На миг дыхание стало чужим, выскользнуло, оставив после себя ту самую паузу, когда еще не больно, но уже все пошло не так.              Плавный поворот головы – к Стиву. Он молчал. Но она почувствовала, как рядом что-то сместилось. Почти неуловимо – не шаг, не жест, даже не вдох. Словно напряжение в нем изменило плотность. Как магнитное поле, которое вдруг стало ближе. Харрингтон слышал. Каждый оброненный слог. Конечно.              Стив глянул на нее – коротко. Сбоку. Почти вскользь, но Вайолет ощутила этот взгляд кожей, как дуновение ветра перед грозой. Потом – туда, где все еще тлел воздух, пропитанный сигаретным дымом и чужой насмешкой.              — Спроси, Харрингтон. История с картинками. Любовь, бегство, трогательное прощание. Может, даже немного слез. Хотя нет, слез было море. Она у тебя та еще плакса, ты знал?              Стив повернулся к ней. Медленно. Без резких движений. Его глаза – на ней. И там не было гнева. Не было требования. Только этот взгляд – прямой, чистый, будто он спрашивал: тебе достаточно?              Картер не кивнула. Не отвернулась. Но что-то в ней – в том, что всегда хранила глубже всего – дрогнуло. Не громко – крохотная трещина. Как в стекле, когда внутри уже все пошло под откос, но снаружи – еще держится.              И Харрингтон понял.              Он не произнес ничего. Не сделал ни шагу в сторону Билли. Не сказал ей, что делать. Освободил руку от пакета. И молча, почти буднично, будто так всегда и было – протянул ладонь к ней.       Его пальцы – чуть шершавые, теплые – обхватили ее ладонь, и в этом было больше, чем во всех обещаниях. Не крепко, но уверенно. Как якорь. Как точка опоры, на которую можно встать, не боясь, что снова провалишься.              Что-то внутри сместилось. Тонко, глубоко, как нитка, натянутая под ребрами – и вот кто-то аккуратно коснулся. Не больно. Не грубо. Просто дал знать: можно отпустить. Можно перестать держаться изо всех сил. Можно – выдохнуть.              Плечи Картер опустились. Незаметно, но для нее, как будто сбросила камни. Воздух начал возвращаться в грудь, медленно, осторожно, будто прощупывал: не выгонят ли опять.              Первый шаг дался легко. Будто тело само знало, куда идти – туда, где рука Стива, где ничего не нужно объяснять, где можно просто быть.              Второй шаг – уже свободнее. Третий – и вдруг стало ясно: в этих шагах нет бега. Это не побег. Это – возвращение. К себе. К тому месту внутри, где еще осталась вера, что не все сломано.              Харрингтон рядом. Не тянет. Не толкает. Идет вровень, будто их ритмы давно подстроились друг под друга.              И вдруг – голос. Тихий, чуть в сторону, будто брошен в воздух, чтобы не ранить, а просто... напомнить, что они живые. Что еще есть место дыханию.       — Знаешь... если ты когда-нибудь решишь повторить тот номер с курткой и ножницами... у меня дома где-то валяется пара. С оранжевой ручкой. Почти музейный экспонат. С легким налетом мести.       Вайолет не ответила. Только сжала его руку – коротко, точно. Без усилия, но так, будто только этим могла дать понять, что услышала. Что оценила. Что стало… легче.       Взгляд опустился сам – под ноги. На шаги. На тени. На полосы света, разбитые тележками и перилами. Все было по-прежнему – асфальт, магазин, чужие разговоры где-то позади. Но внутри не гудело.              Картер смотрела вниз, будто боялась, что, если поднимет взгляд – что-то снова пойдет вразнос. А пока все держалось. Потому что его рука – была.