Stranger things: the beginning of the end.

      20 июля 1985 года.                     Вечер за окном был тот самый – душный и вязкий, как патока. Солнце еще не ушло за горизонт, но уже давило тяжестью, будто опускалось не на улицу – на плечи. Сквозь тонкие, выцветшие от времени занавески сочился оранжевый свет, окрашивая стены в теплый, почти удушающий персиковый оттенок.              Вайолет лежала, запрокинув голову, лопатками упираясь в старое, скрипучее изголовье кровати. Под спиной – прохладное, но уже начинающее нагреваться покрывало. Воздух стоял. Вентилятор в углу гудел монотонно, беспомощно разгоняя горячие потоки, лишь перемешивая духоту и запах старой пыли. Он не охлаждал – он раздражал, как зуд.              На полу у кровати валялся рюкзак – полуоткрытый, с торчащими ремнями. Он казался забытым, брошенным в спешке, хотя Вайолет не прикасалась к нему с обеда. Время, казалось, застряло где-то между днем и ночью, расползлось – как и ее мысли.              Она не шевелилась. Только глаза медленно двигались, следя за тенями от занавесок, качающихся в такт ветру. Порыв вдруг приподнял край ткани, и на секунду на потолке вспыхнула дрожащая полоса света, как след от фотовспышки. Картер моргнула.              «У нас с ним была сделка» – его голос снова всплыл в голове. С той самой ленцой, с этой мерзкой, обволакивающей уверенностью. Билли говорил, как будто знал, что никто не решится ему возразить.              Вайолет стиснула зубы. Лицо оставалось неподвижным, но пальцы на левой руке непроизвольно вжались в простыню, скомкав ткань. Под кожей – не гнев, не вспышка, а вязкое, изматывающее напряжение.              Перед глазами всплывали фрагменты – браслет в воздухе, бинт на его руке, сигаретный дым – все это теперь было там же, где и тоннели. В той части памяти, которую не стереть.              Они не обсуждали ничего после. Ни Макс, ни Оди, ни она сама. Было только общее, скользкое, почти невысказанное «еще рано». Они держались. Не реагировали. Изображали естественность – легкие фразы, короткие взгляды, дружеские улыбки, от которых щипало язык.              Видели ли их насквозь остальные?              Картер не знала. Может быть, просто ждали. Выжидали, кто первый сорвется, кто не выдержит молчания.       Мэйфилд предложила созвониться ближе к девяти, чтобы определиться, как поступят. Вайолет тогда кивнула. Почти неосознанно, даже не задумываясь. Как будто само упоминание «позже» давало ей индульгенцию на бездействие. Словно решение действительно можно будет перенести, как будильник на утро, как плед на ногах, когда становится жарко. Все казалось еще далеким, не ее.       Не сейчас. Потом.              А теперь…       Теперь это потом висело над ней, как набухшая от грозы туча – темная, молчаливая и неотвратимая. Не угроза, не истерика – гнетущий отсчет.       Тик.       Так.       Ближе.       Вайолет с усилием пошевелилась. Пальцы скользнули по мятым складкам подушки, нащупали холодный край и зарылись глубже, словно тело само выбирало: хватит сидеть – ложись, спрячься. Ее плечи медленно осели, подбородок чуть прижался к груди.              Плед под ней предательски затрещал – ткань смялась, впитав ее тепло. Прохлада ушла окончательно, уступив место вязкой жаре и той самой вонючей, обволакивающей духоте, которую гонял по кругу вентилятор. Он гудел на одной ноте – как будто заклинило. И этот гул вплетался в мысли, как пульс, только чужой, навязчивый.              И вот только теперь, в этом гуле, до нее стало доходить.       Кто стоял тогда перед ней.              Не просто Стив. Не тот, кого Картер привыкла видеть в доме Уиллеров – растрепанный, с перекошенной улыбкой и тем выражением, когда он словно говорил: «Вы идиоты, но без вас я уже не я». Нет. Сегодня он был другим. Тем самым Харрингтоном, о котором в школе шептались у шкафчиков и оборачивались в коридорах.              Стив, имя которого звучало как предупреждение. Который не колебался – двигался вперед. Уверенно, без слов, и без оглядки.              И в его голосе не осталось ни капли тепла. Ни тени прежнего участия. Только холод – тонкий, как ледяная пленка, что режет пальцы при первом касании. Вайолет силой вытянула из памяти его взгляд – и перед глазами вспыхнули его. Темные. Жгущие.              Ее затошнило – не от жары, не от страха. От осознания. От того, что она забыла.              Забыла, каким он был до того, как стал ближе. До того, как начал говорить с ней мягче, слушать внимательнее, дышать рядом медленно, как будто боялся спугнуть. Забыть это – все равно что перечеркнуть путь, который он прошел.              Она зажмурилась. Лоб пересекла морщина, тонкая, как след когтя.       Харрингтон ведь старался. Он менялся. Он не был безупречным – и не притворялся. Но был честен. А теперь Картер лежала, как будто у нее есть право молчать. Словно Стив заслужил ее тишину.       Вайолет тяжело вздохнула и повернулась на бок. Простыня под локтем с хрустом скомкалась, сбившись в узел. Она не расправила ее. Только уткнулась лбом в край подушки, застыв на миг. Горло пересохло. От жара? От вины? Уже не понять.              Боковым зрением Картер уловила нечто – и взгляд сам скользнул в сторону прикроватной тумбочки. Там стояла старая рамка. Потемневшая от времени, деревянная, с оббитым углом и мелкой царапиной вдоль боковой грани. Она не смотрела на нее неделями. Месяцами. Но теперь глаза сами зацепились, будто кто-то дернул за нитку внутри.              Фотография.              Вайолет и Макс. Весна восемьдесят третьего. Школьная ярмарка. Кто-то из родителей поймал их на фоне лент и плюшевых игрушек. Картер с воздушным шаром в руке, Бертон – с кривой, почти страдальческой миной и карамельным яблоком, будто все время надеялся, что день закончится быстрее.              Он тогда бурчал, что ненавидит толпу и громкую музыку. А потом все равно выиграл ей игрушку – плюшевую собаку в тире. Просто чтобы она не ныла. Сказал, чуть усмехнувшись:       — «Утешительный приз. Даже если не проигрывала».              Картер накрыла фотографию ладонью. Пальцы сжались, будто хотели стереть изображение сквозь стекло. Что-то болезненно тянуло под ребрами.              Билли точно что-то знал.              Не гадал. Не пытался выудить правду – он держал ее в руках. Точно, прочно, как леску, на которую поймал ее слабость.              Харгроув разыгрывал роль. Полуулыбка, фразы, отпущенные будто между делом. Только все это било не мимо – а в самое хрупкое, в то, что Вайолет прятала глубже всех прочих воспоминаний.              Он вел ее – словно у него был сценарий, и ее реакция в нем уже была прописана. Каждый жест, каждый взгляд, будто заранее выверены. И это бесило до тошноты.       Или же то, как Билли себя вел – будто она у него в долгу. Словно дал ей что-то – спасение, выбор, жизнь – и теперь Картер должна. Будто вытащив ее из тоннелей, он купил право говорить с ней так. Смотреть так. Забывая чьей заслугой это было на самом деле.               И самое отвратительное – Билли принял жертву Макса, как само собой разумеющееся.              Ублюдок.              Вайолет резко отвернулась, почти зарывшись лицом в подушку. Ткань пахла летом – пылью, солнечным перегревом и старым стиральным порошком, которым давно никто не пользовался. Горло перехватило – ком стоял колючий, как будто изнутри скребли ногтями.              Пальцы сжались в кулаки, напряглись до побелевших костяшек. Картер старалась дышать медленно, чтобы не сорваться. Мысли путались, как нити в клубке, но одна из них все равно вновь вытягивалась – к Харрингтону.              Она моргнула. Губы дрогнули, уголки опустились, будто сама тяжесть воспоминания потянула вниз.              Он бы не стал смотреть на нее так, как Харгроув. Не считал бы, что имеет право. Стив просто… был рядом. Даже в молчании. Даже когда злился.              А теперь – и он отступил. И Вайолет чувствовала это физически. Пустота там, где раньше был Харрингтон, заполнялась чем-то другим – тяжелым, неуютным, липким, как воздух в этой душной комнате.              Глаза распахнулись мгновенно – перед ней ее спальня: задернутые шторы, полосы света на пыльном полу, тень шкафа, ставшая слишком длинной. Все это не давало укрытия.              Картер должна была рассказать ему. Все.              Как есть – про тоннели, про браслет, про Бертона, про Харгроува, про ту давку в груди, от которой ночами не дышалось. Даже если прозвучит, как бред. Даже если он посмотрит с сомнением, морщась и отводя глаза.              Иначе, если промолчит еще – потеряет его окончательно. И Вайолет это уже чувствовала, почти на уровне инстинкта. Как чувствуют приближение грозы, не видя еще ни одного облака.              Почему она не могла?              Что держало? Страх? Стыд? Или старое упрямство – привычка справляться самой, не просить, не впускать? Картер сама выстроила эту преграду. Кирпич за кирпичом. И теперь ей не просто нужно говорить – нужно разрушить то, что стало ее единственной защитой.              Она стиснула зубы. Слезы подступили, но не пролились. Только горло сжалось так сильно, что казалось – любой вдох сорвется на всхлип. Вайолет вдавила лицо в подушку, стараясь не разрыдаться.              Короткий стук. Почти неразличимый.              Секунда – и дверь приоткрылась. Медленно, как будто с другой стороны тоже не были уверены, что стоит заходить. Щель, тень, и – голос.              — Можно? — спросила Эмили, и не дожидаясь ответа, вошла.              Шаги были спокойными, размеренными. Она остановилась у комода, Пальцами рассеянно провела по краю, смахнула несуществующую пыль. Затем бросила взгляд в окно – вечерние лучи медленно скользили по ее плечам, играли в прядях волос, и комната словно затихла, словно вместе с этим светом утихло все вокруг.              — Твой отец притащил из проката «Терминатора». Сказал, если не посмотришь сейчас, «вырастешь без базовых понятий о добре и зле». Почти угрожал.              — В другой раз, — глухо отозвалась Вайолет, почти не открывая рта.              Миссис Картер кивнула, словно ожидала именно этого. Помедлила. Потом шагнула ближе и села на самый край кровати – осторожно, словно боялась, что хрупкое напряжение в комнате треснет от ее веса.              — Душно, — пробормотала Эмили, мельком бросив взгляд на лопасти, — Помнишь, как ты без него засыпать не могла? Даже зимой – главное, чтобы шумел. «Мне нужен звук», — передразнила она с легкой, почти ласковой усмешкой.              Картер вздрогнула уголком губ. Почти. Но не дотянула до улыбки. Грудь задышать ровнее, глубже.              — Ничего не изменилось, — выдохнула Вайолет, почти безнадежно.              Эмили улыбнулась, глядя на покрывало, как будто там проще было сформулировать мысль.              — Это тебе так кажется, — мягко сказала она, — На самом деле ты стала старше.              Миссис Картер замолчала. Пальцы чуть сжались на краю простыни, будто хотела что-то добавить, но колебалась.              — Ты мне очень напоминаешь твоего отца.              — Чем? — Вайолет медленно приподняла голову, глаза встретились.              Эмили повернулась к ней боком. Засмотрелась в складки на одеяле, погладила пальцами узор, будто нащупывала ритм.       — Дэвид всегда думал, если скажет – будет слабым. А если промолчит – может вытерпеть за нас обоих.              Картер моргнула, потом снова – и вдруг села. Тяжело, как будто доставала себя из воды.              — Ты точно говоришь о папе? — спросила с недоверием.       Эмили усмехнулась, будто вспомнила что-то совсем далекое и почти забавное.       — Это сейчас он может болтать без умолку, — фыркнула она, — А раньше… я носилась, психовала, хлопала дверями, а он ждал. Спокойный, до жути. Иногда даже бесил.              — И как вы вообще... справлялись? — Вайолет слегка нахмурилась, словно не до конца верила, что мать говорит о ее отце.              Эмили чуть пожала плечами, словно вновь проживая ту старую сцену:              — Он не выдержал. В какой-то момент взорвался.       Миссис Картер замолчала на мгновение, чуть прищурилась, будто вернулась в ту комнату, в тот самый момент.              — Не смог молчать дальше, — тихо продолжила Эмили, — Взял и вывалил все, что копилось. Я испугалась. Подумала: все, конец. А потом вдруг поняла, что именно этого мне и не хватало. Понять, что он тоже устал, что ему тоже тяжело. И что я для него настолько важна, чтобы перестать молчать.       Миссис Картер, прошла несколько шагов к окну и, кажется, хотела добавить еще что-то, но потом просто вздохнула и махнула рукой.              — Ладно. Я пойду скажу ему, что воспитательная миссия не удалась. Если передумаешь, мы будем внизу.              Дверь закрылась за ней почти неслышно, и тишина тут же заполнила собой комнату.              Картер замерла, глядя перед собой. Сердце билось чаще, дыхание было слишком тяжелым, почти болезненным.              Не выдержал.              Это было про ее отца, но отчего-то она сразу подумала о Харрингтоне. О том, каким он был сегодня. Как он посмотрел на нее – холодно, резко, так, будто что-то внутри него уже треснуло.              Стук сердца отдавался в ребрах, дыхание было слишком тяжелым, почти болезненным.              Ее разрывало. Тянуло по сторонам.              От внутренней ломки. От осознания, что ее молчание стало уже не преградой – а стеной между ней и Стивом. И если Вайолет не разрушит ее сейчас – потом будет поздно.              Она зажмурилась. Всего на миг. Веки опустились тяжело, словно давя на череп изнутри, и в этой темноте что-то наконец выстроилось в единую линию. Четко, без расплывчатых «если» и «может быть». Не осталось места отговоркам.       Картер знала. Знала давно. Отмахивалась, как от головной боли, от дурного сна. Слова казались опаснее молчания, потому что стоило им прозвучать– и все становилось настоящим. Осязаемым. Ранящим.       Но... стоило маме сказать это простое, будничное: «Он вывалил все», – и внутри что-то дрогнуло.       Даже если ее отец смог измениться. Смог высказать все…значит, есть предел. И, может, Вайолет уже у него. Или стоит впритык.              …подождет, пока я сама сломаюсь…              …или откроешься…              …это все-таки не одно и то же…              Картер медленно выдохнула носом, почти беззвучно. И вдруг поняла: страх отступил. Или, по крайней мере, ушел на второй план. Оставил после себя только жар и уверенность. Больше не хотелось прятаться. Не за словами. Не за тишиной. Не за иллюзией, что все можно отложить до «лучшего момента», которого никогда не будет.       Она уже зашла слишком далеко. И теперь – либо все, либо ничего.              Вайолет вскочила, будто изнутри ее кто-то толкнул, сжала ладонь в кулак и опустилась на колени, поднырнув под край кровати. Движения были резкими, чуть дергаными, но точными.              Пыль ударила в нос. Пальцы сразу нащупали знакомую форму – жесткий угол, чуть загнутый. Коробка. Ее коробка. Та самая, которую она прятала так, словно внутри лежала мина. Или сердце.              Картер осторожно вытащила ее, будто боялась, что при слишком резком движении все рассыпется. Поставила на колени, и на секунду застыла, глядя на нее.              Это были не просто вещи. Не просто старые билеты, фото, рубашки, вырезки из газет. Это была хронология. Доказательства. Молчаливая исповедь. То, что может сказать за нее, если горло снова сожмет.              Вайолет прижала коробку к себе. Губы дрогнули. В груди – напряжение, как перед прыжком с высоты: знала, что вниз, знала, что страшно, но уже не могла отступить.              Встала. Вся в движении – неловкая, живая, настоящая. Свободной рукой подхватила рюкзак. Ладони вспотели, дыхание сбилось, но ноги сами понесли ее к двери.              Теплый воздух комнаты обвивал лодыжки, в углу все так же тихо тикали часы, и от их мерного хода казалось, что у нее меньше времени, чем есть на самом деле.              Рука легла на дверную ручку. Холод металла кольнул ладонь, пробежал по коже мурашками. Картер выдохнула – коротко, едва слышно – и толкнула створку.              Шаг – один, второй – деревянные ступени отозвались еле слышным скрипом. Дом будто дышал вместе с ней – сдержанно, осторожно. Вечер был вязким и тихим, как будто время замедлилось, пропуская ее между секунд. Из гостиной доносились звуки – рваные фразы из фильма, приглушенный смех, редкие всплески музыки.              Вайолет застыла на последней ступени.              Они были там.              Родители. Вместе.              Мама устроилась на диване, обняв колени. Папа – вальяжно, чуть наискось, закинув одну ногу на другую. Его рука лежала у Эмили на плече, будто давно нашла свое место и теперь не хотела уходить. Свет от лампы стекал по ним мягко, золотисто – и казалось, будто все в этой комнате создано только ради одного: покоя.              И все же – как только она вышла из тени, первая реакция не принадлежала лампе или матери.              Дэвид увидел ее первым.              Он сразу же выпрямился. Брови чуть взметнулись, в глазах мелькнула вспышка настоящей, детской радости – та, что случается редко, когда что-то хорошее происходит вопреки. Он даже слегка подался вперед, приподнялся, будто хотел встать… или пойти к ней навстречу, но сдержался.              — Передумала? — отец поднял глаза, и на лице тут же расплылась улыбка.              Картер почти улыбнулась. Перекинула рюкзак на плечо.       — Нет, — она качнула головой, — Я к Макс. Мы хотели увидеться.       — Останешься у нее? — уточнил он. Голос стал чуть суше, но все еще внимательный.              Десять часов. Саут-Эш.              — Да, — коротко, будто не было причин объяснять больше.              С дивана послышался легкий шорох – Эмили откинулась чуть назад, вытянула ноги. Она глянула на дочь – взглядом, в котором не было вопросов. Только тепло. И что-то такое простое, родное, что от него перехватило дыхание.              — Надень что-нибудь потеплее. Вечером может быть прохладно.              Вайолет кивнула. Плотнее прижала коробку к груди. Повернулась. Рука на замке – один щелчок, и дверь открылась наружу. Она прошла через порог, будто переступила границу. Между «до» и «после».              За ней осталась та невозможная сцена: уют, лампа, диван, два силуэта, прижатые друг к другу – и тот редкий, почти недостижимый покой.              На улице встретила вязкая, влажная жара. Асфальт еще дышал дневным теплом, воздух липко тянулся за ней, обволакивая плечи, но не давил. На удивление – он отпускал. Давал идти.              Если говорить – то сейчас. Если рушить стену– то не одной. Только вместе с ним.       

***

             Жаркий вечер затихал за окнами. В доме было тихо – непривычно и почти подозрительно. Ни голосов, ни шагов. Ни сдавленных упреков, ни вежливо-натянутых фраз, которыми обычно обменивались его родители перед отъездом. На кухне не осталось ни записок, ни напоминаний, ни даже тарелок в раковине.              Стив знал, почему.              Отец в очередной командировке. Мать, как это бывает все чаще, поехала с ним – «проветриться».              А Харрингтон не против. Пусть хоть раз эта их игра в соседей пройдет без него.              Он сидел на полу гостиной – прямо под потолочным вентилятором, который только гонял горячий воздух по кругу. Был по пояс голый – майку скинул давно, она валялась рядом, влажная от пота. Солнечные полосы от жалюзи медленно ползли по стенам, по пыльной мебели, по его коже.              Перед ним – старый проигрыватель. Разобранный до костей. Куча винтов, потрескавшийся пластик, обрывки изоляции, пара отверток – все разбросано на выцветшем ковре. Стив ковырялся в нем почти час, даже не понимая зачем. Просто вытащил его из кладовки и уцепился.              Чтобы занять руки. Чтобы не думать. Чтобы не вспоминать.              Но это не помогало.              Харрингтон провел рукой по лбу, смазал пот, растер по лицу. Он снова видел ее.              Как выгибалась, дергалась, будто внутри у нее что-то рвалось на волю. Стив чувствовал это – ее страх, ее боль. Будто тьма, что захлестнула ее, скользнула на него – вцепилась в грудь, замерзла под ребрами. Ему хотелось отпустить. Все внутри вопило: «Отпусти!»              Не отпустил.              А теперь сидел здесь, среди развороченного металла, и не знал, имел ли на это право. Вообще.              Он выпрямился, потянулся, хрустнул позвоночником. Глаза устали, тело ломило, но внутри – хуже. Гораздо. Внутри, будто дыра. После нее.              Харрингтон не хотел говорить. Не планировал. Но сказал.              Не смог удержать внутри, когда Картер тряслась в его руках. Потому что если не сказать тогда – то никогда. Он ощущал это всей кожей: вот она, граница. Последняя. Один шаг – и можно потерять все. Или, наоборот, наконец что-то спасти.              И Стив сделал этот шаг.              Выдохнул, как она его бесит. Мягко сказано. Вайолет бесила его до одержимости – этим упрямством, молчанием, привычкой все тянуть на себе, держать внутри. И все же это было не главное. Главное – то, от чего у него пересохло во рту, когда другие слова все-таки сорвались.       Харрингтон не знал, чего ждал. Что Картер расплачется? Скажет хоть что-то? Хотя бы посмотрит? Но ее реакция... превзошла все, что он успел себе навыдумывать.              Краснеющие щеки, дрожащие пальцы, сбивчивое дыхание, которое она пыталась скрыть. Торопливые движения – как она схватила браслет, уронила фонарь, подняла его неловко, почти судорожно. Все в ней одновременно горело и пряталось. И в этом – был ответ.              Стив шел за ней, говорил лишнее, цеплялся за хоть какую-то реакцию. Тишина резала, сжигала, выбивала из равновесия. Когда Вайолет обернулась и выдохнула — дай мне минуту — он притормозил, сделал шаг в сторону, даже усмехнулся. Сказал, что подождет. И в тот момент действительно верил в это.              Дождался, блядь.       Харрингтон закрыл глаза, стиснул челюсть. Резко выдохнул, резко втянул обратно. Сгреб отвертку, бросил ее в сторону – та со стуком ударилась о ножку дивана и закатилась под него.       Он вскочил, зацепил ногой коробку с винтами, та ударилась о тумбочку с телефоном.       — Дерьмо, — выдохнул сквозь зубы. Стив обошел гостиную по кругу – босыми ногами по полу, потом по ковру, потом обратно. Резко развернулся. Уткнулся лбом в стену, замер. Постоял.       Он был зол. До дрожи. На нее. На себя. На этот гребаный город, в котором даже признаться кому-то – это как подписать себе приговор.       Харрингтон уставился на свои ладони. Дрожали. Незаметно, но все же. Он сжал кулаки. Как будто мог выжать из себя это все: злость, обиду, разочарование.              Стив всегда жил в тишине. В доме, где отец молчал, а мать проходила мимо. Где никто не спрашивал, как он. Только теперь в этой тишине была еще и она.              Прекрасно.       Он откинулся на диван – позвонки хрустнули в спине. Запрокинул голову назад, уставился в потолок. Пустой взгляд вцепился в белую плоскость, выгоревшую от времени. Там, в углу, под самой лепниной, жила старая паутинка и трещина, ползущая по гипсу, как засохшая молния.              Стив знал ее наизусть.              Сколько раз он уже смотрел на нее отсюда, валяясь на диване с разбитым лицом после драки, или пьяный, с бутылкой на груди, или просто потому, что не хотел подниматься наверх. Потому что и там – тот же холод. Та же пустота. Только стены ближе.              А теперь – снова она. Трещина. Будто живая. Будто растет, питается его тишиной.              Харрингтон резко выдохнул, и пальцы с треском потянулись к подлокотнику дивана, вцепились в ткань.              Хотелось вскочить.       Выбить дверь.       Выбить из себя все мысли.       Но он сидел.       И думал.              Как все скатилось туда, откуда не вылезти.              Стив ведь пытался. Честно. Без фальши, без этих защитных «нормально», которыми все привыкли прикрываться. Медленно, осторожно, как на тонком льду — он подходил к ней ближе. Смеялись. Спорили. Упрекали друг друга. Но в этом было движение, контакт.              Харрингтон вспомнил, как она краснела, когда он отпускал дурацкие шутки. Как отводила взгляд, когда он становился слишком прямым. Как прятала пальцы, если ее что-то ранило, но не говорила. А он учился угадывать. Подмечать. Принимать.              И ему казалось – получается. Казалось, он нужен.              Казалось.              Стив зарычал себе под нос, сжал руками лицо, провел пальцами по волосам. Сдвинулся на диване, будто кожа стала колючей.              — Черт, — прошептал, даже не вслух, — Ты же видела. Ты все видела…              В ответ только жужжание вентилятора и далекий стрекот за окном.       Он придвинулся к проигрывателю. Потянул к себе один из корпусов, повертел в руках, открыл крышку. Механизм внутри – хаос. Но в этом была логика. Каждая деталь где-то должна была стоять. Все должно было иметь свое место.       Но все равно – не работало.              Харрингтон усмехнулся – коротко, будто судорога дернула щеку.              — Символично, — буркнул, — Почини то, чего уже не починить.              Он наклонился ближе, пальцы машинально начали перебирать провода, будто все еще надеялись оживить это безжизненное тело из пластика и меди.              В дверь постучали.              Стив вскинул голову, зажмурился на секунду, будто от мигрени, и процедил сквозь зубы:              — Да вы издеваетесь…              Он медленно поднялся с дивана, размял шею – хрустнуло. Шел к двери не спеша, волоча ноги, будто каждый шаг отбирал энергию. Голый торс блестел от жары, волосы сбились в беспорядочные вихры, лицо – все еще перекошено от гнева и той внутренней усталости, что не отпускает даже на секунду.              Харрингтон на ходу вытер пот с груди ладонью, дернул щеколду и распахнул дверь.              На пороге стояла Картер.              Стив застыл. Пульс сбился с ритма – хлесткий удар в грудную клетку, будто что-то вырвалось из памяти прямо в лицо. Он не был готов. Ни к ней, ни к этой минуте, ни к тем чувствам, что рванули в живот.              Выглядела, так же, как и утром. Серо-синяя футболка, джинсовые шорты. Волосы – распущены, несколько прядок прилипли к щекам. Лицо блестело от жары. Руки сжимали коробку, как будто она цеплялась за нее, чтобы не разлететься на части.       Глаза зеленые. И в них – осторожность. Немного страха. И еще – что-то, от чего у Харрингтона стянуло позвоночник.              Вайолет уставилась на его лицо, потом – взгляд соскользнул вниз. На грудь. На ключицы. Ниже. Щеки вспыхнули, она чуть отпрянула, перевела взгляд в сторону, на косяк, коробку в руках, пол… только не на него.       Стив тоже не сразу справился с собой.              Челюсть сжалась. Вены на руке вздулись от того, как он вцепился в дверную ручку. Он и сам не понял, что сильнее – злость или что-то другое, то, чему не хотел давать названия.              — Ты… — выдавила Картер, но голос сорвался.              Сделала попытку собраться – глубокий вдох, плечи приподнялись. Попробовала снова, тише:              — …ты один?              Харрингтон вскинул бровь. Усмешка, больше похожая на тень боли, перекосила губы. Ирония – все, что осталось.              — Ну да. А ты что, курьер из ада? С экспресс-доставкой?              Слова вышли автоматически. Отскакивали от зубов, как пули. Он даже не смотрел на нее – знал, что это ранит. И, черт возьми, знал, что это именно то, чего хотел, чтобы она почувствовала хоть часть того, что разрывало его самого.              Вайолет вздрогнула. Пальцы сильнее сжали коробку. Не ответила – вошла, мягко, как тень. Почти не коснувшись его плеча. И все равно – Стив почувствовал ее близость. Запах. Нерешительность в каждом шаге.              Харрингтон проводил ее взглядом. Затылок, шею, тонкие движения лопаток под тканью. И в животе будто перекатился ком. Щелкнул дверью с силой, будто хотел заглушить шум в ушах – и свои мысли заодно.       — Не ошиблась адресом? — бросил в спину.              Картер развернулась на пол-оборота, глянула в упор – глаза вспыхнули, будто ее собственная злость проснулась от его тона.              — Я пришла туда, куда хотела.              Она подошла к столу, уронила коробку. Крышка сдвинулась, что-то внутри громко звякнуло. На миг дернулась, словно хотела поправить, но передумала. Скинула рюкзак с плеча, бросила рядом. Все это время ее взгляд не задерживался ни на чем. Как будто боялась остаться в чем-то дольше секунды.              Харрингтон шел следом. Остановился. Скрестил руки на груди, стиснул бицепсы. Наблюдал, ждал, когда Вайолет заговорит – или развалится.              — Может, оденешься? — процедила Картер, глядя мимо него, — Говорить с тобой так... странно.              Стив моргнул. Уставился на нее, будто она вдруг заговорила на другом языке. Медленно опустил взгляд на свой голый торс, потом вверх, как будто спрашивая у потолка: «Серьезно?»              Схватил майку, натянул. Мокрая ткань прилипла к коже. Неловкость ушла, но ощущение уязвимости осталось.              Он указал подбородком на коробку:              — Это что?       Вайолет прижала руки к животу. Пальцы сцепились. Губы задрожали. Она смотрела в пол – не в пол даже, а в себя.              — Я… — начала, но сразу сбилась, качнулась вперед, — Ты когда-нибудь чувствовал, что без кого-то ты… не ты?       Харрингтон напряг челюсть. Легкий изгиб брови, короткий вдох. Он смотрел на нее, как будто пытаясь найти знакомые черты в чужом лице.              — Чего?       Картер глубоко вдохнула – рвано, носом, села на пол и придвинула к себе коробку. Стив заметил, как она взялась за крышку двумя пальцами, как медленно подняла, будто боялась разбудить то, что внутри. Выпрямился. Один шаг – ближе. Он не понял, почему коробка его напрягла.       — Я не знаю, как… — прошептала она, — Просто держи.              Вайолет протянула часы. Рука дрожала. Харрингтон подошел еще ближе, присел – на диван рядом. На расстоянии вытянутой руки. Взял их – бережно, будто это не металл, а что-то живое. Пальцы сжались на ремешке. Тепло.              Циферблат. 8:16. Стрелки мертвы. Все остановилось.              Стив нахмурился, перевернул часы, поискал гравировку. Ничего.              — Картер? — спросил он, не узнавая собственный голос. — Это что?              Вайолет кивнула – почти незаметно. Подбородок дернулся. Она сглотнула, тяжело. Затем – выдох, будто сбрасывала броню.       — Время, — она взглянула на него, — Когда все... оборвалось.              Харрингтон отвел глаза. Пальцы сжались на ремешке. Мелькнула мысль – сломать, сжать до хруста. Но он не двинулся. Смотрел в пол. Потом на нее. Медленно. Через силу. Горло сжалось. Он сразу понял, почему.              Картер подалась вперед, руки будто сами потянулись к коленям. Она сжала их, затем чуть ослабила хватку. Одна ладонь поднялась – будто поправить волосы, но в последний момент изменила траекторию и просто зависла в воздухе. Пальцы дрожали – слишком заметно.              Стив увидел это. Конечно, увидел. Каждое ее движение было для него как послание, язык, который он уже давно выучил.              — После Бримборна. Было жарко. Очень. На смене включала кондиционер на минимум.       Вайолет схватилась за край стола. Ее дыхание сбилось, стало прерывистым, но она упиралась, пыталась держаться, сдержать обрывок себя.       — Потом… голос. Он сказал: «приведи Одиннадцать». И я… я не сопротивлялась. Мне это казалось... правильным.              Харрингтон наклонился вперед, локти уперлись в колени. Часы по-прежнему лежали в руке, но он перестал замечать их. Теперь в центре его внимания была Картер – ее слова, паузы, которые говорили больше, чем сама речь.       — Мы пошли выжигать Истязателя из Билли. Почти получилось. А потом – меня выключили. Просто… щелк – и все.       Стив не пошевелился. Плечи напряжены, подбородок сжат. Внутри боролся импульс – дернуться к ней, дотронуться, сказать хоть что-то, разрубить эту дыру, что расползается между ними. Но он остался на месте, словно приклеенный.       — Помню только, как ударила Лукаса. И как открыла дверь Харгроуву.              Его передернуло. В позвоночнике – щелчок, будто кто-то хрустнул шеей рядом. Как будто что-то, что он пытался вытеснить, встало на свое место. И от этого стало только хуже.              Картер выпрямилась, с трудом, будто тонула все это время и только сейчас вынырнула.              — Мне потом… никто не рассказывал, что было со мной. Что я делала. Что он – через меня – делал.       Она подняла глаза, встретилась с его взглядом. Харрингтон затаил дыхание. В этот миг он понял: она не просто говорит. Вайолет открылась. Вся. Без остатка. До самого нерва.              Мир сузился до ее глаз. Вся комната – воздух, свет, звуки – стали фоном. Блеклым. Как будто мир перестал существовать, осталась только Вайолет и ее признание.              — Я – настоящая – была в ловушке. С Билли. И этот мудак только мешал. Он сидел с каменной рожей, а я… я пыталась выбраться.              Харрингтон моргнул. Один раз. Потом второй. Ни тепло света, ни движение воздуха в комнате – ничего не сдвинуло его изнутри. Все вокруг как будто провалилось в гул.              Харгроув. Она сказала – Харгроув?              У него в голове будто кто-то выкрутил ручку громкости не туда – теперь там стоял сплошной белый шум. Ни одна мысль не закреплялась. Ни один звук не различался, кроме ее голоса, отрывками.              — Если бы у меня сегодня был выбор… — прошептала она, — Я бы не пошла к Билли.              Выбор?       Как будто все было иначе, чем он думал.              — Что ты… — горло пересохло, — …сказала?              Картер подняла руки – инстинктивно, резко, почти оборонительно. Как будто ожидала, что он ее не поймет.              — Я знаю, как это звучит…       Стив вглядывался в ее лицо. И в первый раз за все это время – видел. Не просто Картер, а то, что осталось после. Обломки. Оголенные провода. И усилие – гигантское, упрямое – снова стать собой. Собрать себя из обугленных частей.              — …Нас было трое, — выдохнула она, — Макс… он тоже был там. Он… он помог нам выбраться.              Имя ударило, как приклад по виску. Харрингтон моргнул, но слова повисли в воздухе, не рассеиваясь. Они застряли в горле, в ушах, в груди. Звенели. Он слышал их, понимал – слишком ясно, слишком буквально, но не хотел принимать.              Макс?              Стив машинально посмотрел на свои руки. Пальцы будто онемели. Часы соскользнули с запястья. Он попытался их поймать – неуверенно, как во сне. Что-то звякнуло. Или просто эхом грохнуло внутри головы?              Харрингтон стиснул зубы. Грудь будто стянуло ремнями. Воздуха – мало. Как будто гостиная стала меньше. Или потолок опустился.              Она рассказывала тебе про своего дружка?              Фраза вспыхнула в памяти, как вспышка старой лампы. Билли. Тогда. Сказал это. В лицо. Стив слышал его снова, ясно, словно он был здесь.              Макс. Харгроув имел в виду Бертона. И все это было не метафора, не фигура речи. Он говорил буквально.              — Подожди… — голос дрогнул, — Кто?              Спросил – чтобы услышать снова. Чтобы дать себе шанс. Может, не тот. Может, ослышался. Но где-то глубоко знал: все верно. Конечно, он. Всегда он.              — Стив…— Картер на секунду прикрыла глаза.              Провела рукой по горлу, как будто хотела стянуть с себя что-то. Потянула ворот футболки – жест резкий, почти отчаянный.              — Я не знаю, как это объяснить... — она с трудом находила слова, будто выбирала из-под обломков, — Он был с нами. Физически. Внутри. В той ловушке. В тоннелях. Он знал путь. Он... вел нас.              Вайолет замолчала, будто ударилась о собственные мысли. Потом – быстрым, раздраженным движением – вытерла щеку. Как будто хотела стереть саму эмоцию. Это было жестоко. По отношению к себе. Как будто ненавидела себя за слезу, за слабость. Хотела удержаться – не смогла.              Харрингтон не знал, куда себя деть. Пальцы сжались, он провел ладонью по лицу, пытаясь прогнать гудение в ушах. Казалось, он тонет в комнате, полной кислорода, но без воздуха.              — Он был жив, — сказала она, уже тише, — Сказал, что это из-за него. Что он вытащит нас. И вытащил. Но сам… остался.              Вот оно.                 История с картинками… трогательное прощание. Может, даже немного слез. Хотя нет, слез было море.              Стив почти не двигался. Только взгляд стал тяжелее. Он вспомнил. Все. Снова Билли. Слова, которые тогда посчитал выпадом. Просто насмешкой. А теперь знал – тот говорил это всерьез. Он знал. Про Бертона. Про нее. Про все.        Харрингтон выпрямился. Медленно, будто каждая клетка спины протестовала против движения, как будто она затекла и окостенела за все это время молчания.       — Сегодня… — продолжала Вайолет, — В подвале, когда все спорили… Я подумала: может, Харгроув вернулся из-за Макса. Может, он тянется. Через Бримборн. Через то, что осталось. Если осталось.              Стив медленно выдохнул. И только сейчас понял, что до этого задерживал дыхание. Осторожно посмотрел на нее. Под глазами тени. Волосы слиплись у висков. Бледные щеки. Пересохшие губы, кулаки сжаты на коленях.              Харрингтон соскользнул с дивана, мягко приземлился на пол рядом с ней. Вытянул ноги, оперся спиной о край сиденья, касаясь ее плеча легким движением.       — Ты знала, — произнес он негромко, сдвигая брови, — Что у тебя начинает дрожать голос, когда ты говоришь то, в чем не до конца уверена?              Картер молчала, только губы скривились – маленький знак, что она услышала.       — Я не собираюсь притворяться, что понял тебя с первого раза. Не могу. И ты не просила меня.              Стив наклонил голову, изучая узор на ковре перед собой, и продолжил:       — Но я услышал. И сейчас это все, что я могу.       Его взгляд упал на ее руки – пальцы впивались в кожу, ногти оставляли следы, словно только это и держало ее тут, в его гостиной, в этом теле.              Вайолет сжалась в одно движение. Тело рванулось вверх, грудь вздыбилась, будто внутри таилась буря, которую сложно сдержать.              — Почему ты такой спокойный? — ее голос сорвался, выдох был почти болезненно тихим, — Я вывалила на тебя все, а ты просто…              Картер резко прервала себя. Быстро провела ладонями по лицу, вытирая что-то невидимое. Харрингтон почти слышал, как в ней что-то клокочет – не выплескивается, но ищет выход.       — Ты должен был…— она выдохнула сквозь зубы, качнув головой, — Я не знаю. Спрашивать. Спорить. Хоть что-то.              Вайолет шагнула вбок – резко, будто тело само искало, на кого бы кинуться. Подбородок поднялся чуть выше, взгляд скользнул по нему – прямо, в упор, почти вызывающе.              — Билли, сказал, что ответит на все мои вопросы, если я пойду с ним на Саут-Эш. В десять.              На его губах дрогнуло что-то вроде усмешки — срывающееся, остроконечное.              — Значит, встреча при свете луны, — пробормотал Харрингтон, не отрывая глаз, и повел плечом назад, как будто разминал застывшую лопатку.              Никакой вспышки. Только тихий откат внутри – словно что-то медленно осело под ребрами, оставив после себя тишину.              Стив склонил голову, прищурился, и голос стал мягче – не допрос, а вопрос, выдох между словами:              — И ты говоришь мне об этом, чтобы..?              Картер замерла, и он почти поверил, что она снова закроется. Как умеет. Выставит тишину вперед. Спрячется за «ничего».       Но дыхание Вайолет стало неровным, челюсть сжалась. Она опустила голову, плечи чуть осели, и наконец – очень тихо, едва слышно, без всякой защиты – спросила:              — Ты пойдешь со мной?              Харрингтон застыл. Что-то внутри сжалось – и тут же отступило. Не боль. Не тревога. А… давление, которое он держал в себе все это время. Недоверие, страх, что опять – мимо. Опять – не туда.              И вдруг – отпустило.              В животе разлилось тепло – не острое, не вспышкой, а вязкое, почти ленивое. Словно изнутри кто-то наконец развязал узел, который тянулся все это время. По позвоночнику прошел легкий ток – еле ощутимый, больше похожий на отголосок чужого прикосновения, и где-то на границе челюсти непроизвольно дернулась скула.              Это была не то, чтобы радость. Не совсем. Это было... облегчение. Тот странный, щемящий тип облегчения, когда чувствуешь себя настолько близко к краю, что не веришь, что тебя действительно оттащили назад. Или что сам удержался.       Стив поднялся. Без спешки, не делая резких движений, будто любое торопливое слово или жест могли снова все развалить. В теле сохранилась та самая предосторожность, что приходит, когда держишь в руках что-то слишком хрупкое. Подошел ближе – почти неслышно. Ступни на полу, дыхание в горле, пульс в висках. Он остановился рядом. Почти вплотную.              — Повтори-ка.              Картер подняла глаза. Осторожно. И он тут же понял – она боится. Ее глаза искали опору – и в то же время держались, будто Вайолет уже готовилась услышать «нет».              Харрингтон не отвел взгляда. Стоял молча, но видел в ней все – не только лицо. Смотрел – в нее. До глубины – в ту самую точку, откуда шли ее слова.              — Ты пойдешь со мной?              Стив прищурился. Легко сдвинул брови, наклонил голову чуть вбок, будто размышляя. Жест больше для нее, чем для себя.              Он знал ответ с самого начала. С первой фразы. Возможно, даже раньше. Но не сказал. Хотел, чтобы Картер выдохнула. Хотел, чтобы ее дыхание вернулось в грудь, а не жило где-то в районе горла.              — Я подумаю, — бросил Стив с показной легкостью и, не оглядываясь, направился к кухне.              За спиной повисла пауза – натянутая, почти звенящая.       А потом:              — Ты издеваешься?!              Харрингтон остановился прямо у дверного проема, в пол-оборота. Уголки губ дрогнули сами собой, как будто тело реагировало быстрее сознания. Он неспешно обернулся через плечо – мельком, почти мимоходом – и все, что увидел: Вайолет идет за ним. В ее взгляде было все сразу: растерянность, злость, страх потерять и молчаливое «будь рядом».               Он знал этот взгляд. Он уже был.              — До десяти еще полно времени, Картер, — усмехнулся Стив, потянувшись, будто собирался прилечь, — Может, я успею совершить подвиг... например, помыться.              Он остановился, бросил на нее косой взгляд, приподнял бровь:              — Или ты правда хочешь, чтобы я явился к Харгроуву в стиле «аромат настоящего мужчины»?              Вайолет продолжала смотреть на него. Ни слова. Ни шагу назад. Но что-то в ней изменилось. Не жест, не выражение лица – она вся. Как будто внутри наконец сорвалось последнее «держись» – и за ним ничего больше не осталось.              Плечи сдвинулись вперед, ноги сами пошли – коротко, без импульса, но решительно. Один шаг. Второй. Стив еще не понял, что происходит, когда почувствовал – ее руки уже обвились вокруг него, плотно, надежно. А лицо – уткнулось в шею, теплая щека легла чуть выше ключицы, точно туда, где бился пульс. Где была его уязвимость. Где, как оказалось, все это время было ее место.              Харрингтон резко вдохнул – коротко, со звуком – и замер. Все внутри у него вспыхнуло – не болью, не паникой, а чем-то слишком большим, чтобы назвать. И тут же стихло. Словно этот момент – единственный, в котором все стало правильно.              Он слышал, как она дышит: сбито, коротко, будто сдерживает рыдания. Как ее пальцы цепляются за его спину, как прижимается ближе, сильнее – так, будто только это и удерживает ее на месте.              Руки сами нашли, куда лечь. Одна – под лопатки. Не просто ладонь, а вся рука, от запястья до локтя, охватила ее, прижав к себе. Вторая – выше. На затылок, в волосы, мягкие, теплые, спутанные. Стив провел пальцами по прядям, зарываясь глубже, сжимая несильно – не удерживая, а говоря это прикосновением: я здесь.       Харрингтон опустил голову, щекой коснулся макушки и вдохнул. Глубоко. Резко. Ее запах – как возвращение.              — Один вдох – и тебя так клинит, — пробормотал он, — Что ж тогда будет, если я все-таки дам тебе выдохнуть?              — Задохнусь – от твоего эго, — пробурчала Картер в его шею.              Стив завис на мгновение. А потом коротко хмыкнул – не смех, а теплый, вымотанный выдох. В этом звуке было сразу все: вот ты где, я тебя слышу, спасибо, что вернулась.              — Чудесно, — хмыкнул он, крепче прижимая ее к себе, — Даже такие моменты ты умудряешься превратить в унижение.              Вайолет сдвинулась, будто хотела что-то сказать, но осталась. Руки – сомкнулись крепче. Щека прижалась плотнее.              — У нас еще полтора часа, — пробормотал Харрингтон, все так же не отпуская, — Хватит, чтобы реабилитироваться. Может быть, даже помыть голову.              Он наклонился ближе, щекой скользнул по ее виску и прошептал:              — Если ты все-таки решишь меня отпустить – сейчас самое время. Пока я тут не испарился от перегрева.              Картер не пошевелилась.              Стив ждал.              — Нет, — ответила она, уже тише, срываясь на улыбку, — Не хочу. И, кажется... ты тоже.              Харрингтон не стал отвечать. Прижал ее сильнее. И остался так. Потому что Вайолет была права. Черт возьми, как же она была права.       

***

             Когда за Стивом закрылась дверь ванной, тишина в гостиной растеклась липкой вуалью. Не мертвой – живой, но странно мягкой, как подушка, в которую уткнулся лбом и теперь не знаешь, хочешь ли вообще подниматься.              Шум воды за стеной – ровный, почти гипнотический – держал ее в реальности. Напоминал: все это происходит сейчас. Не в воображении, не в прошлом, не в сне. Он – в душе. Она – в его гостиной.              Вайолет стояла в центре комнаты, будто внутри стеклянного купола. Воздух стал плотным, густым. Каждое движение ощущалось как вторжение. Даже дыхание – слишком громкое. Словно малейший жест мог нарушить хрупкое равновесие. Нарушить эту тонкую черту, которую Картер только что пересекла – черту между «тогда» и «теперь».              Собственное тело ощущалось непривычно. Не расслаблено – нет. Но и не в режиме тревоги. Оно застыло где-то посередине: все еще настороженное, хранящее в мышцах память страха. Будто ждет сигнала. Удара.              Она провела рукой по плечу, неосознанно. Словно хотела что-то стереть – остаток прикосновения, тяжесть слов, сказанных вслух. Или, наоборот, сохранить. Зафиксировать в теле, в памяти, в коже.              Все, что случилось между ними за последние полчаса, было слишком – слишком открыто, слишком быстро, слишком много. И одновременно – правильно. Потому что впервые за долгое время Вайолет говорила и не чувствовала, что проваливается. Что ее голос – лишний. Что взгляд – неуместен. Харрингтон не только слушал. Он был. Целиком.              Картер сделала несколько шагов. Прошла к столу, провела рукой по гладкой деревянной поверхности. Касание было почти машинальным, но отозвалось – не на коже, а где-то глубже.              Под столом стояла коробка, та самая.              Вайолет не тронула ее. Пока. Только отметила – вот, она здесь. Она принесла. Это реально. Но касаться – потом. Сейчас – пауза. Передышка.              Мысли не спешили оформляться. Они текли не словами – ощущениями. Отголосками. Как эхо недавнего объятия, которое все еще звенело в груди. Картер не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время в этом «не знаю» не было паники. Только – ожидание. Тихое. Настоящее.       Глаза наткнулись на книжный шкаф. Он стоял в углу – высокий, темный, с тронутыми временем полками. Книги в нем были расставлены так, как расставляют не для порядка, а для себя. Некоторые выдвинуты вперед, как будто брали и не до конца вернули. Пара – уложены горизонтально, прямо поверх других.              Вайолет подошла ближе. Не спеша. Как будто ее тянуло туда – не разумом, а телом. Остановилась перед полками, вдохнула запах – древесный, пыльный, уютный. Потянулась рукой.              Пальцы скользили по названиям – неторопливо, с легким трепетом. Как будто она касалась чужих жизней. Или, наоборот, своей – той, которая когда-то была. Пока не наткнулась на тонкий томик в мягкой обложке. Зеленоватая, с вытертым шрифтом, почти не читаемым при этом освещении.              Картер наклонилась ближе. Прочла: «История индийской мифологии».              Книга будто сама пошла в руки. Как вещь, которую давно знал, но забыл, где оставил. Вайолет раскрыла ее – и в нос ударил запах: старая бумага, чернила... и... почему-то мед. Или ей только показалось?              Она провела ладонью по обложке. Под пальцами – легкое покалывание. Словно кто-то внутри просыпается. Страницы развернулись почти сами. И среди плотного, сухого текста взгляд вдруг выхватил нечто странное. Не то, что Картер ожидала. Не здесь. Не сейчас.              БХРАМАРИ ДЕВИ.       Гневное проявление Великой Богини. «Та, что жужжит».              В индуистской мифологии Бхрамари – яростный и грозный аспект богини Дурги (или Парвати), чье имя переводится как «жужжащая» или «та, что издает гул». Она ассоциируется с пчелами и часто изображается окруженной роем.              Согласно легенде, когда демон Арунасу́ра вознамерился поработить богов и оказался неуязвим для обычного оружия, Бхрамари вышла из тела богини и выпустила облако черных пчел, ос и шершней, которые разорвали демона на части.              Бхрамари призывают как последнюю силу, когда все другие уже потерпели поражение.       Она – и защитница, и разрушительница. Символ сдержанной ярости и необходимой жестокости.       Вайолет захлопнула книгу. Даже чуть громче, чем хотела. Словно хотела заткнуть голос, вырвавшийся с этих страниц. Звук хлестнул по тишине, как щелчок по нерву.              Сердце глухо толкнулось в ребра.              Картер обернулась. Посмотрела в коридор, туда, откуда все еще доносился приглушенный шум воды. Шагов не было, все спокойно. Но что-то в этом взгляде выдало ее самой себе. Будто она сделала что-то запретное. Прочитала то, что не должна была читать. Почувствовала то, о чем молчала.              Вайолет снова открыла книгу. Быстро. Почти жадно. Страницы распались почти на том же месте, будто ждали.        Глаза сразу выхватили знакомые фразы:              …ее призывают, когда никто больше не может помочь…       …гневное воплощение…       …защитница. Разрушительница…              Что-то сдавило в груди.              Он знал. Стив. Тогда, еще в ноябре. Когда назвал. Не объяснил, не расшифровал. Улыбнулся своим этим взглядом, как будто подкинул ей имя – на вырост. Как вызов. Или как оберег.              — Вот же придурок, — прошептала она с улыбкой.              Пальцы еще раз скользнули по корешку, прежде чем Картер вернула книгу на место.              Развернулась. И глаза сразу зацепились за телефон – он лежал на тумбочке у дивана, как будто ждал. Рядом – блокнот, полузакрытая ручка. Провод свисал и качнулся, едва она подошла ближе.              Где-то сбоку – правее, выше – что-то мелькнуло. Ее взгляд скользнул вверх – и замер.              На стене висели часы.              Крупные, тяжелые, с темным металлическим корпусом и блестящими насечками вместо цифр. Те самые, которые ставят не для удобства – ради статуса. Такими хвастаются. Такими подчеркивают вес, не время.              09:03.              Стрелки светились сдержанным золотом, секунды отмерялись с точностью, почти пугающей.              Вайолет смотрела на них чуть дольше, чем планировала. И вдруг поняла: это, кажется, единственное в доме, что хоть как-то намекает на идею «семьи». Не в лицах – в цене. Ни одной фотографии. Ни на этой стене, ни на соседней. Ни в рамках, ни на комоде, ни на полках. Только книги. Только тишина. Только нейтральность.              Дом Харрингтона был как он сам тогда, в Индианаполисе. Прямой. Без прикрас. И с этой выученной, почти безукоризненной пустотой внутри, где прошлое держат за запертой дверью.              Картер опустила глаза на телефон.              Макс.              Контрольный звонок в девять часов.              Пальцы потянулись сами. Щелк – трубка у уха. Номер – по памяти.              Один гудок. Второй. Третий. Щелчок.              — Дом Мэйф… — голос сначала прозвучал вычурно, на автомате. А потом – сбивчиво, с тем хрипловатым «а», которое было только у нее, — То есть… Харгроув.              — Макс, — Вайолет выдохнула с облегчением и в этот момент села на край дивана, — Я буду через пятнадцать минут.              Пауза. Потом короткое:              — Билли ушел минут пять назад. Так что… все в силе. Жду.              Картер машинально начала наматывать провод на пальцы.              — А Одиннадцать?.. — вопрос сорвался сам.              — Джойс ее не выпускает, — Мэйфилд тяжело выдохнула, — После наших ночных приключений у нее чуть нерв не лопнул. Серьезно, она стояла на пороге с феном, как будто это дубинка.              — Окей… — Вайолет прикрыла глаза на секунду. Там, в груди, что-то тихо звякнуло. Как будто кусочек чего-то важного снова выпал из общей мозаики. Но не исчез. Просто… отложился.              — Эй, — сказала Макс после паузы. — Ты… ты как вообще?              Картер поднялась. Прошла пару шагов, будто от этого вопроса можно было уйти. Кинула взгляд на коробку под столом, и пальцы сами сжались в кулак.              — Нормально, — выдохнула. Потом мягче, с нажимом, — Остальное… расскажу, когда приедем.              — «Приедем»? — Мэйфилд насторожилась, — С кем?              Вайолет шагнула к тумбочке, будто искала что-то, хотя все нужное было уже у нее в руках. Скосила глаза в сторону коридора. Шум воды прекратился.              Картер склонила голову и тихо – для себя:              — Стив.              На том конце воцарилась тишина. Ровно на секунду.              — Что? — протянула Макс, — С КЕМ!?              Резкая волна по спине. Вайолет вздрогнула, прижала трубку к уху – и тут же отдернула, как будто горячая. Повернулась – и встретила тишину. Потом – шаги. Легкие. По коридору. Шорох ткани.              Он идет.       — Мэйфилд… — голос стал тише, почти шепот, — Пятнадцать минут. Мы выезжаем.              — В смысле – мы?!              Картер не ответила.              Пальцы судорожно нажали на рычажок – и в ту же секунду трубка соскользнула. Гладкий корпус ударился о край базы и покатился вниз. Она дернулась, схватила ее на лету – слишком резко, практически отбила. И только потом поняла: дыхание сбилось, ладони вспотели, сердце долбит в горло.              Провод мешался, извивался, не хотел лечь ровно. Шнур качнулся, и вся конструкция едва не съехала. Вайолет наклонилась, поймала, поправила – быстро, нервно, будто крала что-то у собственного времени.              — Что ты делаешь?              Голос. Не громкий – низкий, с хрипотцой и какой-то вибрацией, от которой все внутри подскочило.              Картер быстро выпрямилась, будто по команде. Одной ладонью прикрыла трубку – уже уложенную. Провод спрятала за спину. Обернулась слишком быстро, волосы соскользнули на лицо. Резким движением убрала их – попыталась выглядеть небрежно. Не вышло. Получилось – неловко.       — Ничего, — бросила, пожав плечами, слишком резко, чтобы звучало естественно.              Харрингтон стоял на границе между коридором и гостиной, не перешагивая. Одна рука – небрежно на дверной арке. В светлом поло – простом, но с тем особенным кроем, который бывает только у дорогих вещей. Ворот чуть приоткрыт, ткань прилипла к ключицам.              Волосы влажные, откинуты назад, но несколько темных прядей все равно падали на лоб. Он вытирал шею полотенцем – наскоро, будто спешил. Или… не хотел заставлять ждать.              — Ничего? — переспросил Стив, склонив голову.              Вайолет коротко кивнула. Потом моргнула, повела плечом, словно сбрасывая напряжение, и вскинула подбородок, почти рефлекторно:              — А ты?              Харрингтон усмехнулся краем рта, чуть сдвинув уголок губ. Как будто они оба внезапно оказались в середине игры, правила которой никто не помнит, но все продолжают играть.              — Я? — он сделал шаг вперед, плавно, как кошка. Перекинул полотенце с шеи на плечо, — Подумал, ты начала громить мою гостиную. По лицу – почти решилась.              Картер скосила глаза в сторону шкафа – туда, где среди книг пряталась зеленая обложка.       — «Та, что издает гул». Я-то думала, твоя фантазия закончится где-нибудь на «заноза» или «у нее зря пройдет день, если она не начнет спорить».              Произнесла ровно, почти буднично, но пальцы в это время снова запутались в шнуре от телефона, будто искали, за что уцепиться.              — «Та, что издает гул», — повторил Стив, и голос его стал чуть ниже. Глубже, — Почти комплимент. Особенно если учесть, что следующая строка – «гневная богиня, уничтожающая демонов».              Он бросил взгляд в сторону шкафа. Точно знал, куда смотреть. Точно знал, что она читала.              — Если ты надеялась, что я ограничусь «занозой»... — Харрингтон приподнял бровь и чуть искривил губы – не совсем усмешка, но вполне достаточно, чтобы она поняла: он принял ее ход. Теперь его очередь, — ...значит, ты плохо меня знаешь.              Стив сделал шаг ближе. Неторопливо, даже лениво. Но Вайолет почувствовала это всем телом. Как будто в комнате стало на один градус теплее.              Картер не двигалась. Только плечи приподнялись. От той самой дрожи, что бежит по позвоночнику, когда тебе слишком хорошо знаком запах рядом. И этот взгляд – теплый, но слишком прицельный.              Харрингтон приблизился еще. И вдруг заполнил все пространство. Полшага – и он уже не просто рядом. Он повсюду. Одной рукой оперся на край тумбочки, прямо у ее бедра. Второй – на подлокотник дивана, замыкая ее в невидимом кольце.              Стив не касался ее.              Но именно это и било сильнее всего.              Тепло его тела ощущалось кожей, как невидимый заряд – и от этого у Картер перехватывало дыхание. Слишком близко. Слишком точно. Он будто знал, на какое расстояние подойти, чтобы у нее перестали слушаться ноги.              Сердце билось не в груди – где-то выше. В горле. Под ключицами. В запястьях. Пульс гудел под кожей, в кончиках пальцев. Казалось, даже кровь в венах вибрирует в такт шагам, которые он сделал до этого.              Вайолет опустила взгляд. Фокусировалась на деталях, чтобы не соскользнуть. На том, как ткань поло липнет к его груди. Как по шее сбегает капля воды. Как прядь волос снова падает на лоб, несмотря на все попытки ее откинуть. Все – чтобы не утонуть в его взгляде.              Харрингтон немного наклонился. Ближе. Еще ближе. И сказал негромко, почти касаясь губами воздуха между ними:              — Я называл тебя Бхрамари. Потому что с тех пор, как ты появилась, у меня в голове начался рой. Такой… стабильный гул. Местами – со жжением.       Слова шли не в уши – в живот, в грудь, в те зоны, где раньше было спокойно, а теперь только ток, только вспышки.              Картер сглотнула. Шея горела. Казалось, если он двинется еще на сантиметр – она или поцелует его, или ударит. Или оба варианта.              — Я, если честно, сомневался, — его голос стал ниже, — Ну, ты знаешь – все это: «жужжит», «богиня», «гнев».              Вайолет подняла взгляд. Только на глаза. Только на секунду. Но и этого хватило.              — А потом вспомнил, как ты ворвалась в сарай к Хендерсону, — он усмехнулся, — С кочергой. Готовая прибить меня в любой момент. И все сразу встало на свои места.              Стив сменил опору – вес тела перешел вперед, и теперь они оказались почти грудью к груди. Пространство между ними сузилось до дыхания. Его взгляд скользнул по ней – от глаз до ключиц. Не торопливо. Беззастенчиво. Как будто он отмечал, где именно она дрожит.              Пальцы будто онемели. Картер слышала, как кровь стучит в ушах, как воздух в груди становится плотнее с каждой секундой.              — Ты тогда не выглядел… напуганным, — выдохнула она. Хрипло. Горло пересохло.              — Я боялся. Но… не тебя, — Харрингтон говорил спокойно, мягко, но с этой своей точной, на грани издевки, интонацией, — Скорее, того, что ты уже тогда могла видеть меня насквозь.              И, может, Вайолет бы снова опустила глаза. Или попыталась вбросить что-то – фразу, сарказм, спасательный круг. Но в этот момент его рука – та, что покоилась на тумбочке, сдвинулась на крошечное расстояние. Пальцы коснулись края ее бедра. Невесомо, но точно.       Стив не двинулся ни на дюйм. Смотрел только на нее. Зрачки расширились. Глаза потемнели, как будто внутри распахнулась дверь, которую он раньше держал на замке.              — Знаешь, — тихо. Почти без эмоций. Но от этого только хуже, — Я прямо сейчас хочу тебя поцеловать.              Харрингтон наклонился ближе. Настолько, что ее кожа будто услышала это. Волна тепла вспыхнула в животе и ударила вверх – в грудную клетку, в горло, в лицо. Дыхание перескочило – стало неглубоким, хрупким.              — Дать себе шанс на десятку.              Выдох. Легкий. Почти невесомый. И вместе с ним – тень улыбки. Но его лицо изменилось. Губы сомкнулись, взгляд – слишком сфокусированный. Он смотрел на ее рот. Потом – чуть выше. И будто на долю секунды удерживал себя на краю чего-то важного.              — Но, по-моему, у нас свидание с Харгроувом.              Харрингтон медленно выпрямился. С тем самым контролем, от которого все внутри только сильнее сжимается. Словно собирался остаться ближе, но все же отступил. На полшага. На мысль.              Плечи качнулись. Голова чуть вбок – знакомо, по-своему мягко. Но взгляд… не сместился. Стив по-прежнему держал ее в фокусе. Прицельно. Слишком точно.              Он не коснулся ее. Ни локтем, ни пальцами, ни даже краем одежды. И именно это – отсутствие, пустое пространство между ними – звенело в ней громче слов.              Словно Харрингтон оставил след не прикосновением, а тем, что сдержал его.              — И, кажется, надо еще заехать за Макс, — добавил он, и голос прозвучал обычным. Почти. Но вибрация осталась внутри нее.              Язык будто прирос к небу. Не слушался. Когда Вайолет наконец попыталась что-то сказать – голос сорвался. Получился полушепот, скомканный, почти не слышный:              — Мэйфилд не любит, когда опаздывают.              Фраза – попытка опереться на привычное. Линия защиты. Рациональное «значит надо идти». Но звучала она неуверенно, мягко. Будто сама не верила, что это достаточная причина, чтобы отойти от него.              Картер сделала полшага в сторону – механически, словно вспоминала, как вообще работает тело. Только тогда заметила рюкзак у ног. Лежал там все это время, но сейчас – возник будто из ниоткуда. Привычный, знакомый. И вдруг – как щит.              Она потянулась к нему вслепую. Пальцы дрогнули, не сразу нащупали лямку. Перехватила. Подняла. Ремень дернулся, что-то внутри качнулось, ударилось – глухо. Закинула на плечо, движение вышло скованным, неловким. Ткань натянулась, ремень врезался в кожу – будто оставляя пометку: запомни это.              — Готова? — спросил Стив, кивнув в сторону выхода.              — Да.              Слово прозвучало тише, чем ей хотелось. Но внутри – все бурлило. Вайолет не была уверена. Ни в себе. Ни в нем. Ни в том, что значит – выйти с ним вместе из этого дома, где воздух все еще дрожал от почти.       Харрингтон открыл дверь первым. Пропустил. Без слов. Без взгляда через плечо.              На улице было прохладнее. Или просто тише. Контраст казался резким – после того, что творилось у нее под кожей. Она вышла за порог, чувствуя, как лямка рюкзака давит, цепляется. Вес не физический – внутренний. Будто он удерживал ее от того, чтобы не рассыпаться окончательно.              На подъездной дорожке стояли две машины. Его – темная, вычищенная, словно только что с сервиса. Ее – с трещиной на зеркале и отпечатками чужих рук на багажнике. Когда Картер парковалась, даже не подумала. Заглушила мотор, вышла – на автомате. А теперь, глядя со стороны, не могла не заметить: будто смотрела на себя. Потрепанную, в следах, но все еще на ходу.       Они шли рядом. Молчали. И где-то на уровне капотов вдруг произошло что-то невидимое – будто линия, невидимая черта, и каждый свернул – к своей.              Щелчок. Вайолет коснулась дверной ручки.              Щелчок. Стив – тоже.              И в этот момент Картер подняла глаза.              Он уже смотрел. Словно ждал этого взгляда.              — Ты же не всерьез собралась ехать на этом?              Харрингтон оперся ладонью о крышу своей BMW. Ладонь – будто невзначай, но точно по центру. Пальцы расслаблены, но корпус напряжен: стоял, как человек, который не собирается спорить. Он оглядел ее Форд без выражения – только тонкая складка у рта выдавала оценку.              Вайолет вскинула бровь.              — С ней все в порядке, — произнесла она, заранее зная, что именно Харрингтон скажет в ответ.              Стив оторвался от машины. Обошел ее хэтчбек по дуге, так словно прогуливался, но она знала этот темп. Он смотрел. Слушал. Запоминал. И будто специально не встречался с ней взглядом, внушая ей, что это просто случайность. Хотя ничего случайного в нем нет.              — Особенно если не считать того, что с апреля она звучит так же, будто внутри кто-то подтачивает раму ножом.              Фраза была подана легко, но скользнула под кожу. Картер скрестила руки, сдвинула одну ногу вперед. Тело выбрало стойку, в которой проще держать лицо. Пальцы подогнулись под локти.              — У нее характер, — процедила сквозь зубы, — И она все еще на ходу.              — Как и ты, — отозвался Харрингтон. Почти между делом.              В груди будто стянуло. Крепко, как ремень безопасности. Вайолет сглотнула – сухо. Слова застряли где-то в небе.              — Мы же доехали до Индианаполиса, — напомнила она.              Стив остановился прямо напротив. Достаточно, чтобы ее внутренности сами по себе собрали себя в точку. Не смотрел в глаза, но все в его взгляде, обращенном чуть ниже, говорило о том, что он запоминал каждое ее слово.              — Нам просто повезло.              Картер уже тянулась к карману за своими ключами – привычное движение, выработанное до автоматизма. Но он опередил. Его ладонь раскрылась между ними, и на ней лежали ключи от его машины. Металл в сумерках чуть блестел, как будто притягивал.              — Едем на моей. Ты за рулем.              Вайолет замерла. Мозг на секунду как будто не понял, что именно в этой фразе сбило внутреннюю ось. Сделала шаг вперед. Осторожный. Неуверенность не в теле – в реакции. Протянула руку.              И в тот момент, когда ее пальцы почти коснулись связки, Харрингтон сжал ее в ладони. Приостановил – на мгновение. Этого оказалось достаточно, чтобы что-то в ней дернулось. Где-то внутри. Глубже кожи.              Он встретился с ней взглядом. Мельком.       — Только без тыкв, — предупредил, — И экстренных торможений.              Картер закатила глаза. Выдохнула и все-таки ухватилась за связку. Пальцы на мгновение коснулись его ладони – и, черт побери, даже в этом касании было что-то... слишком необходимое.              Вайолет убрала руку быстрее, чем стоило. Сделала шаг назад – инстинктивно, чтобы вернуть дистанцию. Пятка зацепилась за гравий, и движение вышло чуть резче, чем хотелось. Спина почти вплотную оказалась к его BMW, прохладный металл угадывался за правым плечом.       — Там была яма, — пробормотала она, отворачиваясь, — И, вообще, я не знала, что делать с этими детьми.              — Да ну? — отозвался Стив за спиной. Голос – ниже, мягче, — Ты справляешься так, как будто родилась с табельным и списком «кого прикрыть первым».              Картер шагнула к водительской двери. Ключи звякнули на пальцах. Смех застрял где-то у корня языка, но не вышел. Только остался теплым отголоском под ребрами.              Дверь поддалась легко, с мягким щелчком. Она скользнула внутрь, не думая, не чувствуя землю под ногами. Кожа покрылась мурашками от перепада температуры – в салоне было прохладнее, пахло кожей, пылью дороги и чем-то острым, знакомым до озноба – его запахом.              Рюкзак метнула назад, не оглядываясь. Он глухо шлепнулся на ткань, упал набок, и она не потратила ни секунды, чтобы его поправить.       Пристегнула ремень, заметила, что сиденье слишком далеко. Пустота под коленями напрягла мышцы, спина не чувствовала опоры, и тело инстинктивно подалось вперед. Пальцы нащупали рычаг, потянули на себя – кресло сдвинулось с приглушенным щелчком. Стало ближе, теплее, плотнее. Словно машина решила принять ее.              Руль – не под руки. Высоко, не туда. Вайолет нахмурилась, нащупала регулятор, опустила, чуть наклонила на себя. И только когда ладони легли точно, как будто туда и должны были лечь – она выдохнула. Через нос, медленно. Почти с удовлетворением.              Зеркало. Отражало только половину лба и небо, слишком много неба. Дернула вниз, поправила – теперь все стало на месте. Пространство наконец выровнялось.              Харрингтон сел, когда Картер уже тянулась к зажиганию. Услышала, как натянулась обивка, как скрипнул под ним кожаный салон, как тихо захлопнулась дверь.              Провернула ключ.              Двигатель рыкнул. Глухо, низко, с вибрацией, которая прошла через нее. От груди вниз, по позвоночнику, по ребрам, задевая каждый нерв. Все в ней отозвалось. Пульс, дыхание, кожа. Картер села ровнее, как будто хребет выпрямился сам.       Она вдохнула – коротко, будто этим хотела сдержать то, что поднималось внутри. Щеки горели, ладони стали горячими, почти липкими. Руль казался теплым, живым, словно тоже чувствовал этот рык.              — Черт, — сорвалось с хрипотцой, почти со смехом.              Улыбка вспыхнула – неожиданно яркая, неровная. Глаза заискрились, будто кто-то внутри включил свет. Сердце билось гулко, не где-то в груди – повсюду, в шее, в животе, даже в пальцах.              Вайолет поерзала. Левое бедро соскользнуло чуть ближе к двери, колено на мгновение задело обшивку. Спина вжалась в кресло, но тут же оторвалась, мышцы под лопатками дрогнули, затрепетали вязким, глубоким теплом.              Картер будто не вмещалась в себя – словно тело стало тесным.              — Сколько у нее сил? — пробормотала и тут же прикусила губу.              Стив бросил взгляд в ее сторону – скользящий, небрежный. Веки прикрыты, на лице – выражение полнейшего спокойствия. Почти. Угол губ – сдвинулся почти незаметно.       — Достаточно, чтобы тебя больше не пускали за руль, — медленно произнес он.              Харрингтон откинулся в кресле, сдвинулся назад, будто окончательно устроился поудобнее. Руки сцепились за головой, он потянулся, как кот, будто все происходящее его не касалось. Но по тому, как напряглись плечи под поло, Вайолет поняла – он все чувствует.              — И, Картер, — продолжил Стив, протягивая ее фамилию, будто пробуя на вкус, — Хватит так извиваться. Если продолжишь, я начну завидовать.              Она фыркнула. Сухо, резко. В горле першило. Язык, как всегда, оказался быстрее здравого смысла:       — Завидовать? Сиденью?              Слова вырвались быстро. Слишком легко. И тут же замерли в воздухе, как капля, которая вот-вот сорвется со стекла.              Пауза упала мгновенно. Все вокруг застыло – время, мотор, пространство между ними.              Мозг догнал сказанное с опозданием. Словно Картер сама споткнулась о собственный вопрос. Сердце дернулось вверх, выстрелом ушло в горло, и следом за ним – жар. Быстрый, обжигающий, от груди к лицу.       Вайолет почувствовала его взгляд, прежде чем увидела. Харрингтон не просто смотрел – он прожигал. Тяжелый, цепкий, неторопливый. Как пламя костра, которое не касается, но заставляет кожу вспоминать его еще долго.              Картер медленно повернула голову. Как будто кто-то давил ладонью на затылок, заставляя повернуться лицом к чему-то опасному и необратимому.              И в этот момент все сузилось – не только зрение, а сама реальность. Кабина будто стала меньше, салон – уже. Остались только они. И те тридцать сантиметров, что отделяли ее от него.       Стив сидел все так же – на вид расслабленно, руки все еще за головой. Но поло на плечах натянулось сильнее, грудная клетка приподнялась – он дышал иначе. Глубже. На животе на миг показалась полоска кожи. Вайолет поймала себя на том, что смотрит дольше, чем следует.              Харрингтон смотрел прямо. Не моргая, слишком внимательно. В этом взгляде плескалась та же искра, которую Картер уже ловила в его гостиной. Только теперь она была ярче. Гораздо.              — Ты серьезно? — спросил он, голос с хрипотцой, низкий, как гул от далекого грома.              Между ними натянулась тишина, будто невидимая нить. Дерни – и порвется.              Она вжалась в кресло, сжала руль до побелевших суставов. Спина застывшая, дыхание сбилось, как будто воздух внезапно стал тяжелым.              — Как думаешь, Картер, — ухмылка коснулась его губ, — Ты готова услышать ответ?              Стив расцепил руки замок на затылке. Пальцы прошлись по волосам, скользнули по шее – будто проверял, не перегрелся ли сам. Рука остановилась у воротника, чуть натянула ткань. Легкое движение, почти фоновое, но Вайолет чувствовала его, как ток.              Харрингтон вытянулся вперед, локоть лег на подлокотник, вторая ладонь опустилась на бедро. Ни спешки, ни напряжения – только точный расчет в каждом сантиметре.       Он начал приближаться. Кресло под ним отозвалось приглушенным скрипом. Его колено скользнуло ближе и замерло в паре сантиметров от ее – не касаясь, но выжигая своим присутствием.              Взгляд Стива скользнул вниз – по ее запястьям, зацепился за пальцы. Потом медленно вернулся к ее лицу. Он не торопился. Каждое движение – как взмах кисти по холсту. Мягко. Прицельно.              — Поехали, — выдохнул Харрингтон, шепотом, но каждое слово отзывалось внутри нее, — Пока я всерьез не начал ревновать. И не к сиденью.              И в этой тишине, полной его голоса, ее тело дало сбой. Где-то под ключицей дернулась мышца. Внутри что-то сжалось, сердце резко поймало пустую паузу, споткнулось – и тут же рвануло вперед.              Стив еще подался вперед. Его рука, небрежно скользнув, легла на край ее подлокотника. Он не дотронулся, но границы стерлись.              — А к каждому чертовому дюйму, к которому прикасаются твои руки. Потому что, поверь, ревновать к креслу – это еще самый безобидный вариант.       Картер не ответила.              Пальцы вцепились в руль сильнее, чем нужно. Суставы заныли, кожа побелела под ногтями, но отпустить не позволило что-то другое – внутреннее, упрямое. Пульс бился с каким-то нездоровым рвением, словно хотел выкинуть ее из сознания, чтобы избежать следующей секунды.              Внутри все требовало выхода. Рывка. Разрядки.              И Вайолет сорвалась.              Нога нажала на газ. Машина вздрогнула, срываясь с места, как будто ее столкнули вперед. Шины коротко скользнули по асфальту, двигатель заорал – обиженно, с усилием.              Картер смотрела на дорогу, будто от каждого метра зависело ее выживание. Подушечки чуть покалывало – от перенапряжения, от напряжения, от него.       Харрингтон откинулся в кресле, чуть наклонившись назад, как будто смирился с ролью пассажира на ралли. Его рука лениво скользнула к двери – и задержалась, с демонстративной неспешностью. Он покачал головой, усмехнулся, уголок губ приподнялся чуть выше обычного.              — Не так быстро, — протянул он, с преувеличенным спокойствием, — Не забывай, что я вообще-то тоже тут.              Вайолет не повернулась. Взгляд – на дорогу, на прерывистую разметку, на сползший в кювет дорожный знак. Только по щеке пробежало короткое движение, как будто что-то вздрогнуло под кожей. Слова вырвались резко, будто заранее приготовленные:              — У меня не получится.       Фраза прозвучала то ли как отговорка, то ли как признание. Ни объяснений, ни попытки смягчить.              Стив отвернулся к окну, будто проверял, не сбились ли они с дороги. Но она увидела в отражении: подбородок сдвинулся, линия шеи напряглась. Он услышал. Он понял.              — Я знаю, — отозвался Харрингтон спустя пару секунд, — На то и был расчет.              Картер перевела взгляд в зеркало заднего вида – инстинктивно, будто искала что-то позади. Но сзади было только темнота и пыль, вьющаяся в свете фар.              — Раз уж мы катимся к Харгроуву, — продолжил Стив, теперь чуть ироничнее, — Может, хотя бы обговорим, что делать, когда приедем? Или это тоже «не получится»?              Вайолет вдохнула глубже, почувствовала, как холодный воздух наполнил грудную клетку, и все равно не стал легче. Дорога уходила под уклон, BMW мягко соскользнула с холма, и она машинально подровняла руль, взгляд – в сторону одинокого указателя, отраженного в зеркале.              — Стив… — начала, голос дрогнул.              Картер хотела сказать, что все под контролем. Что она не разваливается. Что не передумала.              Но он перебил. Аккуратно, словно подставляя ей опору в момент, когда сама Вайолет еще не готова признать, что спотыкается.              — О чем вы говорили утром?              Пальцы Картер сместились ниже, ближе к основанию руля. Левая ладонь вспотела, прилипла к коже обода, и она слегка сжала, оставляя едва заметный след. Моргнула, отгоняя усталость – ресницы зацепились друг за друга, как будто слиплись от ветра и соли.              — Я кинула ему браслет, — пробормотала наконец, — И спросила, что он там делал.              Рядом послышался едва уловимый звук ткани – Стив придвинулся вперед, локоть лег на колено, другая рука зависла возле лица. Он не давил взглядом, но его внимание ощущалось кожей – спокойное, тяжелое, в точку.              — Браслет?       — Нашла его. Вчера, — Вайолет наклонилась, уворачиваясь от слепящего отблеска фонаря, вынырнувшего из-за поворота, — Он принадлежал Хизер. Я подумала… может, совесть даст о себе знать. Вдруг заговорит.              Харрингтон чуть нахмурился, и его рука, опустилась, скользнув к ремню безопасности, как будто он искал, за что можно ухватиться. Потом выпрямился, подбородок приподнялся, но голос остался все таким же мягким:              — И как? Сработало?       — Харгроув и совесть, — фыркнула она, не отрывая глаз от линии разметки, — Понятия несовместимые.              Секунда молчания. Только шум дороги, чуть ускорившийся ритм шин. И его взгляд.       — Но ты все равно пошла.              Картер повернула голову, быстро, порывисто, глаза метнулись на него. Потом снова – вперед. Свет фар выхватывал знаки, асфальт, контуры деревьев.              — А ты бы не пошел? — сорвалось. Грудь поднялась от резкого вдоха. — Думаешь, я просто так ношу с собой эту коробку? Я живу с этим уже почти два года.              Стив чуть сдвинулся в кресле, вытянул одну ногу вперед, другой уперся в коврик. Руки сцепились, опустились на живот, пальцы двигались, как будто считали пульс.              — Что в ней? — спросил он тише, но с той интонацией, когда ответ важнее, чем кажется.              — Наши фотографии. Вырезки из газет. Рубашки, — голос был ровный, но в нем звучала рваная трещина.              Харрингтон кивнул. Один раз. Без слов. Словно сам теперь ощущал вес этой коробки. И был готов его признать.       — Это все, что осталось, — добавила Вайолет. Глаза продолжали скользить по дороге, но в уголках затаилось нечто, еще не превратившееся в слезы.              Стив провел рукой по лицу. Пальцы задержались на виске, будто пытались стереть мысль, которую он не хотел принимать.              — Значит, Бертон был жив все это время, — подытожил.              Картер кивнула. В очередной раз была вынуждена признаться в этом – и каждый раз это ранило одинаково.       — Ты говорила, что вы попали в эту… ловушку из-за него. Что это значит?       Вайолет опустила плечи. Руки остались на руле, но правая сместилась ближе к ручке поворотника, как будто собиралась переключиться – и передумала.              — Он… как-то влиял. Я не знаю. Сказал, что люди сами шли к Истязателю. Билли так пришел.              Харрингтон замолчал. Но она чувствовала: обрабатывает каждое слово. Как будто в голове у него собиралась картина, которую раньше не мог сложить.              — Черт, Картер, — выдохнул Стив, потерев переносицу, — Откуда в тебе эта слепая преданность?              Вайолет не ответила. Только сильнее вдавила педаль. Машина отозвалась коротким рывком, мотор загудел чуть ниже. Свет фар нырнул в новый поворот, освещая дорожную змейку, уходящую в темноту.              — Ты прошла через все это из-за него, — пробормотал Харрингтон, — И ты все еще идешь за ним. Даже если дорога ведет назад в то же самое дерьмо.              — Я в курсе, — отрезала Картер.              — Знаешь, в чем твоя проблема, Вайолет? — его голос стал тише, ниже, — Ты не умеешь отпускать.              Слова были беззвучным ударом. Она не сразу поняла, насколько глубоко задело. Только ощутила, как где-то под ребрами что-то хрустнуло.              — Что? — голос сорвался.              — Ты держишься, — повторил Стив, уже ровно, — За каждую деталь. За вину. За воспоминания. За эту чертову коробку. Даже за боль.              Харрингтон наклонился вперед, и ее сердце словно на секунду сбилось с ритма.              — Но все равно лезешь. К Харгроуву. Обратно туда, где все началось. Ты правда думаешь, что он хотел именно этого?              На ладонях – испарина, пальцы все так же впивались в руль, будто он мог вытащить ее из собственной головы. Перед глазами – полосы дороги, подсвеченные фарами, блики на трещинах асфальта. Но все это она уже почти не видела.              — Хватит, — выплюнула Картер, — Ты не знал его.              Стив не двинулся, только повел плечом и усмехнулся уголком рта.              — И не нужно было, — глухо отозвался он, — Все, итак, ясно: выбор сделан.              Вайолет повернула голову, и мир на мгновение сжался до одного взгляда – на Харрингтона. До пятна света на его лице – щека, скула, бровь, подсвеченные уличным фонарем, и вдруг – чужой. Невозможный. Будто чужой.              Но дело было не в нем – в ней. Что-то сломалось. Беззвучно. Почти с извинением. Словно трещина под кожей разрослась, стала бездонной. Ушла злость. Растворилось упрямство. Больше не было нужды сдерживаться, не осталось сил прикидываться. Все, что она держала, рассыпалось в прах.       Картер устала.       — Я пыталась, — прошептала Вайолет, — Честно. Сколько раз говорила себе: хватит, все, отпусти. И почти получилось. Но оно каждый раз возвращается.       Плечи свело, грудь сдавило. Она вернула взгляд на дорогу –словно в этом было спасение.       И как раз вовремя. Дома – знакомые. Тротуары – перекошенные. Фонари на этой улице горели старым желтым светом, как и прежде. Ничего не изменилось.              Картер сбросила скорость. Машина замедлилась, будто с трудом, неохотно, шины зашуршали по потрескавшемуся асфальту. Фары зацепили крыльцо, знакомый силуэт почтового ящика, кривой куст.              Она вырулила к обочине и выровняла машину, пальцы все еще мертвой хваткой сжимали руль. Рывок ключа – короткий, глухой. Мотор затих. Салон провалился в вязкую тишину, нарушаемую только тихим потрескиванием охлаждающегося двигателя.              Вайолет наклонилась. Лоб коснулся руля. Тот был теплый, с легким запахом кожи и металла. Под веками защипало, но не от слез – от истощения. От того, что внутри не оставалось слов.              — Он был моим другом, Стив, — сказала Картер, не поднимая головы. Голос тихий, ровный, но будто шел откуда-то из центра живота, оттуда, где все сжималось, — Единственным, наверное. И я не могу сидеть спокойно, если есть хотя бы крошечный шанс помочь ему.              Она сделала паузу. Позволила себе молчание. В тишине – только ее дыхание и щелкающий металл под капотом.              — Я скучаю, — почти неслышно добавила Вайолет, — По тому времени. Когда не надо было прятаться. Когда я еще была собой. А не тем, что осталось.              Под лопатками тянуло, мышцы ныли, но Картер не шевелилась. Вдавилась в руль, будто хотела исчезнуть в нем, стать частью машины, частью этого вечера, в котором хотя бы ничего не требовалось решать.              Сигнал выстрелил в ночь – короткий, но отчетливый, вспыхнул эхом среди дворов и мгновенно исчез, словно стыдился собственного существования.              Ее кожа уловила движение рядом. Ладонь Харрингтона легла на спинку ее кресла. И даже это осторожное тепло было достаточно ощутимым. Будто он коснулся самой сути.       — Я бы хотел вернуть тебе ту Картер, — прошептал он, и голос у него был хриплый, будто давился чем-то внутри, — Но, если честно... та, что сейчас – она настоящая.              Вайолет поймала себя на том, что задержала дыхание. И только тогда, когда внутри стало остро и тесно, позволила себе вдохнуть.              Лоб оторвался от руля с усилием, словно кожа приросла к обивке. Ладони скользнули на колени. Она выпрямилась, и позвоночник отозвался хрустом.              Подняла глаза. В голове – гул.       Свет от уличного фонаря проломился через лобовое стекло, лег на лицо Стива тонкими полосами. Осветил скулу, подчеркнул изгиб подбородка, зацепил ресницы, откинув крошечные тени. И вдруг все стало слишком четким. Как будто весь мир подскочил к глазам и прошептал: вот оно. Смотри. Не моргай.              И Картер смотрела. Не отрываясь. на губы, на дыхание, на напряженную линию шеи, как будто видела впервые. Не осталось теней, за которые можно было бы спрятаться. Ни злости, ни прошлого, ни оправданий. Только он. Только она. Только сейчас.              Взгляд скользнул вниз, к его руке. Та самая – сильная, надежная, с тонкими жилками и выступающими костяшками. Именно эта рука держала ее, когда Вайолет падала.       И вдруг стало страшно.              Не тем страхом, что щекочет под ребрами и гонит бежать. Этот был другого рода – тихий, вязкий, словно что-то внутри сдвинулось, тронулось с места, вырвалось. Будто все, что она не позволяла себе чувствовать, внезапно раскрылось и вытянулось к свету.              Грудь поднялась в резком вдохе, дыхание сбилось, а сердце ударилось в горло, застучало в ушах, в запястьях, в самой глубокой точке под ребрами. Мышцы между лопатками свело, будто готовились к прыжку. Но не в сторону – вперед.              Хватит.              Хватит прятаться. Хватит жить в затяжном «боюсь». Когда настоящее… вот оно. Сидит рядом. Молчит, но говорит каждой паузой, каждым взглядом. И ждет.              Картер выдохнула. Порывисто, будто пробовала на вкус то, что еще не решалась сказать. Все внешне осталось как было: те же фонари, та же тишина, та же поза. Но внутри все уже перешло точку невозврата.              Вайолет развернулась к нему. Колено задело центральную консоль, локоть неловко уперся в край подлокотника, даже не поморщилась. Встретилась с ним взглядом. Не отводила. Не смела.              — Я тоже, — вырвалось. Почти на выдохе. Почти неслышно.              Харрингтон наклонил голову вбок, будто хотел услышать лучше. Легкое движение плеч, смена дыхания. Карие глаза – темные, почти черные, в них не отражалось ни света фар, ни улицы – только она. Зрачки расширились – короткий импульс, почти рефлекторный.       — Что «тоже»?              Губы Картер приоткрылись, на миг не было воздуха. Она сглотнула, пальцы сжались на колене, ногти впились в кожу, но боли не было.              — Влюблена, — грудную клетку сдавило, но Вайолет не опустила глаз, — В тебя.              Стив не пошевелился. Замер, будто слова, которые она только что произнесла, достигли не его слуха, а прошли глубже – куда-то под кожу, вглубь мышц, в те участки, где обычно прячется самое уязвимое.       Он прищурился, словно пытался ухватить момент и зафиксировать его в себе. Скользнул взглядом по ее лицу, будто шел маршрутом, который хорошо знал, но все равно перечитывал каждую отметку. Задержался на ее губах, подбородке, прошелся по лицу, по дыханию, по вспышке дрожи в ресницах.              Когда Стив двинулся – это произошло почти неощутимо. Никакого импульса. Только легкий наклон корпуса, почти тень движения. По линии челюсти прошла дрожь, мелкая, почти судорожная.              Рука Харрингтона поднялась. И Картер видела все: как напряглось запястье, как сдвинулись сухожилия, как подрагивали пальцы. Никакой уверенности, словно сам жест казался ему слишком прямым, слишком простым для того, что он в него вкладывал.       Дыхание Вайолет сжалось где-то в солнечном сплетении. Пальцы на коленях сжались до хруста, но боль ощущалась отдаленно, словно из другой части тела, к которой у нее сейчас нет доступа. Весь фокус сместился в лицо – туда, где стало горячо, где вот-вот должно было произойти что-то необратимое.              Щека вспыхнула раньше, чем его ладонь легла полностью. Легкий нажим – неуверенный, будто Стив боялся переступить черту, которую они оба уже давно пересекли. Тепло пошло по касательной, задело висок, скользнуло к уху и осталось – как тень, как отпечаток, как что-то, что нельзя стереть даже если захотеть.              Сердце стучало, будто запуталось. То провал, то удар, и каждый – отдавался в спине, в груди, в затылке. Все стало слишком близко. Слишком явным. Словно у нее под кожей не кровь, а напряжение – густое, не растекающееся.              Харрингтон наклонился ближе. Лоб почти напротив ее, дыхание все теплее, взгляд – ниже. Глаза не отпускали. Ладонь сместилась к уху. Задела волосы, прошлась по ним, зацепила основание шеи.              Картер не отводила взгляда. Не моргала. Даже не дышала. Щека горела, ухо пульсировало. Кончики пальцев дрожали, невольно сжимаясь, ногти врезались в кожу, оставляя болезненные полумесяцы. Губы дрогнули, но она удержалась – не издала ни звука.              Тепло ушло с шеи, скользнуло вдоль подбородка. Стив приподнял ее лицо вверх – настолько, чтобы больше не оставалось возможности отвлечься. Только он, только его ладонь, кожа под ней и нехватка воздуха в легких.              — Еще раз, — прохрипел он ей в губы, так близко, что каждое слово касалось кожи, — Скажи еще раз.              От звука его голоса Вайолет будто выдернуло из тела. В груди что-то оборвалось, и на короткий миг стало нечем дышать. Пальцы дрожали, но она все же наклонилась – медленно, как во сне, тенью, что тянется к свету.               Картер коснулась его губ, и в ту же секунду Харрингтон ответил, жадно, без колебаний, будто все это время только этого и ждал. Он двигался точно – знал, где остановиться, где коснуться чуть дольше, чтобы вибрация откликнулась внутри нее.       Вайолет прижалась ближе, зацепив рычаг коробки передач коленом. Ладонь скользнула к его плечу, нащупали под тканью плотную, горячую линию мышц. Ткань смялась под ее ладонью. Вторая рука медленно добралась до шеи, будто на ощупь, и, встретив там влажную, теплую кожу, она резко втянула воздух.               Его пульс бился прямо под подушечками ее пальцев – быстрый, сильный, как удары молота. Этот ритм отзывался в ней, прокатывался волной до самого низа живота.              Стив поймал ее губу между своих. Задержал ее между своими – чуть дольше, чем нужно, будто проверяя, как она отреагирует. А затем прикусил. Осторожно, точно, с легким нажимом – ровно настолько, чтобы Вайолет почувствовала: он мог бы сильнее, но не стал. И сразу же провел языком, будто заштриховал резкость своим теплом.              Картер на вдохе содрогнулась. Грудная клетка прижалась к нему, дыхание сбилось, тело откликнулось мгновенно – дрожью, прерывистым выдохом, сжавшимися пальцами на его теле.       Его рука сдвинулась с подголовника, скользнула к ее руке, задержалась, а затем медленно прошлась по лопатке, словно проверяя границы. Через ткань тонкой футболки ее пробрал горячий озноб – от самой шеи до поясницы, словно кто-то провел огненным проводом.              Пальцы опустились ниже – к поясу шорт, скользнули по внутренней стороне бедра, и от этого прикосновения из Картер вырвался приглушенный всхлип. Неизбежный. Грудь приподнялась, все тело сжалось в одном рваном импульсе под сердцем.       В это мгновение, на грани, между вдохом и касанием, Вайолет поняла – Харрингтон улыбается. Легко, будто знал все наперед, будто считывал ее желания прямо с губ.              Под ложечкой вспыхнуло тепло – не мягкое, а плотное, тяжелое, будто растекающаяся капля раскаленного металла. Оно опустилось ниже, тяжелея с каждым ударом сердца.         Он скользнул губами ниже – от уголка рта по щеке, к линии челюсти. Медленно, будто запоминал вкус. И Картер подалась ему навстречу – не думая, следуя импульсу, привязываясь.       Стив прижался к ее шее – сбоку, под ухом, туда, где кожа тонкая, где от одного дыхания все внутри собиралось в клубок. Его губы коснулись осторожно. Но потом он втянул кожу в рот – глубже, прикусывая, оставляя влажный след, будто хотел запечатлеть себя на ней.              Вайолет запрокинула голову, и в тот же миг ощутила твердую опору – его ладонь, прочно зафиксировавшая ее затылок. Она вцепилась в его плечо, ногти впились в ткань, почти до боли, словно только это удерживало ее от того, чтобы не разлететься на части. Дыхание стало рваным, грудь судорожно поднялась, а во рту – сухо и горячо одновременно. Звук сорвался сам – сдавленный, захлебнувшийся стон.              Харрингтон провел языком по тому же месту, медленно, дразняще, и только потом начал опускаться ниже. По линии шеи – туда, где ее пульс бился быстрее всего, прямо под кожей. Каждое его движение был как удар в такт – выверенный, точно в нужное место. Поцелуй за поцелуем – он дошел до ключицы.              Картер дернулась, непроизвольно выгнулась вперед. Ее руки дрожали – на плечах, в пальцах, сжавшихся в кулаки. В груди – только удары, в животе – тугая, пульсирующая спираль, а в горле – только его имя, которое не решалось сорваться.              Стив медленно поднялся обратно – выше. Взгляд скользил по ее лицу, изучая любую реакцию. В каждом движении было что-то кошачье – осторожное, хищное. Большой палец лег на ее подбородок, чуть надавил, принуждая ее посмотреть на него. Его глаза были рядом – темные, внимательные, слишком близко.              — Открой, — прошептал он. Глубокий, низкий голос скользнул по коже не хуже прикосновения.              Харрингтон провел подушечкой пальца по ее нижней губе – с легким нажимом, как будто ощупывал саму возможность.       Ее губы отозвались. Влажные, чуть распухшие, приоткрылись – сначала неуверенно, почти болезненно медленно. Но этого хватило.              Стив не дал ей времени. Ни секунды. Его рот снова накрыл ее — теперь иначе. Мягче, глубже. Не было ни спешки, ни грубости – только безжалостная сосредоточенность, как будто он знал точно, чего хочет, и каждое движение было продуманным.              Его язык вошел внутрь. Прошелся по небу, вдоль зубов, встречаясь с ее. Не торопился. Исследовал. Водил по внутренней поверхности, будто вырисовывал карту, по которой собирался возвращаться снова и снова.              Каждое движение отзывалось мурашками по ее коже. Каждое касание – судорогой в животе. Вайолет чувствовала его целиком: дыхание, движение груди, напряженную руку на бедре. Он был горячим, почти обжигающим, как огонь, запертый в тесном пространстве машины.              Ее пальцы вцепились в его затылок. Запутались в волосах. Тепло его кожи обожгло ладони, волосы скользнули между пальцами, и она сжала их сильнее. Картер прижалась к нему плотнее, почти вросла телом – словно только его близость могла унять этот жар.              Вайолет впитывала его прерывистые хрипы, чувствуя, как Харрингтон ловит ее дыхание всем телом – жадно, будто вбирает ее внутрь себя.       Стив изменил угол. Его губы двигались в противоход с ее, подстраивались, увлекали. В животе завязалась тугая спираль, плотная, будто обвивала внутренности изнутри, натягивалась с каждым новым движением.              Харрингтон оторвался на миг – только на вдох. Его лоб коснулся ее. Картер слышала, как он дышит – рвано, тяжело, будто едва держит себя в руках. Почувствовала, как под его поло напряглись мышцы, как сжались пальцы на ее ноге – на грани, словно тело его говорило больше, чем он сам.              Стив уткнулся лицом в ее шею – резко, почти беззвучно, будто в последний момент сдержал нечто, что грозило прорваться.              Снова поцелуй. В ключицу, но уже другой – без прежней точности, сухой, резкий, с нервной торопливостью, словно у него вырвали момент.              — Это уже чертова традиция, — пробормотал он глухо, почти без эмоций, с кривой усмешкой, которую даже не пытался скрыть.              Ее будто что-то зацепило внутри – не мысль, а сам звук его голоса. Теплый, глухой, низкий. Вайолет замерла, как будто тело ловило этот тембр, а не слова.               Мысли еще не успели собраться, дыхание не вернулось. Веки дрогнули, и она пошевелилась, только сейчас понимая – тело уже другое. Пульс в горле. Жар в пальцах. Воздух вокруг слишком густой, чтобы дышать.              Картер повернула голову – инстинктивно, будто в поисках чего-то, что могло ее остудить. Оранжевый свет фонаря дрожал на стекле, расползаясь неровной лентой по запотевшему окну. За этим тусклым свечением мир казался размытым, далеким, почти нереальным… пока не появилась она.       Вайолет вскинулась, вдох сорвался и застрял в горле. Взгляд – к стеклу, резкий, еще не до конца сфокусированный. Там, за тонкой пеленой запотевшего окна, двигалась фигура – тонкая, девичья, в свободном худи. Макс.              — Черт, — выдохнула Картер, резко отстраняясь, насколько позволяло пространство машины.              Харрингтон не шелохнулся. Только отклонился назад, но руку с ее ноги не убрал. И даже напротив – он будто нарочно оставил ее там. Фиксируя момент. Держась. Его взгляд скользнул к окну – коротко, без особого интереса. Потом – снова на нее. Прямой, спокойный. И в уголках губ – кривая ухмылка.              — Пора возвращаться в реальность. У нас, вроде как, дела.       Стив слегка сжал ее бедро. Медленно, будто хотел остаться в прикосновении подольше, запомнить. Пальцы скользнули вниз, с той точной, выверенной мягкостью, от которой у нее перехватило дыхание. Ладонь ушла не сразу – он отпустил не тело, а момент, и оставил после себя не касание, а теплый след.              — В следующий раз, — сказал тише, — Не отвертишься.              Слова врезались в нее быстрее, чем Вайолет успела отреагировать. Щеки вспыхнули. Она отвернулась. Опустила глаза, сжала губы, руки сложила на коленях, чтобы не выдать дрожь.       — «Влюблена в тебя», — произнес он тихо, но отчетливо, — А не то, о чем ты подумала.              Харрингтон откинулся на спинку. Его ноги потянулись вперед, почти врастая в пол. Рука поднялась к лицу, тыльной стороной коснулась щеки. Сдвинулась в волосы, взъерошил их, задержался на затылке – короткое движение, больше нервное, чем осознанное.              — Но если что, — голос сорвался на полутон, почти усмешку, — Я не против повторить.              Каждое слово будто царапало по сердцу. Картер не знала, как реагировать. Все внутри казалось раскаленным, будто она стояла под огненным дождем. И шаг назад – уже не выход. Порог пройден, даже если Вайолет делала вид, что все под контролем.              Она подняла глаза, натыкаясь на него. Его тело почти слилось с креслом, пальцы сжались на подлокотнике. Под светом фонаря его лицо казалось чуть резче, скула выделялась тенью, а губы... она слишком хорошо помнила, как они шевелились секунду назад.              Голос прозвучал прежде, чем Вайолет решила заговорить. Он сорвался с языка сам – почти шепотом, но звучал слишком отчетливо в тишине между ними.              — Я тоже.