Stranger things: the beginning of the end.

      21 июля 1985 года.              Полдень добрался до окон, но день так и не начался по-настоящему. Свет за шторой был тусклым, безжизненным, будто кто-то пролил молоко на небо и забыл стереть. Этот серый покров тянулся с самого утра, плотный, ватный, не дающий ни дождя, ни света – только размывающий границы, превращая мир в размазанное пятно.              С улицы доносились только крохи жизни – хриплый гудок где-то на трассе, визгливый ветер, бьющийся о старый почтовый ящик, и шум шин по асфальту, редкий, ленивый. Все остальное – тишина вязкая, плотная, такая, что липнет к телу. Хоукинс затаился. Никакого лая, ни детских голосов, ни даже скрипа качелей – будто весь город задержал дыхание, зная, что что-то уже случилось.       Стив лежал на спине, уставившись в потолок. Он не знал, сколько прошло времени – час, два? Плевать. Здесь оно больше не имело власти. Все расплылось, растеклось по углам, как свет, как тени от него.       Мысли не приходили – только ощущения. Все внутри было наполнено чем-то густым, вязким, таким, что не имело имени, но отзывалось глубоко под кожей. Харрингтон не анализировал. Не искал слов. Он переваривал.       Когда она сказала это, Стив не удивился. Ни в момент, ни после. Эти слова, будто брошенные между делом, сразу вонзились под ребра и остались там. Это тело поняло раньше, чем разум.       Влюблена.       Не просто признание – эхо. Оно поселилось между лопаток, острым холодком, и развернулось в нем изнутри, как инстинкт, как правда, которую Харрингтон всегда знал, но не называл.       В этом вся Вайолет. Без предупреждения, без перехода. Как шаг с обрыва – и ты уже в воздухе, уже летишь. Ни шанса удержаться, ни секунды на «если». Только падение – и свобода.       Стив хотел бы сказать, что дал ей время. Что дал ей прийти в себя. Что дождался, пока Картер выберется из всей той мрачной мешанины, которую она несла в себе. Хотел бы. Правда.       Но он не дал.       Харрингтон видел, как Вайолет дрожала в чертовой душевой. Видел, как сжимались пальцы, будто пытались удержать реальность. Как дыхание сбивалось в хрипах. Видел ее глаза – пустые, и все же живые, как будто что-то внутри упорно отказывалось умирать.       Он должен был остановиться. Все в нем просило – подожди, дай ей очнуться. Но руки тянулись. Грудь отзывалась к ее дыханию. Сердце стучало в такт с ее запоздалыми выдохами. И Стив не остановился.       И, может, это был эгоизм. Может – глупость. Или страх, что если он отступит, она уйдет навсегда. Растворится в себе. Провалится обратно в ту тьму, из которой выбралась с таким трудом.       Харрингтон хотел, чтобы Картер осталась. Здесь. С ним. Хотел быть тем, кто вшивается в память, как тепло. Кто вытесняет все темное. Хотел быть ее настоящим – даже если для этого пришлось отнять у нее пару секунд будущего.       Стив выдохнул. Медленно, поэтапно, будто выпуская скопившееся в теле напряжение. Повернул голову – шея отозвалась болью, будто пыталась удержать его в неподвижности. Но он все же посмотрел на нее.       Картер спала. Лицо – совсем близко, так, что он мог различить тени под глазами, тонкие, ломаные линии ресниц, веснушки, разбросанные по коже, как осколки лета. Стив подумал: он мог бы узнать ее даже вслепую – по этим веснушкам, по изгибу носа, по дыханию.       Щека покоилась на ладони. Пальцы чуть подогнуты, будто она что-то все еще держала – незримое, важное. Волосы рассыпались по подушке тяжелой волной, и одна прядь, темная, мягкая, пересекла ее лицо, легла на губы. Застряла там – у самого уголка, будто не желала отпускать.       Харрингтон замер, глядя на ее губы. Они были припухшими – раскрасневшимися, с мягкими тенями по краям. Следы остались. От него. Он помнил, как целовал их – сначала осторожно, потом сильнее, пока не начал прикусывать.       Стив поймал себя на том, что считает вдохи. Один, второй… легкое дрожание ресниц. Но Вайолет не проснулась.              Простыня сбилась, оголив плечо, ключицы, половину груди. В этом свете она не казалась уязвимой – наоборот, Картер выглядела недосягаемой. Как будто открылась, позволила быть рядом, но все равно оставалась где-то дальше.       У самой ключицы темнел засос – свежий, плотный, как смело поставленный мазок на чистом холсте. Чуть выше, ближе к шее, кожа размывалась в мягких, разлетающихся пятнах – акварельные разводы с фиолетовым ореолом, будто краска поползла по теплому листу. Харрингтон прищурился, разглядывая их внимательно, как будто вчитывался в собственную подпись в углу картины. Губы дрогнули в короткой, сдержанной улыбке, почти лениво – в уголке, не больше.              Он не удержался ночью. И сейчас – не жалеет.              Глаза скользнули вниз – по шее, по колышущейся груди. Там, у самого основания горла, на мягком изгибе, все еще была повязана его черная галстук-бабочка. Та самая. Ее узел сбился, лента висела криво, но Вайолет не сняла.       Это не был просто аксессуар. Не память. Это было здесь и сейчас. Молчаливый ответ. Стив понял: это ее способ сказать – я помню, кем ты был для меня тогда. И я осталась.       Харрингтон дотронулся до нее пальцем. Осторожно. Подушечкой. Ткань была теплая, как будто впитала все: ее пульс, его дыхание, каждое движение, каждую дрожь. Провел вдоль ленты, позволил ногтю зацепить край, но не стал поправлять. Картер выбрала так – и он не имел права ничего менять.       Стив помнил, как сдерживал себя. Каждое ее вздрагивание он сверял с ее дыханием, каждый толчок – с ритмом сердца, что стучало под его ладонью. Он хотел, чтобы ей было не просто хорошо – спокойно. Без сожалений. Без стыда. Только тепло. Только память, которую не хочется вытравить.       Наверное, Харрингтон бы выдержал. Дожал в себе все порывы, стер бы каждый импульс. Но потом случилось это.       Резкий укол – ее зубы в его плечо. Тело выгнулось навстречу, будто искало опоры. Она вцепилась в него – пальцы, ногти, кожа. И на выдохе – тот самое сдавленное, хриплое «еще». Животное, отчаянное, искреннее. Ни просьба, ни команда. Скорее – спасение. После этого держать себя в узде было глупо, жалко, бессмысленно. Так же нелепо, как пытаться остановить поезд, летящий на всех парах.       Стив вытянул руку. Касание – легкое, почти неуловимое, скользнуло по плечу, ниже – вдоль локтя, к запястью. Кожа под пальцами была горячей, с легкой испариной. На ней – мелкие царапины, следы его рук. Жар не рассеялся. Он все еще был в ней. И почти каждый след был его. Его прикосновение. Его память. Его имя, написанное телом.       Харрингтон задержался. Дал себе это право. Провел по внутренней стороне руки, будто перечитывал что-то сокровенное, затем вернулся вверх – мягкая дуга по изгибу талии. Остановился на ее боку, надавил чуть сильнее, чувствуя движение под кожей – пульс, жизнь, дыхание.       Картер шевельнулась. Сонно зарылась лицом в подушку, носом в ткань, выдохнула – глухо, с хрипотцой. Протянула ногу, коснулась его бедра. Колено едва скользнуло по его коже, почти машинально, как кошка, растягивающая лапу во сне. Стив затаил дыхание – на мгновение подумал, что она проснулась.              Но нет.              — Да, мам… хорошо… — пробормотала Вайолет куда-то в ткань, — Заберу… после смены… В шесть?       Харрингтон замер. Его ладонь все еще покоилась на ее талии, тепло под пальцами – ровное, постоянное. Он прикусил губу, сдерживая смех.       — Ага. В шесть, — откликнулся себе под нос.       И в ту же секунду все изменилось.              Тело под его рукой напряглось, будто внутри что-то щелкнуло, как выключатель. Простыня дрогнула, дыхание сбилось, словно проснулась не просто ото сна – от самой реальности, резко и без перехода. Веки дрогнули, потом медленно приподнялись. Сначала – смутно, бессмысленно, по инерции. Потом взгляд – зрачки, как чернила в воде, расширенные, глубокие. Несколько мгновений фокусировки – и Картер увидела его.              И замерла. Стив почувствовал это, прежде чем прочитал в глазах. Как кинопленка, мчащаяся кадр за кадром: вечер, руки, его голос, ее голос, галстук-бабочка, простыни. Все — за одну долю секунды.              В ее взгляде мелькнуло немое: «черт». Беззвучное, но слишком отчетливое, чтобы не понять. И спустя еще мгновение – паника.       Вайолет резко натянула на себя простыню, скомкала ее до подбородка, обернулась, будто пыталась соткать из ткани стены. И, почти не глядя, перекатилась в сторону – спиной к нему, укутываясь до последнего дюйма кожи. Осталась только грива растрепанных русых волос, торчащих наружу, как последняя нить – ее капитуляция или попытка спрятаться.              Харрингтон и бровью не повел.              Он ждал чего-то подобного – не в деталях, но в сути. Это ведь Картер. Утром, в его кровати, с галстуком-бабочкой на шее и засосами по телу? Ну конечно, ее первая мысль будет: свалить. Хоть в метафорическом, хоть в буквальном смысле.              Стив смотрел на ее затылок, на легкую дрожь простыни от ее дыхания – и молчал. Не лез. Не дотрагивался. Лежал рядом, под щекой – под щекой прохладная наволочка, а в груди – теплое, странное чувство, которое не укладывалось в привычные слова.       Молчали оба. Почти минуту.       — Вот только без шуточек, — донеслось из глубины постели, глухо, сквозь ткань, с мрачно-напряженной интонацией, — Ни слов. Ни звуков. Не вздумай.       Харрингтон даже не повернул голову. Уголок рта медленно потянулся вверх, скользя в ленивую, непрошеную усмешку.       — Я? Шуточки? Ни за что. Я же утренний эталон такта и немой поддержки, — пробормотал он сквозь полуулыбку, почти зевнув.       Комментария не последовало. Только легкое движение, словно Вайолет плотнее вжалась в кокон, укуталась до ушей. Стив смотрел на этот импровизированный текстильный бастион и почти слышал, как внутри нее кипит хаос. Он знал этот стиль – когда эмоций слишком много, чтобы выбрать одну, и остается только спрятаться.       Стив слегка подался ближе. Почувствовал тепло ее тела вдоль живота – Картер все еще была рядом, несмотря на попытку сбежать в текстильную крепость. Рука легла рядом, между ними, не касаясь, мягко, невесомо, как мост, перекинутый над пропастью.              — Вот смотрю я на тебя сейчас, — проговорил он, глядя в складку материи у ее плеча, — И не могу отделаться от мысли, что ты выглядишь как уютная катастрофа. Знаешь, такая: только что пережила шторм, но упорно делаешь вид, будто все идет по плану. Все – под контролем.              Простыня дрогнула. Где-то внутри под ней чуть шевельнулось плечо.       — Ни слова, Харрингтон, — донеслось снизу. Голос строгий, но дрожащий на грани смеха. Слишком живой, чтобы быть сердитым.       Стив фыркнул. Придвинулся еще ближе, сантиметр за сантиметром, пока не ощутил тепло ее тела вдоль бедер, даже через слой ткани. Протянул руку, кончиками пальцев легко задел ее лопатку – мимолетно, будто случайно, но достаточно, чтобы она знала: он все еще здесь, все еще с ней.       — Ладно, как скажешь, — выдохнул он, — Молчу. Никаких слов. Только благоговейный вдох, пара молчаливых аплодисментов – и тихое, искреннее «черт возьми, ты великолепна»... у меня в голове. Беззвучно, но настойчиво.       Из кокона донесся сдавленный смешок. Тот самый, который начинается у переносицы, щекочет грудную клетку, а потом все равно вырывается – несмотря на все попытки его задушить. Харрингтон знал этот звук. Он был для него. Признак, что паника чуть отпустила.       — Тише, — буркнула Картер уже слабее. Смех еще дрожал в голосе, а за ним – усталость, облегчение и что-то почти нежное.              Стив почти не дышал – боялся спугнуть. Рядом шелестела ткань, та, что минуту назад казалась оборонительным бастионом. И теперь вдруг напоминала не крепость, а улитку: мягкое существо в раковине, в ожидании, когда станет безопасно.              Харрингтон перевел взгляд на потолок. Знакомая с детства побелка, крошечные трещинки, цепочки узоров – как география сна, которую можно читать часами, чтобы не сказать ничего лишнего. Он выждал пару секунд и заговорил ровно, чуть тише, чем обычно, делая вид, что фраза – просто мысль вслух, брошенная в комнату:              — Если чисто теоретически… на шкале от «давай никогда об этом не вспомним» до «я уезжаю в Монреаль под новым именем», — Стив изогнул бровь, — Насколько сильно ты сейчас хочешь исчезнуть?              Ответ прозвучал не сразу. Сначала – движение под одеялом, как перекат волны. Потом голос, приглушенный, сквозь подушку:              — Где-то между «неловко» и «ой, ну черт… мне же…» — Картер запнулась, вдохнула, — …Нравится.       Стив зажмурился и беззвучно рассмеялся, уткнувшись носом в сгиб локтя. Смех вырвался легко, без надрыва – как свет, который пробивается сквозь тюль. Он откинулся обратно, вытянул ноги и, глядя в потолок, пробормотал:       — Это лучшая рецензия на ночь, которую я когда-либо получал. Прямо как слоган зубной пасты: «ой, но нравится».       — Очень смешно, — отозвалась Вайолет чуть тише, — Ты репетировал?       Харрингтон перекатился на бок, уперся локтем в подушку и беззастенчиво ткнул ее плечо сквозь ткань – не сильно, скорее, как пробный толчок: ты там, жива?              — У меня было полно времени. Целая ночь. И еще минут пятнадцать – пока ты притворялась древнеегипетской мумией.              Картер что-то пробормотала, неразборчиво. Потом выдохнула – с тем же звучанием, с каким ломаются замки на старых дверях. И спустя пару секунд поддалась. Простыня дрогнула и медленно поползла вниз. Сначала показалась рука – бледная, дрожащая, словно еще не уверенная, что ее место здесь. Затем – лоб, с легкой складкой между бровей, и один прищуренный глаз, полный сомнения.              Стив не двинулся ни на дюйм. Он не поднимал головы, не тянулся ближе – только наблюдал. Все внимание – в мелочах: дрожь ресниц от утреннего света, алые щеки, будто от внутреннего жара.               Вайолет медленно вывернулась из ткани, но не до конца – материя все еще прикрывала подбородок, как щит. Остались только глаза – ясные, чуть испуганные, но честные до прозрачности.              — Хватит пялиться, — прошептала она. И не отвела взгляда.              Харрингтон понизил голос, почти касаясь дыханием ее щеки:              — Поздно. Я уже посмотрел. И, боюсь, успел запомнить.              Картер сжала губы, едва сдерживая улыбку, но уголок все-таки дернулся. Щеки ее горели, словно она только что вернулась с пробежки по утреннему солнцу.              — Ты невозможный. Отвратительный, — буркнула Вайолет, хмурясь, но взгляд выдал все – растерянную нежность, которую она никак не могла упрятать.              Харрингтон развалился на подушке, руки раскинул в стороны, как после победного забега. Самодовольная улыбка расползлась по его лицу.              — Мы оба. Если бы сейчас тут был Хендерсон… — он начал и тут же сменил интонацию, с точностью копируя Дастина: визгливый фальцет, обиженное морализаторство, — «Оценка: восемь из десяти. С повышением до девяти за очевидное пренебрежение моралью и... фу, вы трогали друг друга руками?!»              Стив закатил глаза с таким драматизмом, что Картер не выдержала – захихикала, натянув простыню до лба. Смех прорвался сквозь защиту, чистый, искренний, сдавленный и почти благодарный.              — В условиях тотального нравственного краха – стабильная восьмерка, — прошептала она, едва дыша, — С тенденцией к рецидиву.              Харрингтон медленно подался ближе. Его пальцы потянулись к краю простыни, который Вайолет все еще зажимала у шеи, и осторожно дернули.              — Рецидив? — произнес он сдержанно, почти с благоговением, глядя ей в глаза снизу вверх, — Это намек?              Картер вздохнула, будто устала бороться. Щеки ее все еще были пунцовые, но в этом румянце уже не было смущения – только остатки смеха и что-то, похожее на домашнее тепло. Она не пыталась спрятаться. Только плотнее прижалась к подушке, уткнувшись в нее лбом, будто в последний оплот спокойствия.              — Самому не надоело? — пробормотала Вайолет, не смотря на него, голос звучал глуше, словно говорил больше себе, чем ему. Уголок губ дернулся, словно в ней вспыхнула короткая борьба: раздражение, желание уколоть – и тихая капитуляция.       Стив наклонился, не раздумывая, и почувствовал, как ее тепло накатывает мягкой волной. Лбом к ее виску, остановился, задержав дыхание, как будто хотел этим касанием отпечатать на ней свое присутствие.       — Не-а, — выдохнул он, уткнувшись носом в ее волосы, — Кстати… ты все еще в моем галстуке.       Харрингтон почувствовал, как она затаилась. Мышцы под кожей напряглись, будто в ней отозвались не слова, а то, что за ними. Не его шутка, а сама суть – что-то, что пробивает защиту.              Картер медленно приподняла глаза. Они были теплыми, но немного растерянными, будто она все еще не знала, как реагировать.       — Я… — выдохнула Вайолет, но слов не последовало. Только дрожащий край губ и легкая складка между бровей, словно пыталась сказать сразу слишком много – и не решалась выбрать ни одно.       Стив не отводил взгляда. Поднял руку и мягко, почти невесомо, провел по краю.              — Если бы мне кто-нибудь когда-то сказал, — протянул он негромко, с хрипотцой, — Что моя дебильная бабочка однажды станет поводом почувствовать себя нужным… я бы, наверное, долго ржал.              Его палец задержался на ткани, чуть надавил, как будто хотел нащупать в ней что-то настоящее. И нашел – эту связь между ними, незаметную, но крепкую.              Картер не шевелилась. Прядь коснулась его щеки, оставив на коже легкий зуд. Она лежала прямо перед ним – теплая, живая, и вдруг такая настоящая, что у Харрингтона сдавило горло.              — А теперь он снова на тебе, — прошептал, чувствуя, как с каждым словом становится все ближе, — И… я не хочу, чтобы ты его снимала.       Вайолет повернула голову, глядя на него в упор, и в этом взгляде было что-то странно спокойное, почти неверующее. Словно внутри нее разламывалось ожидание того, что все закончится – и она, на удивление, не хотела, чтобы это случилось.              — Он тянется, — сказала Картер тихо, — Почти не чувствуется.              Стив усмехнулся, уголки губ качнулись вверх. Он вспомнил, как этот галстук валялся на столе, потом – как оказался на ее шее, легко, будто сам нашел место.              — Удобная штука, — отозвался Харрингтон, приподняв бровь, — Я тоже, между прочим, неплохо тянусь. Надеюсь, что ощущаюсь… намного лучше.              Вайолет прищурилась – это движение он знал наизусть. Ни ярости, ни явной реакции, только это безмолвное «опять ты» в глазах. Слегка отстраненное, упрямое, но с таким знакомым оттенком теплой привязанности, в котором он уже начал видеть тихую привычку – быть рядом.       Ткань, сбившаяся на ее груди, медленно сползла по плечу, открывая кожу – белую, с золотистым полутоном, как рассветный свет на стене. Но Картер даже не попыталась прикрыться. Только взглянула – в упор, будто проверяла его на прочность. Ни намека на стыд или защиту, наоборот – это внимание било по нему точнее любого прикосновения.       Стив сглотнул. В боковом зрении – ее поднимающаяся рука. Пальцы коснулись его груди – сначала едва, словно проверяя, настоящий ли он. Потом чуть увереннее: короткий тычок, второй – уже с оттенком раздражения.       — Замолчи, — прошипела Вайолет, закатывая глаза, — Просто… не говори сейчас.       Харрингтон рассмеялся – низко, сдержанно, почти грудью. Почувствовал, как у него внутри от этого голоса стало мягко, спокойно, как будто он наконец перестал держать себя в тонусе.              Он перехватил ее ладонь, сжал пальцы. Затем потянул ее к себе – точно, словно инстинкт подсказывал, как именно она ляжет на его грудь. Ее тело скользнуло ближе, легко, будто само искало это место, где их кожа встретится без остатка.              Стив уткнулся подбородком в изгиб ее шеи, закрыл глаза и вдохнул. Волосы пахли чем-то странно родным – смесь подушки после долгого сна, солнца на белье, детства, которого не вернуть. Рука скользнула под ее плечо, вторая прошла под простыней и легла на спину, туда, где эпителий был особенно теплый и дрожал от дыхания.              — Болит? — сказал он так близко, что слова почти не прозвучали, а просто растворились в ней.       На долю секунды Картер напряглась, будто вопрос застал ее врасплох. Она сдвинулась ближе, щекой к его щеке, и вдохнула так, будто этот контакт значил больше, чем все слова.              — Я в порядке.       Харрингтон закрыл глаза, позволив себе на секунду провалиться в этот покой. Выдохнул – медленно, глубоко, будто до этого держал внутри запас воздуха на случай очередного взрыва. Он наконец-то позволил себе расслабиться.       — Хорошо, — прошептал Стив, и губы скользнули по ее волосам,— Тогда я, кажется, справился.       Пальцы двинулись вверх. Ладонь тыльной стороной провела по плечу, лениво, по инерции. Почувствовал – сбой. Крохотная неровность. Провел снова. Еще раз. Беспрерывно.       — Здесь... — почти шепотом, — Это что?       Вайолет дернулась. Повернула голову, взгляд упал на его руку – будто сама забыла, что там. Брови сошлись, губы дрогнули в усмешке. Она тут же отвела глаза – в сторону, на скомканную простыню, на валик подушки. Рука сползла к краю ткани, пальцы принялись теребить его, сжимая и отпуская – бесцельно, нервно, механически.       — Велосипед, — едва слышно, — Лет девять было. Или десять. Забор… в общем, классика.       Стив хмыкнул, еле сдерживая ухмылку. Подался ближе, щекой скользнул по ее плечу. Он уже знал, куда все пойдет. И ему нравилось.              — В смысле «классика»?       Картер отодвинулась, не глядя на него. Поднялась, простыня съехала с плеча – на несколько сантиметров ниже. Она тут же натянула ее обратно, привычно, без суеты, подтянула колени к груди, прижалась подбородком. Волосы упали вперед, спрятали лицо. Одним движением Вайолет убрала прядь за ухо.       Харрингтон устроился напротив, скрестив ноги, руки сложил на груди, как человек, готовый к исповеди. Выражение лица – серьезное, почти сосредоточенное, но глаза блестели. Он играл роль строгого собеседника, но с насмешливой тенью на лице, которая все выдавала.       — Это было за городом, — начала она не сразу, тихо, будто рассуждая, — Родители устроили «день семьи». Я взяла велосипед. Древний, скрипучий, тормоза – как ритуал: нажми, подожди, молись. Там была тропинка вдоль поля, и лес рядом, кусками.       Картер замолчала. Брови чуть сошлись, как будто она вглядывалась внутрь себя.       — Уже собирались уезжать. Я поехала в последний круг. И увидела дерево. Большое. С ветками, как лестница. Я подумала… это оно. Наше дерево. Мы с отцом тогда искали одно – чтобы построить домик. Это выглядело как знак.       Стив не шевелился. Он не хотел сбивать ритм. Только взгляд двигался, медленно скользя по ее лицу – за движением губ, за паузами. Она вся будто потеплела от воспоминания, щека окрасилась румянцем.       — Я засмотрелась, — усмехнулась Вайолет, — Представляла, как мы туда карабкаемся, таскаем доски, делаем крышу, вешаем табличку – типа «Лесной штаб»… А тропинка закончилась.       Харрингтон подбадривающе кивнул. Один палец лег на ее бедро, двигался лениво, чуть ощутимо – как метроном под ее голос.       — Забор. Старый частокол. Я в него – влетела. Велосипед подпрыгнул, я – через руль. Перелетела. Приземлилась в кусты.       Картер слегка повела плечами, как будто заново переживала момент падения. Села свободнее, ткань держалась чуть ниже подмышек. Руки сомкнуты на животе. Поза будто говорила: «Да, это случилось. Смейся».       — Один сучок, — продолжила Вайолет, дотронувшись до шрама, — Я заорала. Сначала просто от шока. А потом стало по-настоящему больно.       Стив снова коснулся ее плеча. Кончиками пальцев – чуть дольше, чем нужно.       — Сюда, да?              Харрингтон подался вперед, оперся ладонью о матрас, в сантиметрах от ее согнутых ног. Вторая рука осталась на бедре.              — Ну и что было дальше? Ты осталась лежать, прикидываясь трупом, или боролась за жизнь?              — Я визжала, — пробормотала Вайолет, чуть скосив взгляд. Глаза блеснули, но она не улыбалась, — Мама прибежала первой. Потом отец. Оба в панике. Думали, я позвоночник сломала. А я… просто не могла остановиться. Не от боли. От стыда.       Стив не выдержал.       Улыбка подкралась сама – сначала в уголках губ. Харрингтон опустил подбородок на грудь, взглянул на нее исподлобья – так, как смотрят люди, которым только что подбросили роскошный повод для шутки.       — Подожди… — начал он, с театральной серьезностью, — То есть, ты хочешь сказать, что финал всей этой героической эпопеи – это ты, побежденная кустом?       Картер резко повернулась к нему, глаза сузились, щеки тут же пошли пятнами.       — Мне было девять! — выдала она, будто это могло быть весомым оправданием.       Стив склонил голову набок, усмехнулся – мягко, но с удовольствием.       — Теперь все ясно, — пробормотал он, — Вижу картину: скорость, ветер в волосах, философские размышления о табличке… и потом – хрясь. Забор. Полет. Сражение с кустом. Один-ноль в пользу флоры.       — Харрингтон… — медленно, внятно. Предупреждение.       Стив выдержал паузу. Глаза искрились, губы чуть поджались, и он, конечно же, добавил:              — По сути, ты официально проиграла кусту. Теперь понятно, почему ты била ветками остальных. У тебя же незакрытый гешт…              Подушка врезалась ему в ухо с такой скоростью, что Харрингтон не сразу понял, откуда прилетело. Потом второй удар, менее прицельный, но с не меньшим энтузиазмом.       Стив не стал отступать. В два счета пересек расстояние между ними, ловко подхватил ее под локти и, чуть приподняв, притянул к себе. Вайолет дернулась, вскрикнула, и рухнула спиной на матрас. Он прижал ее запястья к кровати, пальцы переплелись с ее.              — Так, стой. — голос у него был уже тише, с нотками смеха, — Ты должна быть благодарна. Я, между прочим, вживаюсь. Воссоздаю судьбоносный момент твоего становления.              Картер попыталась вывернуться, выгнулась, но Харрингтон уже опустился ниже. Его губы скользнули по ее шее, чуть выше ключицы, оставляя за собой теплую дорожку.              — Так что? — пробормотал он в ее кожу, — Как тебя откачали, Вайолет? Что вернуло в этот мир девочку, поверженную кустом?              Она замерла. Только дыхание выдало ее – короткое, прерывистое. Пальцы сильнее сжались в его. Стив провел губами выше, вдоль линии подбородка – к уху.              — Неужели… мороженое? — прошептал, с улыбкой, зная ответ наперед.              — Мятное, — выдохнула она, — С шоколадной крошкой.              Харрингтон чувствовал, как ее грудь касается его с каждым вдохом. Тепло ее кожи билось о него, будто пульс на поверхности. И в какой-то момент Картер дернулась – достаточно, чтобы под ним напряженно вытянулось все ее тело. Руки дрогнули, пальцы попробовали разжаться.              — Пусти, — прошептала она, фыркая.              Стив чуть отстранился, ровно на столько, чтобы между ними появилось не больше нескольких сантиметров. Ее горячее, нервное дыхание все еще било в его подбородок. Он посмотрел на нее из-под бровей, и губы скользнули вверх в медленной полуулыбке.              — Только если пообещаешь, что не будет второго раунда с подушкой.              Медленно подняла голову, словно за ней тянулся весь вес неловкости, растянувшейся между утренним светом и сбившимся одеялом. Волосы упали на плечи, прядь щекотно задела его ключицу. Ресницы подрагивали. Взгляд – скользнул вниз.              На его грудь. Живот. Ниже.              И застыл.              Вайолет замерла. Мгновенное покраснение хлынуло на ее щеки, пробралось до ушей. Она шумно сглотнула, резко отвела глаза, но все же подняла их снова. Встретилась с его взглядом.              — Ты… — выдох сорвался с хрипотцой, — Ты голый.              Харрингтон не пошевелился. Сильнее сжал ее пальцы и медленно провел по ним подушечками, будто между делом – и в том же тоне, выверенном, спокойном, обволакивающе теплом, произнес:       — Ты тоже.              Он не моргнул. Смотрел ей в глаза, удерживал, не давал отвести взгляд. Тремор пробежал по ее плечам. Ее пальцы дрогнули, дыхание стало короче, будто она вот-вот скажет что-то. Или взорвется.              Поэтому отпустил.       Ее руки тут же вырвались из захвата. Подушка взвилась в воздух – и ударила его прямо в ухо.              Стив усмехнулся, моргнув от неожиданности, и провел пальцами по месту удара, будто проверяя, остался ли след.              — Черт, — выдохнул он с коротким смешком, когда вторая врезалась в плечо, оставив после себя только легкий хлопок и запах ее волос.       — Я ничего не обещала, — пронеслось сквозь ее смех. Открытый, щедрый, дикий, как вздох облегчения после затянувшегося молчания. И он звучал не мимо, не в сторону – а прямо в грудь.       Харрингтон задержал на ней взгляд. Как она сотрясается от хохота, как свет падает на обнаженное плечо, как волосы касаются ее щек, запутавшись и не успев опуститься обратно. Он прищурился, угол губ сам собой пополз вверх.              — Я просил только одного, — кинул он, пятясь, будто получал удовольствие от этой игры, — Без третьей мировой. И без подушек.              Картер все еще смеялась, обнажая ряд ровных зубов. Веки прикрыты, грудь ритмично поднималась. Она прижимала подушку к себе, словно барьер, как напоминание, что между ними все еще может быть дистанция.              Но Стив знал: если не сейчас, Вайолет снова отступит. Заскользит назад, спрячется под тонким сарказмом и тишиной, в которых пряталась столько раз.              Он не дал ей времени.              Подался вперед, колено продавило мягкий матрас, смяв простыню между ними. Подушка выскользнула из ее рук, едва он потянулся – и в тот же миг оказался ближе. Почти вплотную.              Тепло от ее тела чувствовалось сразу – исходило от груди, шеи, живота. Сбивчивое дыхание било в щеку. Харрингтон медленно, с предельной осторожностью провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Она не отстранилась.              Стив скользнул ладонью в волосы, заправил выбившуюся прядь за ухо и задержался там.              Он не спросил. Только наклонился.              Поцелуй был мягким. Харрингтон осторожно касался губ, пробуя, как будто впервые. Но тело реагировало быстрее, чем разум. В животе уже закручивалось, пульс подскочил в горло, пах заныл тяжестью, будто кто-то резко включил ток.              Картер открылась, подалась навстречу, впустила глубже. Ее язык жадно коснулся его. Внутри у него будто что-то рвануло: мышцы спины дернулись, в животе натянулось до боли, в член ударила такая сила, что дыхание сорвалось с хрипом.              Стив не смог остановиться. Прижался ближе – всем телом, грудью, бедром, коленом, ощущая, как она поддается навстречу. Никакой выстроенной логики – только голая, чистая потребность. Юркнул ладонью по ее боку, по тонкой линии ребер, талии, прогиб бедра – и схватил. Прижал ее к себе так, будто мог раствориться в этом контакте.       Выдох вырвался сам – тяжелый, неровный, сдавленный в горле. Он провел носом по ее щеке, вдохнул запах – Вайолет пахла теплом и чем-то неуловимым, своим, сводящим с ума.       Ее пальцы зарылись в его волосы, потянули. Грудь прижалась к его, их дыхание сбилось, стало одно на двоих – влажное, прерывистое, без перерыва. Простыня скользнула между ног, но он ее не чувствовал. Чувствовал только Картер.       — Черт… — прошептал Харрингтон, уткнувшись в ее шею. Губы коснулись горячей кожи, пошли ниже – по ключице, к ложбинке между грудей, — Ты даже не представляешь…              Его язык оставил влажный след под ее грудью. Вайолет всхлипнула, бедро толкнулось вверх, и оказалось плотно зажатым между его ног. Он застонал. Низко, с хрипом в груди, в животе, в паху, который теперь отзывался на каждое ее движение.              Стив скользнул ладонью вниз – за спину, ниже. Ладонь нашла округлость, сжал ее, не думая. Тело отозвалось – мгновенно. Картер выгнулась ему навстречу, разомкнула колени. И этого хватило.              — Вайолет, — прошипел он, губами по ее коже. Не сдерживая дрожь.              Она подняла взгляд. Зрачки – расширенные, горящие, и в них смешались смущение, решимость, открытая до дрожи уязвимость. Ни тени страха. Только тихая, жгущая уверенность. Картер потянулась к нему, как к воздуху. И Харрингтон знал: можно. Не просто можно – нужно.       Рот снова нашел ее – теперь резче, с напором. Поцелуй стал влажным, голодным. Харрингтон втянул ее нижнюю губу, прикусил, чуть потянул. Она задохнулась под ним, прижавшись грудью к его телу, скользя упругими сосками по его коже.       Стив не мог не отреагировать – таз сам двинулся вперед. Он был полностью готов. Твердый, пульсирующий, ждущий. Простыня уже не мешала, а раздражала. Харрингтон стиснул зубы, наклоняясь к ее шее, к изгибу груди, и коснулся губами. Один, короткий, сосредоточенный поцелуй – и Вайолет снова выгнулась, звук сорвался с ее рта резким вдохом.              Стив провел ладонью между ее ног. Медленно, чтобы прочувствовать каждую реакцию. Там было горячо, влажно – и это именно тот отклик, который он жаждал. Харрингтон затаил дыхание, когда она прижалась сильнее, подалась в ладонь, прося продолжения.              Стив сдвинулся. Поднялся на локтях, навис над ней, пока его бедра не оказались между ее. Простыня сдалась – соскользнула в сторону. Кожа касалась кожи. Он провел рукой по ее щеке, большим пальцем по губам – она поймала его, легко прикусила, глядя в глаза.              — Эй, — прошептал Харрингтон, — Все хорошо?              — Да, — прохрипела Картер, — Не останавливайся. Пожалуйста.              Стив замер всего на секунду. Аккуратно откатился назад, оставив на ее коже короткий след тепла. Рука снова нащупала край тумбочки, ящик открылся с мягким щелчком. Достал один пакетик. Разорвал, сжал пальцами – шорох полиэтилена глушил все вокруг. Пульс стал дробью в ушах, в члене, под кожей.              Харрингтон вернулся к ней. По касательной, скользнул ладонью по ее бедру, согнул его, осторожно развел колени. Коснулся губами ее шеи, прижался лбом к ее виску. Их дыхание снова стало единым. Плотным. Слышимым.       Стив осторожно вошел в нее. Настолько медленно, насколько позволяло тело. Поначалу – почти не дыша, прислушиваясь к каждому сокращению, к каждому ее вздоху. Внутри узко, туго, тесно, и он сдержался, стиснув зубы, чтобы не поддаться инстинкту.              Вайолет всхлипнула.              — Больно? — выдохнул он, почти не продвигаясь.              В ответ – ее бедро скользнуло вверх вдоль его ноги, обвивая, замыкая. Пальцы сжались у него на спине. Картер прошептала – хрипло, сбивчиво:              — Немного, — она сглотнула, обвивая его шею. Приблизилась к его уху, — Все хорошо.              Харрингтон поцеловал ее в лоб. Взял паузу. Позволил ей привыкнуть к ощущениям. Пальцы скользнули по ее бедрам, по животу – легкие прикосновения, чтобы отвлечь, чтобы размягчить напряжение. И когда почувствовал, как ее дыхание стало ровнее, а бедра не сжимаются, двинулся дальше. По миллиметру.       С каждым мягким движением тело Вайолет расслаблялось. Она начинала подаваться навстречу – сначала неуклюже, будто училась, а потом с большей уверенностью.       Стив чувствовал ее каждой клеткой. Каждым сантиметром – как дрожит под ним, как цепляется ногами за его талию, как отпускает зажатый стон с каждым толчком. И Харрингтон больше не сдерживался.       Она звала его по имени. Тихо, хрипло. А он – отвечал, касаясь ее губ, щеки, груди. Стив не останавливался. Не мог. Не хотел.       Их мир сжался до дыхания. До скольжения потной кожи по коже, до сжатых простыней, до давления внизу живота, на грани срыва. Все слилось – жар, поцелуи, стоны, прикосновения. Все.       И когда ее тело дрогнуло, он понял – Картер на пике. Ее мышцы все чаще сжимались с каждым движением, губы приоткрылись, язык не успевал за его, и его имя захлебнулось в рваном выдохе.              Она была везде.              В его дыхании.              В его коже.              В самом нутре.              Харрингтон сорвался следом. С ней. Глухо выдохнул, уткнувшись лбом в ее шею. Кончил глубоко, с рывком, с теплом, которое разлилось по венам и сразу выжгло остатки сил.       — Если ты снова ударишь меня подушкой, — прохрипел он, не поднимая головы, — Я не переживу.              Вайолет рассмеялась. Тихо. Совсем рядом с его ухом. Грудь ее все еще тяжело поднималась. Волосы прилипли к виску. Пальцы – вцеплены в его плечи. А сама – теплая, расслабленная, будто растворилась под ним.              Стив почти уже перекатился было вбок, чтобы дать ей отдышаться, но Картер не позволила. Руки не отпустили. Наоборот – одна скользнула в его волосы и остановилась на затылке, вторая – на лопатке, прижала к себе. К груди. Целиком. Как будто прятала. Как будто защищала.              — Еще немного, — прошептала она, и ее голос растворился на его коже под ухом. Тихий, почти неуверенный, как будто Картер не собиралась это говорить, но не смогла сдержаться, — Пожалуйста.              Харрингтон замер. Сердце глухо стучало в груди, ровно, но слишком близко к ее – и от этого становилось страшно. Он не был уверен, что должен слышать такие слова. Не от нее.              Пульс под его щекой – ровный, чуть ускоренный, било ему прямо в ухо. Ее кожа пахла телом, потом, простыней и чем-то уже почти забытым – спокойствием.              Стив медленно провел ладонью по ее бедру – ленивым, обволакивающим движением. Пальцы скользнули к колену, потом вверх, по внутренней стороне, и почувствовали, как мышцы подрагивают.       — Что с тобой творится, Вайолет? — пробормотал он.       Ответа не последовало. Картер лишь крепче прижалась, зарывшись лицом в его волосы.              Харрингтон провел носом по ее ключице, уткнулся лбом в изгиб шеи и затаил дыхание. Здесь нельзя было дышать громко, нельзя было даже думать громко – только чувствовать, и быть рядом. Это была та тишина, что не терпит лишних слов, не нуждается в шутках       Стив не узнавал ее – не ту, что отшучивалась, колола его локтями в бок, прикрывала тревогу колкостью. Не ту, что первым делом отводила глаза, когда становилось стыдно. А эту – с телом под ладонью, с теплым дыханием у уха, с пальцами, цепко запутавшимися в его волосах – эту он будто бы знал давно, но никогда не встречал. И, черт возьми, отпускать не хотелось. Не сейчас.              Он провел пальцами по ее спине, лениво, в полусне. Пальцы скользнули вниз, по линии позвоночника, замирая на пояснице. Прижался щекой к ее коже, вдохнул снова, глубже. Улыбнулся краем губ. И сказал, прежде чем успел осознать:       — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой.       На секунду – ничего. И только потом Харрингтон почувствовал, как хватка в его волосах стала на секунду сильнее, будто хотели остановить время, не дать ему уйти. Внутри нее что-то сдвинулось, он это уловил – по дыханию, по еле заметному дрожанию тела под ним. Задержка во вдохе. Колебание.              — Я всегда такой была, — прошептала Вайолет глухо, будто издалека, — Просто… не с тобой.              Харрингтон медленно отстранился, поднялся на локоть, и заглянул ей в лицо. Оно было открыто. Она не пряталась, но и не смотрела на него – глаза были устремлены в пространство где-то между его ключицей и потолком.              Щеки вспыхнули, губы приоткрылись, словно Картер проглотила лишний воздух.              — В школе, — выдохнула она, и голос сорвался, стал тише, — Я… думала, пройдет.              Прежде чем Стив успел ответить – звук. Голос. Мужской. Знакомые нотки. Снаружи, под окном, внизу, ближе к проезжей части. Чуть раздраженный, как будто объяснял что-то тому, кто не понимал.              — …я же говорю, ржавчина там же. Это Вай.              Харрингтон вздрогнул. Сердце споткнулось на секунду, брови взлетели вверх. Он еще не успел собрать мысли, но рядом с ним уже произошло движение – резкое, вырвавшееся, как нервный тик.              Вайолет вывернулась из-под него, почти скользнув по простыне, резко втянула воздух сквозь зубы. Ее плечи дернулись, волосы соскользнули вперед, накрыли лицо.              — Черт… — сдавленно прошептала она, сжимая низ живота. Ткань сбилась, спуталась у локтя, обнажив хребет.       Стив инстинктивно подался за ней. Ладонью лег ей на талию. Он не знал, что именно происходит, но уже чувствовал, что что-то – не так.              — Осторожно, — пробормотал Харрингтон, едва дыша.              Картер не слышала. Или сделала вид, что не слышала. Уже ползла к окну, сбивая колени о деревянный пол. Простыня ползла следом, цеплялась, путалась, открывая то бедро, то лопатку. Она поднялась на цыпочки и распахнула узкую щель в шторах, приникая к стеклу всем телом. На лице – сосредоточенность, почти болезненная.              Стив подошел бесшумно. Босые ступни шлепнули по полу. Встал за ее спиной, склонился, заглядывая в ту же самую щель. От него все еще тянуло ее теплом, и, на секунду, ему стало стыдно за то, что он хотел, чтобы Вайолет обернулась.              — …я тебе говорю, это она, — донесся снизу голос Дастина. Уверенный. Будничный. Словно он сообщал, что нашел чей-то рюкзак, а не выдал личность девушки, с которой Харрингтон только что пережил что-то, что не укладывалось в словах.              — Как скажешь, умник, — отозвалась Робин. И этого уже было достаточно.              Стив зажмурился. Мышцы на лице дернулись – то ли от досады, то ли от желания просто перемотать минуту назад, вернуться туда, где Картер прижимала его к себе.              — Ну, прекрасно, — буркнул он, отступая от окна. Провел рукой по лицу, сжал затылок, — Я просил сюрпризов? Не просил. А ты, вселенная, в своем духе.              — Они идут к двери, — пробормотала Вайолет.              Харрингтон закатил глаза, выдохнул. Присел к краю кровати, потер лицо ладонями, будто пытался стереть сон, который перешел в этот нелепый, обнаженный, реальный момент.              — Почему бы не устроить утренний рейд, — процедил он, — Я же обожаю публику. Обожаю неожиданные проверки на прочность.              Стив зарычал – тихо, глухо, больше для себя. Протянул руку, машинально снял презерватив, завязал, бросил в урну у тумбочки. Движения резкие, автоматические. Поднял с пола шорты, натянул – липко, холодно, тело отказывалось подчиняться. Потом схватил первую попавшуюся футболку, ту самую, которую снимал с нее ночью.              — Ладно, — выдохнул он. Развернулся.              Вайолет стояла у окна, повернувшись к нему боком. Простыня держалась на теле как по щедрости случая. Свет скользнул по ее плечу, подчеркнул изгиб ключицы и дрожащую линию рта. Картер держалась – почти, но не совсем. Грудь все еще быстро вздымалась, пальцы подрагивали, и он видел – она изо всех сил старается быть спокойной.              — А мне что делать? — спросила она, не оборачиваясь.       Харрингтон подошел ближе, не торопясь. Их все равно сейчас накроет – дверь, шаги, звуки. Так зачем спешить? Он остановился прямо перед ней, склонился вперед. Пальцами смахнул прядь с ее щеки, которая прилипла к коже.              — Для начала – дышать, — сказал Стив негромко.              — Я дышу, — процедила Вайолет, поправляя ткань с резким движением, словно защищалась. Щеки – цвета персика в утреннем свете.              Харрингтон усмехнулся. И ткнул пальцем в ее ключицу – в то самое пятно, что начало темнеть и уже, кажется, пульсировало, и от этого жеста Картер слегка вздрогнула.              — Ага, — выдохнул Стив, — Ну да. Видно.              Вайолет резко втянула носом воздух, как будто собиралась выдать едкую реплику, но передумала. Вместо этого рывком села на край кровати, сжала в пальцах простыню – ткань жалобно заскрипела.              — Ну конечно, — выдавила она, не глядя на него, — Почти выставка достижений.              Харрингтон качнул головой. опустился рядом. Матрас в ответ чуть прогнулся, пружины вздохнули. Несколько секунд он просто сидел, сведя пальцы в замок, опираясь локтями на колени. Напряжение в теле еще не ушло, как и ощущение, что все вот-вот сорвется с петель.              — Не выставка, — пробормотал, — Это просто утро, которое решило преподнести полный набор сюрпризов.              — И что ты собираешься делать? — спросила Картер, по-прежнему не поднимая головы.              Стив почувствовал, как в ней борется страх с упрямством. Он выдохнул, скосил взгляд в сторону и невесело усмехнулся, будто самому себе.              — Импровизировать, — сказал тихо, — Как обычно.              Вайолет не ответила. Только плечи опустились, будто после долгого боя она позволила себе минуту отдыха. Она сжала край простыни чуть слабее, вздохнула. На лице – ни тени гримасы, ни паники, только странная, почти хрупкая сфокусированность.              — Хочешь – выйдешь, — проговорил он мягко, — Не хочешь – я что-нибудь придумаю. Сломаю кран на кухне, не знаю, разолью кофе. Притворюсь, что у меня амнезия.              Харрингтон скривился, изобразив пародию на ухмылку, и краем глаза отметил, как дрогнули ее губы.              — Выбор за тобой.              Наконец Картер повернулась. Глаза встретились. Брови все еще сведены, губы поджаты, но внутри уже не буря – затишье, предрассветная тишина после ночного шторма. Она протянула руку, легко коснулась его плеча – короткое, почти неуверенное движение. И все же от него по коже пробежали мурашки.       Вайолет придвинулась чуть ближе и поцеловала его. Легко, на выдохе. Почти как признание в тишине. Стив не стал торопить, не углублял – только принял.              Когда она отстранилась, Харрингтон задержался еще мгновение, уткнувшись лбом в ее висок. Потом отступил, медленно поднялся, все еще ощущая ее прикосновение, как остаточный след после удара сердца.              — Увидимся в аду, — бросил он почти весело, перекинув через плечо шутку.              Повернулся к двери, шагнул – и замер. Взгляд – вбок, в потолок, потом снова на нее. Картер сидела, глядя в пол. Простыня сползала с бедра, но она даже не пошевелилась, будто не заметила или не придала значения.              — Кстати, — Стив чуть повернул голову, — Сними галстук. Бакли не пропустит такое визуальное подтверждение.              — Удачи, — отозвалась Вайолет, не поднимая глаз, и прижала руку к шее, — Она та еще заноза.              Харрингтон усмехнулся – криво, устало, как человек, уже побывавший в эпицентре бури. Провел ладонью по лицу, стирая остатки сна, прикосновений и наивных надежд на спокойное утро.       — Именно, — пробормотал он, — Поэтому я уже начинаю бояться.              И вышел.              Коридор встретил прохладой, сквозняком и липким ощущением, будто Стив идет не просто вниз, а прямо на расстрел. Лестница тянулась, как в дурном сне, ступени под ногами казались круче обычного. Деревянные перила были холодны на ощупь, пальцы сжались на автомате, будто хватался за что-то, что может его удержать.              Он шагал медленно, будто затягивал момент. Мятая футболка липла к спине. Шорты сидели неровно, и пуговица на поясе сдалась только с третьей попытки. Все в нем кричало: я не готов к этому дню, но, увы, день уже наступил.              Когда до двери оставалось два шага, Харрингтон услышал голоса.              Робин.              Говорила, как обычно – быстро, слишком быстро, словно торопилась обогнать собственные мысли. Что-то про фильм, туфли, несостыковки в костюмах – ее классическое: «Я права, и сейчас всех порву.» Хендерсон, судя по звукам, жевал и активно жестикулировал. Возможно, кидался крошками в ее сторону, возможно, просто отбивался.       Стив замер у двери. Рука легла на холодную латунную ручку. Пауза. Вздох. Потянул дверь на себя.              Порыв ветра влетел в дом, пронесся по коридору, взъерошил волосы, приподнял подол футболки, обнажив холодную кожу на животе. Бакли стояла боком, с какой-то исписанной бумагой в руке. Чуть позади – Хендерсон, облокотившийся на перила с видом оскорбленного исследователя. Подмышкой – яркий каталог, в другой руке – чипсы. Судя по крошкам на футболке, не первая пачка.       Мгновение – и они ожили.              У Робин отвисла челюсть, но ненадолго – эмоции на ее лице сменялись с бешеной скоростью: шок, раздражение, приговор. И Харрингтон уже знал – помилования не будет.              — Вот перерасчет, — рявкнула она и шагнула вперед, размахивая бумагами, словно судебным ордером, — Все, что прислали из «Scoops Ahoy». Я все свела. Я все проверила. А ты должен был быть у меня в девять. Сейчас – полдень. Ты говорил «буду в девять». Сейчас. Пол. День.              Бумаги врезались ему в грудь, палец – чуть не пробил сквозь ребра. Балки прошла мимо, не глядя – будто он уже был отработанным материалом.              Стив скрипнул зубами. Не успел и слова вставить. Поднял глаза – и встретился с довольной миной Дастина, который все еще жевал, как ни в чем не бывало. Чуть склонив голову, тот смотрел с легким прищуром. Харрингтон уже знал, что сейчас прилетит.              — Ну, формально ты не соврал, — начал Хендерсон, вытягивая слова лениво, — Ты сказал «днем». А технически… Солнце еще в небе. Просто высоко. Над уровнем твоей надменной задницы.              Он шагнул внутрь, не переставая жевать чипсы, и неспешно прошел мимо, бросив мимолетный кивок, как будто прощал. Походка у него была слишком спокойной – та самая, нарочито неторопливая, с которой ходят те, кто чувствует себя победителями по умолчанию.              Стив прикрыл глаза. Раздражение подкатывало к горлу – тяжелое, как зевок в неподходящий момент. Двинулся следом.              — А ты здесь что забыл? — выдал он, даже не пытаясь быть вежливым.              Хендерсон остановился возле дивана, обернулся через плечо и приподнял бровь. Каталог в его руке качнулся, как хлипкое доказательство в суде.              — Веру, — произнес он с фальшивой невинностью, — В то, что мой друг не забудет, что у меня, как бы, девушка. И что у нее день рождения через месяц. И что я, может быть, рассчитывал, ну, не знаю… на помощь?       Харрингтон провел рукой по лицу, будто пытался стереть себе выражение «я труп». Вздохнул. Потолок, как всегда, был не виноват, но именно в него он уставился, бормоча:              — Я не говорил, что это сегодня… Хотя… ладно. Говорил.       Со стороны кухни донесся грохот чашек – определенная демонстрация. А потом – голос Робин, холодный, как лед в стакане, но идеально выверенный:              — Как удобно, Стив, — сказала она, отчетливо растягивая имя, — Планировать кучу дел на одно утро и ни хрена не сделать!              Харрингтон застонал. Повернулся и пошел в кухню, босиком по прохладной древесине, будто каждое касание пола отбирало у него последние силы. Медленный шаг, как будто сам себя уговаривал не сбежать через окно или вентиляцию.              У столешницы Бакли методично стучала ложкой о стенки кружки, будто дирижировала собственным терпением. На губах – колючая полуулыбка. Взгляд скользнул вбок – она прекрасно знала, что Стив за спиной. И была готова к атаке.       Дастин уже оккупировал стол, расстелив каталог с важностью дипломата, выкладывающего план спасения мира. Потирал ладони, будто надеялся разогреть не только пальцы, но и терпение, хотя на лице у него была та самая гримаса, что бывает у человека, которому пообещали торт, а вручили коробку от миксера. Он опустился на стул, без грации, с видом разочарованного оптимиста, которому вручили инструкцию от сбитого шаттла и пожелали удачи.       Харрингтон прошел мимо, глядя вперед, как будто решил: если смотреть прямо, то, может, исчезнешь. Обеими руками он оперся о край стола, сутулившись так, словно на плечи ему села вся прошлая неделя.              — Кофе, — буркнул он, — Это максимум, на что я сегодня способен.              — Абсолютное попадание, — произнесла Робин, не оборачиваясь, и уронила в кружку пакетик чая, — Горький, противный и с послевкусием разочарования. Прямо как ты.              На секунду воцарилась почти уютная тишина, наполненная скрипом ложки, шорохом бумаги и внутренним кривлянием Стива, который проигнорировал ее подкол только потому, что не осталось сил даже на сарказм. Но потом Хендерсон, все тем же невинным тоном, бросил:              — А где Вайолет?              Фраза прозвучала буднично. Но Харрингтон вздрогнул. В груди, будто под кожей сорвалась пружина. Он медленно повернулся, чуть прищурился. Моргнул, как будто его застали врасплох фонарем в лицо.       — Что? — осторожно выдал Стив, как будто слово могло взорваться у него в руках, — О чем ты вообще?       Бакли в этот момент закончила вымешивать чай с такой деловитостью, как будто варила зелье. Она не глядя поставила кружку на стол, потянулась к чайнику и, все еще спиной к ним, произнесла ровным, чуть ленивым тоном:              — Серьезно? У тебя на лице было написано: «Я сейчас изо всех сил делаю вид, что не знаю, кто такая Картер».              Ее голос скользил по комнате, как комментарий диктора в тихой студии. При этом продолжала движение: аккуратно налила воду, поставила чайник на базу с мягким щелчком, стукнула ложкой по краю чашки, отмерив темп, как дирижер в финале симфонии разоблачений.              Слегка повернув голову, Робин наконец глянула на него через плечо. Глаза у нее блеснули уверенностью. Той самой, от которой хотелось под землю, потому что она не требовала доказательств. Уже знала.              — Ты открыл дверь так, будто тебя застукали за делом, за которое сажают, — добавила она и обернулась, бросив в его сторону взгляд лезвием.              Стив сцепил зубы, провел ладонью по щеке, будто хотел стереть с лица следы улик. Его плечи чуть опали – будто сдался.              — Бакли…              — Погоди, — перебила она, повернувшись к Дастину, будто переключаясь на следующего игрока, — А ты что думаешь?              Тот поднял голову, замер на полпути к новой порции чипсов. Выпрямился, взглянул сначала на нее, потом на Харрингтона, потом снова на нее – в глазах стремительно нарастал ужас.              — Что?.. Я?.. В смысле?..              Робин спокойно продолжала:              — Ее машина – здесь. Он выглядит так, будто только что проснулся. Но это не так. Сейчас уже полдень. Так, где она?       Харрингтон будто услышал, как в голове у Хендерсона переключился рубильник. Тот уставился на лестницу за спиной Стива, потом снова на него, потом на Бакли. И медленно, словно в замедленном кадре, его глаза расширились.              — Ты хочешь сказать… — начал он хрипло, — Что Вай… наверху?..              Робин лишь кивнула. Молча. Как учитель, который только что подвел ученика к доске и дал ответ на задачку, не написав ни цифры.              — О боже, — выдохнул Дастин, отпрянув от стола, как будто тот внезапно стал горячим, — ГОСПОДИ. ФУ. НЕТ.              Хендерсон вскочил, дернул кепку, резко натянул обратно, рукой прикрыв рот, будто хотел не дать себе вырваться из тела. Глаза у него были в панике, движения – дерганные, нелепые.              — Я ВИЖУ ЭТО. У СЕБЯ В ГОЛОВЕ. Я ВИЖУ. ЭТО.              Харрингтон закатил глаза и устало уставился в пол, будто оттуда должен был вырасти спасительный портал. Голос прозвучал с хрипотцой:              — Никто не просил тебя представлять.              — Почему, — простонал Дастин, отступая к стене, — Почему это должно было случиться буквально у меня на глазах?!              — Потому что ты пришел под окна и начал комментировать ржавчину на ее машине, — отрезал Стив, не повышая голоса.              — Это была логика! — взвизгнул Хендерсон, хватаясь за край стола, — А не приглашение к психологической травме!              Дастин бухнулся обратно на стул, плечи сгорбились, кепка съехала на бок. Одним резким, почти сердитым движением он дернул ее обратно на лоб, будто это могло защитить от увиденного внутри черепной коробки.              Харрингтон сел напротив, облокотившись на стол, закрыл лицо рукой, прижав пальцы к глазам, пытаясь отгородиться от реальности, где его утро началось с этого кошмара.              — Я просто хотел выбрать шкатулку, — пробормотал Дастин, — А теперь…              — Добро пожаловать в высшую математику, Хендерсон, — откликнулась Бакли, усаживаясь на свое место, грациозно закидывая ногу на ногу, — Где минус с минусом иногда дают не плюс, а побочные эффекты. В виде тебя.              — Робин… — протянул Стив, не открывая глаз, пальцы уже перешли к вискам, нащупывая точки отчаяния.              — Я говорю серьезно, — продолжила она, уже глядя на Дастина поверх чашки, как профессор, объясняющий нерадивому студенту суть провала, — Иногда люди так долго тащат за собой раздражение, обиды, всякий хлам, что единственный способ все вывалить – это…              — НЕ ДОГОВАРИВАЙ! — завопил Хендерсон, вскакивая, будто на него плеснули кипятком. Он зажал уши, мотал головой, будто пытался вытряхнуть из черепа все услышанное, — Я И ТАК ПОНЯЛ!              Харрингтона отстранился от стола без единого слова. Стул скрипнул, словно недовольно попрощался с ним, а он уже шагал прочь – к кофеварке, стоящей в углу кухни. Стеклянная, тяжелая, глянцевая, как все в этом доме: слишком дорогая, слишком технологичная, слишком вычурная для задачи «просто сварить кофе».              Снял кувшин – в нем плескалась тонкая теплая пленка вчерашней воды. Плеснул в раковину. Металл зашипел от контакта с жидкостью, будто и сам был не рад просыпаться. Кран включился с легким рывком, и прохладная струя ударила в ладони. Руки знали, что делать, даже если голова уже отказывалась думать.              Открыл крышку. Поддел пальцем старый фильтр, затвердевший от высохшей гущи. Тот с неохотой вывалился и плюхнулся в мусорное ведро. Стив не моргнул. Взял банку с кофе, открутил крышку, насыпал новую порцию – прямо из банки, без ложек, отмерял «на глаз», как обычно. В нос ударил терпкий запах.              Поставил кувшин обратно. Щелкнул кнопку.              Кофеварка загудела – вяло, как будто просила еще пять минут тишины. Потом выдала первую каплю. Та упала с глухим плюх, разбив тишину, как крошечный молоток. Харрингтона застыл напротив, сцепив руки за спиной, спина прямая, взгляд уперся в прозрачную стеклянную колбу. Он будто следил за трансляцией, где результат был хоть немного предсказуем.              — Ты сам пришел, — сказал он, не оборачиваясь.              — Потому что ты обещал, — отозвался Дастин, словно на автомате, — Я думал, ты с похмелья. Или приболел. Или, не знаю… у тебя там кризис двадцатилетия. А оказалось – хуже.              Стив продолжал смотреть, как капли набираются в кувшине. Движение воды было почти гипнотическим. Он понимал: если отпустит взгляд, если хоть на секунду отвлечется – контроль ускользнет, и за ним хлынет все.       — Ты прям заранее морально готовился к его похмелью? — хмыкнула Бакли, устроившись поудобнее и облокотившись локтем на край стола, — Впечатляет. Запишу как диагноз.              Харрингтон не ответил. Подождал, пока кофе набрался хотя бы на треть. Дернул кувшин слишком резко – капли брызнули на плиту, одна лизнула запястье. Горячо. Вполне достаточно, чтобы очнуться.              Он вытерся ближайшей салфеткой, налил в керамическую кружку – темную, с потертой надписью. Вернулся к столу. Поставил чашку. Сел. Медленно, с тяжестью в плечах.              Сделал первый глоток.              Горько. Даже для него – перебор. Но сейчас это было идеально.              — Ну и? — голос его прозвучал глухо, — Уже все придумали за меня. Осталось только приговор зачитать?              — Ждем признания, — отозвалась Робин, не отводя взгляда. Говорила с таким спокойствием, будто диктовала протокол, — Желательно с паузами. Можешь даже фоном включить виолончель – для атмосферы.              Стив взглянул на нее поверх чашки. Он отпил снова и заговорил с оттенком иронии:              — Ты не в кино. Тут даже бюджета на саундтрек нет.              Бакли закатила глаза, словно актриса в дешевой постановке, и широким жестом отвела руки в стороны, как будто уступая ему сцену. Потом с деланной медлительностью повернулась к Хендерсону – будто передавала эстафету следующему актеру.              — Ладно. Ты молчишь так громко, что у меня уши закладывает. Давай уж.              Тот издал нечто среднее между фырком и стоном. Спрятал лицо в ладонях, провел ими по щекам, по вискам. Тело сгорбилось, как будто внутри кто-то выкрутил регулятор энергии на ноль.       — Я просто пытаюсь не сдохнуть от того, что чуть не увидел. И додумал. И... дерьмо.              Харрингтон слегка качнулся на стуле, поставил чашку на стол, будто ставил точку в чужом монологе. Потер пальцами переносицу, на секунду закрыл глаза. Слова пришли сами – инструкция, знакомая до автоматизма.              — Так не думай. Расслабься, Хендерсон              — Ты говоришь так, — хрипло отозвался он, поднимая глаза, — Будто это что-то простое. А мне теперь как? Я ж... ну... она же… вы же...              Стив медленно повернул голову к нему и задержал взгляд. Такой, которым говорят без слов: «успокойся».              — Не простое, но она та же. Я тоже. Просто теперь ты знаешь немного больше, чем хотел. Вот и вся разница.              Дастин, кажется, попытался это переварить. Он сглотнул и вдохнул через нос. Воздух заходил неровно, как будто вместе с ним Хендерсон пытался втянуть назад свою потерянную подростковую уверенность.              — А Вай... — начал он и тут же споткнулся.              Харрингтон кивнул. Ему не нужно было дослушивать.       — В порядке. Выйдет, если захочет. И не доставай ее вопросами.              За столом повисла тишина. Даже кофе в кофеварке уже перестал капать, только легкий гул фильтра выдавал, что техника все еще работает. Робин крутила ложку в своей чашке. По кругу. Без спешки. Словно чертила орбиту.              — Очень взрослый ответ. Почти подозрительно взрослый. Это точно ты?              Стив наконец усмехнулся, качнул головой и облокотился локтями на стол.              — Я. И я больше всего сейчас не хочу, чтобы кто-то шел наверх и начал паниковать.              Бакли прищурилась и чуть подалась назад, опираясь плечом на спинку стула. В ее глазах – ирония, привычная, колкая, теплая.              — Ну все. Теперь-то точно надо паниковать. Потому что, когда ты просишь не паниковать – значит, поводов выше крыши.              Харрингтон уже открыл рот, чтобы бросить в ответ что-то едкое – и в этот момент наверху раздалось движение. Шаги были легкие, сбивчивые. Словно человек еще не успел привыкнуть к собственному весу. Потом – тихий удар. Картер задела косяк. Или споткнулась о нерешительность.       Робин сдвинулась ближе, подалась вперед, уткнулась подбородком в сложенные ладони, будто наблюдала за сценой в театре. Взгляд у нее был уже другой – игривый, встревоженный, взвинченный. Стив видел, как в ней просыпается то, что она называла «социальным хищником». Время реакций. Время подначек.              Хендерсон, напротив, вжал голову в плечи. Будто пытался стать мельче. Щеки, и без того залитые краской, вспыхнули ярче, как будто кто-то поднес зажигалку. Он выдохнул носом, громко, как всегда, когда хочет казаться спокойным, а внутри все ходит ходуном.       Вайолет появилась на пороге кухни почти бесшумно, как будто само ее появление не должно было вызвать лишнего звука. Она стояла в проеме, не двигаясь, словно ее только что впустил в комнату какой-то другой, внутренний рубеж, не менее весомый, чем эта деревянная дверь.              Ее взгляд медленно скользнул по лицам. Свет из окна ложился косыми полосами ей на плечи, делая ее силуэт почти сценическим, как будто за ней не лестница, а кулисы.              Простыня исчезла, наконец уступив место шортам, сдвинутым набок. Ее футболка – мятая, с выцветшим принтом, который Стив почему-то запомнил в деталях. На шее, несмотря на явное желание спрятать следы – волосы намеренно сброшены вперед, чуть небрежно, – все еще темнел засос. Не один. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, едва сдерживая улыбку.              Харрингтон бы подошел к ней сейчас – взял за руку, не говоря ни слова, провел бы пальцами по запястью или по ребру ладони. Просто напомнить: «Я здесь. Все нормально». Он чувствовал, как внутри него поднимается эта тихая, теплая, почти нелепая тяга прикоснуться. Потому что это утро было их. Даже если оно странное, с переговорами через плечо, с Дастином, замирающим над пачкой чипсов, и Бакли, закатившей глаза еще до слов.              Но все это растворилось в одно мгновение, как только Стив заметил коробку в ее руках.              Картер держала ее неровно, словно та была тяжелее, чем могла быть на самом деле. Пальцы врезались в края, побелев. И в этот момент в Харрингтоне что-то будто дернулось и заклинило – резко, со звоном, с внутренним скрежетом. Вся мягкость, которая еще секунду назад пульсировала в груди, сжалась, свернулась в сухой ком.       Харрингтон знал этот взгляд. Знал это выражение лица. И знал коробку.              Вайолет шла поставить ее на стол. Уже прикинула, где лучше. Уже обдумала, с чего начнет. Эти слова – они были наготове, собраны заранее. Не здесь и не сейчас, а, может, еще прошлой ночью, в той тишине, когда Стив спал, а она смотрела в потолок.              И это, черт возьми, выворачивало его изнутри куда сильнее любого крика.              Потому что все было хорошо. Потому что за этой дверью, несколько минут назад, была просто тишина и дыхание в одном ритме. Потому что Стив все еще помнил, как она прижалась к нему утром, как пробормотала сквозь сон, и как тепло от ее тела медленно растекалось по простыне. А теперь – коробка. Шаг. Барьер. Бессловесный вызов.              И все, что Харрингтон привычно загнал вглубь, оставил на потом, на «разберемся», рвануло наверх, как откупоренная банка с химикатами. Душевая. Харгроув. Его голос, будто записанный на старую кассету: «Завтра в десять». Вонзились в его ребра ножом.       Стив не посмотрел на часы. Не нужно было. Он и так знал: времени до вечера было больше, чем хотелось, но меньше, чем нужно, чтобы что-то изменить.              Харрингтон знал, как Картер умеет терпеть. Как молчит, когда внутри уже все решено, разложено по полочкам, и слова становятся лишними. В ней сейчас не было уязвимости. Ни страха, ни просьбы, ни хотя бы намека на сомнение. Только холодная, сдержанная решимость, поданная без слов, но настолько явная, что била в глаза.              И это тоже злило. Потому что он – он – был для нее последним «до того, как». А Вайолет уже перешла на «после».              Воздух в груди словно загустел, как будто легкие наполнились чем-то вязким и теплым – не вдох, а усилие, не выдох, а борьба. Харрингтон резко оттолкнул стул – тот скрипнул, словно протестуя, рванув по комнате нервным звуком. Хендерсон вздрогнул, голова дернулась, глаза – прямо на него. Робин замерла, приоткрыв рот, но не проронила ни слова. Только встревоженный взгляд, что скользнул от Стива к Картер.              Но Харрингтон их не видел.       Не хотел видеть.       Он встал. Плотно сжав челюсть, чтобы не выдать слишком многого. Пошел к ней, как к центру тяжести, который вдруг стал непереносимым. Каждый шаг был похож сопротивление. Самому себе. Ей. Всему, что могло быть, но в один момент свернуло в никуда.       Стив остановился перед ней. Слишком близко. Так, чтобы чувствовать дыхание, слышать, как перехватывает у нее в горле, хоть Картер и старается дышать ровно. Лицо у нее спокойное. Но он видел: губы поджаты. Веки напряжены. Подбородок – чуть вверх. Она готова. К его гневу. К буре       — Пойдем-ка, — процедил, подталкивая ее двери.              Вайолет даже не вздрогнула. Ни удивления, ни растерянности. Только короткий, лаконичный кивок. И пошла за ним, не выпуская коробку из рук. Словно она теперь была частью ее тела – этим щитом, за который удобно прятаться, и который можно выложить перед всеми, если понадобится.              Харрингтон закрыл за ними дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Коротко. Сквозь нос. Словно этим выдохом хотел вытолкнуть все, что последние часы свербело под кожей, забивалось в плечи, тянуло затылок. Оперся плечом о стену, ладонью сжал затылок, немного подавшись вперед – и только потом поднял на нее взгляд.              — Серьезно? — вопрос вышел прежде, чем он успел сгладить угол, — Прямо сейчас?              Картер стояла почти впритык к двери. Не двигалась. Только взглянула на него, коротко, четко, будто у нее в голове уже шел другой счет.              — Дастин может помочь.              Вот и все. Достаточно.              Стив выпрямился. Мышцу на щеке заклинило. Отвернулся, шагнул в сторону, будто хотел выйти из собственной кожи, из этого разговора. Провел ладонью по лицу, и развернулся обратно, теперь ближе. Смотрел уже не в глаза – выше, чуть мимо, в какую-то точку на стене за ее плечом, пытался зацепиться за мысль, прежде чем она опять выскользнет.       — Помочь? — выдохнул он, опуская руки, — Чем? Поймает тебя перед тем, как снова вырубишься?              Вайолет не шелохнулась. Даже не моргнула. Только перехватила ношу чуть выше, словно она становилась тяжелее.              — Вчера ты была как тень, — сказал Харрингтон, подходя ближе, — Я думал: все. Предел. Дно.              Стив махнул рукой на коробку, не дотрагиваясь. Знал: это ничего не даст.              — А сейчас ты готова устроить шоу. По пунктам. Вот тут боль, вот тут провал в сознании, вот тут проходка с Харгроувом. Благодарю за внимание, присаживайтесь.              Картер прищурилась. Словно его слова – не просто упрек, а резкий свет, ударивший прямо в лицо. Щелчок, от которого хочется спрятаться, но она не отвернулась. Стояла ровно, как вкопанная, подбородок чуть выше, чем нужно – слишком прямая спина, слишком выверенное выражение лица.              Стив знал это упрямство. Оно начиналось не с крика – с тишины. Оно пахло решением, которое уже давно принято, и сейчас просто предъявляется тебе, как уведомление. Без обсуждений. Без права возразить.              — Ты же знаешь, зачем я это делаю, — сказала она спокойно, но слишком четко, будто каждое слово заранее отточено, — Я пойду и скажу все, что могу. И, может быть, хоть кто-то из них поймет то, чего я сама не понимаю.              Ее голова дернулась в бок, почти как у человека, который собирался рассмеяться, но не нашел в себе сил. Улыбка вышла хрупкой, больше похожей на насмешку – над собой или над ним.              — Ты же сам хотел, чтобы я рассказала. Вот и момент.              Харрингтон фыркнул и вскинул брови. Улыбка усталого человека скользнула на губах, словно ему вручили бомбу с ярлыком: «Ты же просил».              — А, ну да, конечно. — пробормотал он, кивнув, будто соглашался не с ней, а с бредом всей ситуации, — «Поделись, Вайолет». Только желательно при включенном свете, на публике и с коробкой в руках. Чтоб уж наверняка никто не подумал, что тебе было хреново.              Стив развернулся на пятках и зашагал вдоль коридора, два шага в одну сторону, два в другую, будто пытался разогнать по телу гнев, запутавшийся где-то в груди. Остановился резко, ткнул пальцем в воздух.              — Ты серьезно сейчас? Кухонная исповедь после вчерашнего?              Картер слегка повела плечом – почти невзначай, словно что-то поправляла в себе, как будто его слова скользнули мимо. Но Харрингтон знал: не мимо. По тому, как напряглись пальцы на коробке, как сжались губы.              — Это не исповедь. Это все, что у меня осталось.              Стив шагнул ближе, нависая, будто хотел вбить в нее реальность, пока она не ушла в свою.              — Ты думаешь, раз у тебя сегодня пульс держится в пределах нормы, то все, зеленый свет?              — Если у тебя есть другие варианты, то я слушаю, — парировала Вайолет, глядя прямо.       Харрингтон провел языком по внутренней стороне зубов, опустил взгляд, уставился в пол, как будто хотел пробить его насквозь. Потом медленно поднял глаза обратно.              — У меня их нет, — сказал он наконец, — Потому что ты не оставила мне ни одного. Еще до того, как спустилась. До того, как вышла ко всем с этим лицом.       — Вот и отлично, — выдохнула она, пожав плечами.              Шагнула. Не к нему – мимо. И это было хуже. Словно поставила крест. Стив чуть сдвинулся вперед, загородил дорогу.              — Отойди, — бросила Картер.              Он не двигался. Взгляд стал тяжелее, как будто тело знало: если пропустить ее сейчас – уже не вернет.              — Нет.              Они остановились почти вплотную. Между ними – только ее дыхание. Коробка в ее руках шевельнулась, как будто ожила. Плечи двигались все чаще, мелкой, злой дрожью, которую Вайолет тщетно пыталась удержать внутри. Это не был страх. Это было то, что приходит после.       — Что дальше? Харгроув? Бонусный уровень в девять тридцать?              — В десять, — отрезала она, — Я иду.              Харрингтон сжал челюсть. Тяжело выдохнул сквозь нос. Взгляд скользнул с ее пальцев, стиснувших коробку, на лицо – бледное, вытянутое, но упрямо непроницаемое. Он хотел сказать что-то колкое, дернуть за что-нибудь живое, но все, что вышло, это кривая усмешка, быстрая, как спазм мышц после удара.              — Конечно. Раз начала – иди до конца.              Картер не шелохнулась. Не сделала ни полшага, ни вздоха. Только стояла, и от этого неподвижного, несгибаемого положения веяло не силой, а изнеможением. Пальцы впились в картон. Ее стойкость напоминала здание без фундамента – еще держится, но уже слышно, как трещит бетон.              — Стив, — выдохнула Вайолет почти неслышно. И это «Стив» прозвучало не как имя. Как просьба, — Пожалуйста. Отойди.              Он не ответил. Только повел взглядом – по изгибу ее скул, по напряженным губам, по линиям, которые не прятали истину. Это не была решимость. Это было поле после пожара, где еще стоит фигура, забывшая, что бой давно закончился.              — Ты же сыпешься, но все равно идешь. С этим лицом. С этой чертовой коробкой.              Картер качнулась. Как будто хотела ответить – не смогла. Дыхание сбилось, будто каждое слово выдавливалось из груди усилием.              — Я должна, — выдавила она, — Я не могу остановиться.              — Ты не можешь – или не хочешь? Это не одно и то же.              Вайолет отвела взгляд. На секунду. Вниз, мимо него, будто в полу был выход, которого Стив не видел. Но для него этого хватило. Он понял – быстрее, чем хотел. Это не было упрямство. Не вызов. Это был отказ. От спасения, от помощи, от самой себя.              Харрингтон медленно протянул руку и, почти не касаясь, провел пальцами по ее щеке. Картер вздрогнула. Сделала почти незаметное движение головой, словно хотела остаться, хоть на секунду в этом прикосновении. Но уже в следующую – отстранилась.              — Ты же видишь, как себя ломаешь, — прошептал он, не убирая руки сразу, — Или не видишь, но лезешь дальше. Потому что иначе не умеешь. Так?              — Просто... просто дай пройти. — промямлила она.              Стив покачал головой и сделал шаг вбок. Знал: сейчас нельзя силой. Это не тот бой. Но глаза не отвел. Ни на мгновение.       Вайолет пошла. Медленно, почти волоком. Ноги двигались так, будто были чужими. Если бы не эта ее коробка, прижавшаяся к груди, он бы подумал, что она сейчас просто рухнет.              А Харрингтон остался стоять. Глядя ей вслед. Только внутри, у самого основания черепа, гудела мысль, глухая и неотвязная, как обратный отсчет:              Если она сейчас рухнет – он поймает. Но в следующий раз… может не успеть.       

***

             Погода будто чувствовала ее изнутри – и отвечала тем же. Небо расплылось в рыхлую, тусклую массу, нависло тяжестью, не пугая грозой, но вызывая внутреннюю дрожь. Изредка по стеклу скатывались капли – медленные, нерешительные, они собирались в углу и исчезали, словно передумали становиться дождем.               Ветер дергал занавеску, неистово, нервно, будто пытался пробиться внутрь и разнести все, что Картер тут выстроила – из молчания, тишины и попытки не думать.              Комната пахла прошлым. Бумагой с выцветшими чернилами, пылью, впитавшей голос книг, и грушей – шампунь, которым она поспешно вымыла голову, как только вошла в дом. Персиковые стены казались выгоревшими, словно память чуть стерлась ластиком, оставив бледные пятна, не поддающиеся восстановлению.       У окна, за столом, который больше походил на заваленный архив, сидел Дастин. Он свесил ногу с кресла, ритмично покачивая ею, как будто в такт своим мыслям. В одной руке – синий фломастер, во второй – карандаш, который он беззвучно крутил пальцами, когда останавливался. Хендерсон что-то рисовал, сосредоточенно, нахмурив брови, а иногда бросал короткий взгляд на страницу – с той же серьезностью, с какой взрослые заполняют отчеты.              Вайолет устроилась на полу, прислонившись к дубовому каркасу кровати, тыльной стороной ладони касаясь холодного дерева. Капюшон надвинут почти до бровей, лицо спрятано, шнурки худи затянуты. Ноги поджаты, пятки упираются в пол, носки – в край ковра. Рядом валялись ее кеды: один завалился набок, второй словно пытался зацепиться за стул, неудачно, как и она – за мысли.               Из-под кровати выглядывал угол знакомой коробки – той самой, где хранилось прошлое, слишком тяжелое для полок.              Картер чувствовала, как что-то внизу живота пульсирует – медленно, вязко, как эхо того, что случилось. Недавнее тепло не ушло: оно будто расползлось под кожей, застряло в мышцах, не позволяя сидеть спокойно. Стоило чуть сдвинуться – по телу пробегал тонкий след, отчетливый, словно его пальцы все еще касались ее.              Стив. Его ладони на талии. Его дыхание. Вайолет закрывала глаза, и шея вспоминала его губы, грудь – прижатую к ней тяжесть. Внутри, завязался тугой узел – сжатый, запутанный, от которого дыхание становилось коротким, будто на вдохе кто-то нажал стоп.              И в этом узле – Харрингтон. Только он. Его присутствие, оставшееся в ее теле, как след после ожога. Только Стив – на всю ночь, на все утро. Пока лежал рядом, касался ее, гладил пальцами по волосам, как будто мог удержать мгновение дольше, чем положено. Картер запомнила не слова, не движения, а тишину. Глубокую, настоящую. Без шумов, без теней, без криков. Ни тоннелей. Ни Макса. Ни себя той, прежней. Только он. Тепло. Вес.              Не нужно было бороться. Не нужно было спрятаться. Все само отступило. Как будто боль, живущая в ней все это время, вдруг решила замолчать. Впервые за долгое время Вайолет выдохнула не от усталости, а потому что могла.       Картер не знала, что так бывает. Что можно просто быть. Не помнить. Не бояться. Не искать глазами выход.              Вайолет наклонила голову назад, уронила затылок на край кровати и медленно повернула взгляд. Хендерсон все еще сидел за ее столом, сгорбившись, с фломастером в руке, чиркал по бумаге, будто мир вне его рисунков не существовал. Он казался сосредоточенным, но она заметила, как Дастин уже в третий раз проводит одну и ту же линию, словно не знает, что рисует.              Картер смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Как будто его молчание отозвалось из другого времени – из кухни, где она начала говорить.              Слишком многое, слишком скоро. Словно из нее вырвали что-то – кусками, на свет. Голос тогда дрожал, срывался, как будто говорил кто-то чужой, а не Вайолет. Начала с Билли – потому что проще всего начать с него. И тут же услышала:              — Я так и знал, что вы что-то скрываете! — с восторгом бросил Хендерсон, откинувшись назад и почти хлопнув себя по коленке.              Он, как всегда, отреагировал быстро. В голосе мелькнуло облегчение, даже радость, будто ему наконец раскрыли финал любимой книги. Но Картер продолжала. Говорила медленно, будто пробиралась сквозь вязкий туман. Про тоннели, про голос, про то, как встретила Бертона – и с каждым словом в комнате становилось все тише.              А Дастин бледнел. Плечи опустились, Рот приоткрыт, но слов нет. Он не перебивал. Только слушал. Но взгляд его становился все тяжелее, будто Хендерсон вдруг начал видеть картину целиком.              За спиной – тень. Присутствие, от которого у Вайолет гудело под ребрами.              Харрингтон стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, руки на груди, подбородок опущен. Брови сведены, и, казалось, боролся с собой, чтобы не вмешаться.       Она чувствовала его даже, не поворачиваясь. Тепло, пронзительное. Его взгляд жег лопатки, как солнце сквозь стекло. Стив не говорил ни слова. Но в этой тишине было столько несказанного, что ей хотелось заткнуть уши руками.       Робин сидела чуть поодаль. Почти статуей. Ровная спина, скрещенные пальцы, прямой, неотрывный взгляд. В ее лице читалось все: осторожность, тревога, ожидание. Но не жалость. И за это Картер была ей благодарна.              Но несмотря на их взгляды, на молчание, на паузы, тянущиеся слишком долго, внутри у нее пульсировала одна мысль:              Он что-то скажет. Он должен.              Дастин. Только он. Ее последний шанс поверить, что это – не сон, не помутнение. Что тоннели под землей, голос, Макс – все это поддается логике. Пусть надуманной. Пусть на грани фантастики. Но хоть какой-то. Карта. Схема. Осмысленная линия, по которой можно вернуться назад и убедиться: его еще можно вытащить.              Но Хендерсон молчал. Слишком долго. Сидел сгорбившись, подбородок почти касался груди, и, казалось, просто пытался дышать сквозь все, что услышал. Его взгляд то поднимался к ее лицу, то снова опускался на стол. Пальцы нервно теребили край каталога, чуть сгибая страницы.              Вайолет не выдержала. Едва он сделал движение – она сразу вскочила. Схватила его за запястье, как будто могла вырвать его из этого ступора только рывком.              Дастин не сказал ни слова. Только встал, чуть пошатнулся, торопливо подхватил каталог с расползшимися краями – и пошел за ней.       Они прошли мимо Харрингтона, и Картер чувствовала, как тот провожает ее взглядом. Его глаза будто оставляли на ней следы. Она не обернулась. Но все ее тело знало – он смотрит до последней секунды. До щелчка двери.       Теперь они здесь. Хендерсон все так же у стола, со своими листами и фломастерами. Вайолет – на полу, у кровати, где было безопасно. Где можно было спрятаться в капюшоне и молчать.              А еще ждать.              Ждать, пока Дастин соберется, распутает все, что Картер вывалила, соединит куски, как всегда, умел. Потому что если уж кто-то и мог собрать из этого хаоса что-то цельное – так это он.              Гул в ушах начал казаться звуком. Потом, внезапно, его голос все-таки прорезал тишину:              — Это, — пробормотал Хендерсон, не поднимая взгляда, — Смахивает на третью серию второго сезона «Сумеречной зоны».       Сначала Вайолет решила, что ослышалась. Но он продолжил, как будто разговаривал сам с собой – или с листом перед собой, с его тонкой, шершавой логикой.              — Где парень просыпается и не может понять, сон это или он попал в другое измерение. Все вроде знакомо, но детали… не те. Люди не те. И самое жуткое – даже не то, что он не знает, где. А то, что каждый, к кому он тянется, смотрит как на сумасшедшего.              Дастин нервно щелкнул фломастером, как будто это помогало сосредоточиться.              — Прости, — бросил он, откинувшись на спинку стула, — Мне просто нужно хоть что-то, за что можно зацепиться. Без структуры я не могу... думаю хуже.              Картер не ответила. Она видела, как Хендерсон трет глаза костяшками пальцев, как будто пытается стереть усталость. Потом медленно придвинул один из листов, повернул – и показал ей. Кривые линии, стрелки, имена. «Изнанка», «Вай», «Истязатель», «Макс», «Билли» – соединенные между собой, как карта метро в параллельной вселенной. Несколько вопросов на полях, жирные, почти выцарапанные: «связь», «воспоминания», «тоннели»              — То место, где вы были… — начал он, и на этот раз его голос прозвучал тише, почти с опаской, — Оно похоже… на разлом.              Дастин кивнул на ее руку, где под рукавом прятались зажившие порезы – немые следы того, что осталось под кожей и в памяти.       — И теперь, когда вы возвращаетесь туда же, куда вас отводил Истязатель – это будто отпирает какие-то двери. Вы начинаете вспоминать. Но не как обычные воспоминания. Не «я сделал». А «это было сделано моими руками, но не мной».              Хендерсон посмотрел на нее. Внимательно, не отводя взгляда, и в этих глазах не было ни страха, ни брезгливости. Только уверенность. Не в себе – в ней. Словно все, что она рассказала, было достойно анализа, а не диагноза.              — Я попробую разобраться, Вай.              Слова были простыми, но от этого – разящими. Картер вздрогнула. Руки рефлекторно обвились вокруг коленей, и капюшон снова натянулся до самых бровей – кокон, щит, единственное укрытие от невыносимо доброго.              — Еще… — пробормотал он, ссутулившись над столом, — Если ты вдруг решила, что я не заметил… ну, следы... — Дастин сглотнул, покраснев до самых ушей, — То ты ошибаешься. Я заметил. Сразу. Но Стив сказал не лезть. И я пообещал. Я держался. Честно. Но… клянусь, если не спрошу хоть немного – меня разорвет. Ну, просто… хоть намек!              Хендерсон выглядел так, будто сейчас физически лопнет от сдержанности. Ладони сжались в кулаки, плечи поднялись, и он даже немного вскинул подбородок, как ребенок, которому велели быть хорошим, а он из последних сил терпит.              — Господи, Дастин, — выдохнула Вайолет, пряча лицо в рукавах. Щеки горели так, будто на них плеснули кипяток. Хотелось вывернуться наизнанку, хотелось перекатиться под кровать, в микроскопическую щель между досками и больше никогда не слышать слова «засосы».       — Я не шучу! — он поднялся, стул под ним громко скрипнул, словно сам возмутился, — Вы с ним теперь встречаетесь? Типа… официально?              Картер приподняла капюшон, глянула на него из-под бровей. Взглядом человека, которому показали таблицу логарифмов в четыре часа утра.              — Я не знаю, — сказала, едва шевеля губами, — Мы об этом не говорили. Это просто... случилось.              Хендерсон всплеснул руками и, прижав ладони к вискам, прошелся по комнате. Его глаза метались, как будто он отчаянно искал выход в лабиринте, которого не было.       — С ума сойти. Они даже не поговорили! — завопил он, глядя в потолок, — Люди разговаривают! Они решают, вместе они или нет. А вы? Вы просто… спите, молчите, потом рассказываете про Макса и тоннели, будто это обычный понедельник!              Дастин остановился, резко повернувшись, словно судья в плохом спектакле.              — Что дальше? Помолвка на фоне портала в ад? — выпалил он, разводя руками, как будто только что предложил логическое завершение этого театра абсурда.              Вайолет захлебнулась. Буквально. От образа, который встал в голове так ярко, что резанул по дыханию. Смешок застрял в горле, превратившись в кашель. Она подалась вперед, зажимая рот рукавом, кашляя так, будто действительно вдыхала серу и пепел.              — Ты серьезно?! — просипела Картер.              — Ну а что? — развел руками Хендерсон, абсолютно невозмутимо, как будто предлагал расписание на уикенд, — Логично же. Следующий апокалипсис можно совместить с чем-то прекрасным.              Вайолет застонала, скатилась лбом на колени, а плечи затряслись от внутренней бури между ужасом и смехом. Голос Дастина звучал где-то сверху, как закадровый комментарий в фильме, который вышел из-под контроля.       — Сэкономим на декорациях. Ад – это готовая атмосфера: огни, туман, зловещие звуки. Идеально! — продолжал он с воодушевлением фанатика, — Стив – в черном смокинге, ты – в белом, но в таком, слегка окровавленном, знаешь, для контраста. Я говорю: «Доколе плоть держится на костях, будьте вместе». По спине бегут мурашки. Вот она – настоящая романтика!              — Хендерсон… — прохрипела она, не поднимая головы. Под тканью капюшона лицо уже не просто горело, оно жгло. Казалось, еще немного и Вайолет испарится от накала стыда.              Но Дастин уже несся по полной. Мозг – на сверхоборотах, язык – как катапульта.              — И клятвы! — воскликнул Хендерсон, хлопнув в ладоши, — Прямо на краю сейсмического разлома. Земля трескается, демоны рычат, ты говоришь: «Да». Он говорит: «Да». Багровое зарево отражается в ваших глазах…              — Дастин! — Картер зажмурилась, вжимаясь в колени и прижимая ладонь ко лбу, будто пыталась физически стереть эту картину из головы.              — Ладно, ладно, — сдался он, делая шаг назад и поднимая ладони, — Без трещин. Просто символическая трещина между мирами. Не настоящая. Так... для драматургии. Но представь, как эпично! Адская бездна позади, свет вырывается наружу, а Харрингтон, блин, читает стихи!       Наступила тишина. Хендерсон замер, все еще стоя посреди комнаты, с руками, раскинутыми будто в позе победителя. Он смотрел на нее с ожиданием. Как будто правда надеялся, что Вайолет вот-вот скажет: «Гениально, Дастин. Прямо то, чего мне не хватало».              Картер медленно подняла голову, пытаясь отдышаться, и уставилась на него. Моргнула. Потом снова – уже дольше, будто надеялась, что все это исчезнет. Но он стоял. И ждал.              И тут в голове Вайолет нарисовалась картинка: она в платье – поджаренном снизу, с дымком, Стив в боевой броне, из портала выползают гончие, а кто-то исполняет марш Мендельсона на сломанном органе.              — Фу, — выдохнула Картер непроизвольно, голосом ребенка, которому показали что-то отвратительное, но смешное.              — Фу, — одновременно буркнул Хендерсон, дернув плечами, будто сам только сейчас осознал, насколько все это было безумно.              И этого оказалось достаточно.              Сначала уголки ее губ дрогнули. Потом второй раз. Щеки вспыхнули, дыхание сбилось, и вдруг, как по щелчку, она захохотала. Уткнувшись лицом в колени, всхлипывая, срываясь на сиплые хихиканья, как будто из нее вытянули весь напряженный воздух последних дней.              Дастин засмеялся вслед – сипло, с придыханием. Он держался за живот, чуть согнувшись вперед, и каждый новый всхлип был как судорожный вдох в середине бури.              Щелчок двери пронзил комнату, словно капля холодной воды на раскаленную плиту. Резкий, но не громкий – ровно настолько, чтобы вытянуть из легких Вайолет остатки смеха, превратив его в застрявший в горле вдох. Она подняла глаза – в дверях стоял отец.              Дэвид был спокоен. Точно из бронзы вылитый: ни вопроса, ни эмоции на лице, лишь терпеливое, чуть усталое внимание взрослого, который видел многое и редко чему удивлялся. И именно этот хладнокровный контраст с хаосом, царившим в комнате всего мгновение назад – адские порталы, шутки о свадьбах и теории на грани безумия, привил Картер желание провалиться сквозь землю.              Из-за его плеча выглядывала Макс. Щурилась, как будто пыталась разглядеть улики. Взгляд острый, и вся ее поза – как у кота, который точно что-то разбил, но сделает вид, что вообще-то это была ваза прабабушки и ее стоило давно выкинуть.              — Эм… — первым дрогнул Хендерсон, едва успев выпрямиться.       — И это… снова не самое странное, за чем я мог тебя застать? — произнес Мистер Картер, переводя взгляд с дочери на Дастина и обратно.       Вайолет сглотнула, по шее прокатилась испарина. Она быстро вытерла щеки рукавом и попыталась сохранить лицо.              — В топ-десять точно не входит, — пробормотала, не поднимая взгляда, — Хотя... все зависит от твоей фантазии.              Дастин присел обратно на стул, стараясь не издать ни единого лишнего звука.              — Мы просто говорили, — он слабо хохотнул, голос все еще хрипел от смеха, — Про свадьбу. В аду. Теоретически.              У Картер задрожала верхняя губа. В следующий миг она подскочила, сделала два широких шага и резко приложила ладонь к его рту, прижимая его обратно в спинку, как будто могла стереть сказанное, просто заглушив звук.              — Тише. Просто... молчи, — прошипела она, сдавленно, почти сквозь зубы, — Сейчас не время для... твоих гипотез.       Хендерсон попытался выдать приглушенное «ммргф», но подчинился, и когда Вайолет убрала руку, только виновато пожал плечами.              Мэйфилд хмыкнула, сделала шаг в комнату, скрестив руки на груди.              — У вас тут весело. Я думала, ты при смерти, — бросила она.              — При смерти? — отец изогнул бровь, переведя на нее взгляд с тем же хладнокровием, с каким бы, вероятно, смотрел на метеорит, приближающийся к двору.       Макс на секунду растерялась. Было видно, что она не собиралась вдаваться в детали.              — Ну, не буквально, — быстро пробормотала Мэйфилд, — Просто выглядела... не очень. Больше, как человек, который не ел. Или не спал. Или вообще давно забыл, что значит «быть живым».              Картер резко шагнула вперед, заслоняя собой почти весь дверной проем.              — Макс, — процедила она, скосив взгляд, — Спасибо. Ты чудо. Прямо сейчас мне было жизненно необходимо это услышать.              — Я извиняюсь, — шепнула та в бок,— Но это все еще факт.              — Пап, — Вайолет подняла подбородок, ловя взгляд отца, — Мы просто думали. Много. Перегруз мозга, не более.       — Штурм, — подал голос Дастин, прячась за ее спиной, — Иногда шумный. Иногда – на грани вторжения из другого измерения.              — Все под контролем, — продолжила Картер, медленно выдыхая, будто убеждала не только Дэвида, но и себя, — Никто не умирает. Ничего не взорвалось. Просто... теория. Очень... захватывающая.              — Какая? — отец чуть сузил глаза. Он не выглядел злым, но с каждым словом интерес становился все острее.              — Слишком гипотетическая, чтобы в нее погружаться, — Вайолет мягко положила ладонь ему на плечо и начала разворачивать в сторону выхода, — Долгая, сложная и с кучей научной ерунды. Тебе будет скучно. Поверь.              Мистер Картер остановился в дверях, слегка склонил голову. Один уголок рта дернулся, в невидимой улыбке.              — Правда? Тогда почему ты меня выталкиваешь как швейцар в отставке?              — Потому что мне нужно личное пространство, — процедила она, — Я – подросток. А ты – взрослый. И тут очень много неловкости. Подростковой. Не спрашивай.              Дэвид помолчал пару секунд, будто взвешивал: вмешаться или отпустить. А потом кивнул – с таким выражением, будто уже видел в жизни сцены похуже.              — Понял. Вовлеченная неловкость – моя официальная граница, — кивнул он, шагнул назад и скользнул в коридор, — Спускайтесь, когда проголодаетесь. Или когда прекратите планировать свадьбы в аду.       — Мы вообще-то не… — начала Вайолет, но тут же осеклась. Это уже не имело смысла, — Неважно. Спасибо. Пока.              Картер захлопнула дверь, будто оборвала последнюю связь с реальностью. На мгновение осталась стоять, прижав лоб к прохладному дереву. Вдохнула глубже, чем собиралась. Выдохнула шумно. Сердце все еще колотилось – от отцовского взгляда, от собственной глупости, от Хендерсона с его чертовыми «свадьбами».              Сбоку раздался хмык.              Мэйфилд стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и явно наслаждалась представлением. Уголки ее губ подрагивали – не до смеха, но достаточно, чтобы Вайолет захотелось сесть и выключиться.              — Ну, выкрутилась на троечку, — протянула Макс лениво, — Я бы сыграла драму. Пару слез, слабый обморок – и никто бы не задавал лишних вопросов.              — По-моему, получилось вполне убедительно, — отозвался Дастин, почесав затылок. Сидел уже, согнувшись, как будто его физически придавило всем, что только что произошло.              — Ага, — бросила Картер, отлипая от двери. Мышцы затекли, плечи ныли. Она медленно опустилась на пол у ковра, вытянув ноги вперед и уронив голову назад.              Мэйфилд, не теряя грации, шлепнулась рядом, привычно устроившись в позе ленивой царицы. Закинула ногу на ногу, подбородок чуть вздернула, глядя на нее искоса:              — Ну так что? Как ты?              Вопрос прозвучал почти между делом, но взгляд – тот самый, прямой и въедливый – не отпускал. Вайолет повела плечами, не в силах сразу подобрать слова. Но все же выдохнула:              — Как будто меня разобрали на части… и собрали обратно не в той последовательности.       Хендерсон устроился напротив, скрестив ноги, но не успел как следует расположиться, как уже тянулся к стопке листов, неуклюже накренившихся на краю стола. Пальцы нащупали край схемы, исписанной спешным почерком. Макс последовала его примеру, взяв лист поближе.              — Эй, — Дастин слегка дернулся, плечо подскочило, будто он собирался перехватить у нее бумагу. Но опоздал – Мэйфилд уже изучала ее с сосредоточенным прищуром, лоб чуть нахмурился.              — Значит, он теперь в курсе? — пробормотала она, не отрывая взгляда.              — Угу, — отозвалась Картер, — Его мозг точно справится с этим лучше, чем мой. Может, найдет там хоть какую-то логику. Или закономерность. Что угодно, за что можно уцепиться.              Макс медленно кивнула, нащупывая на столе фломастер.              — Тут… схема? Или все-таки теория? — спросила она, крутя в пальцах колпачок, пока тот не щелкнул.       — И то, и другое, — отозвался Дастин, не поднимая глаз. Голос стал глуше, скользящий, будто он уже мысленно где-то в другом месте, — Если повезет, она сложится.              Мэйфилд села поудобнее, не сводя взгляда с Вайолет. Глянула на ее затянутый до носа капюшон, приподняла бровь.              — А ты чего так закуталась? Жарко же дома.              Картер даже не успела открыть рот – Макс уже дернула за шнурок на капюшоне. Узел развязался, ткань осела на плечи.              — Нет! — Вайолет пискнула и резко отшатнулась, но было поздно.              Свет лампы облизал ее шею, и на фоне мягкого света в комнате вполне отчетливо проступили парочка багровых пятен.       Мэйфилд застыла. Лицо не дрогнуло, но глаза расширились. На мгновение она выглядела так, будто нашла ключ в закрытой комнате, о которой никто не должен был знать.              — О-о-о... — выдала Макс с выражением заговорщика, — Ясненько.              Щеки Картер вспыхнули мгновенно, пунцовым – и куда-то глубже, будто покраснели не только кожа, но и кости под ней. Она рывком натянула капюшон обратно, словно надеялась стать невидимой, и зашипела сквозь зубы:              — Даже не смей начинать.              — Я вообще-то не хотела, — пожала плечами Мэйфилд, ни капли не извиняясь, — Но теперь это, кажется, против правил. Ну и… где ты ночевала, Вай? Чисто теоретически.              Картер не успела ничего придумать.       — У Стива, — ровно сказал Хендерсон, даже не взглянув на них. Глаза были прикованы к листу, голос отрешенный, как будто он зачитывал погоду на Марсе, — Она была у него, когда я пришел. Утром.              — Ага… — протянула Макс по инерции, все еще переваривая. А потом вдруг дернулась, как будто очнулась от транса, — Подожди. Что?              Вайолет взвизгнула и рванулась к подушке – первая, что попалась под руку, с явным намерением метнуть ее в Дастина, но замерла. Потому что он уже был не с ними.              Хендерсон застыл. Совсем. На лице отразилась та самая странная пауза, как у человека, которого внезапно осенило. Глаза чуть расширились, и он резко вдохнул, как будто только что вынырнул из-под воды.              — Подожди… — выдохнул Дастин, не Картер, не Мэйфилд, а кому-то внутри себя, — Подожди-подожди-подожди...              Он вскочил – быстро, резким движением, будто его дернули за невидимую веревку. Вайолет не успела даже отреагировать, как Хендерсон уже метался по комнате. Ворошил бумаги, хватал обрывки, сбрасывал все лишнее на пол, как безумный ученый в середине эксперимента              — Что ты… — начала было Картер, но фраза осталась в горле.              Дастин выдернул из стопки ее учебник по физике, раскрыл где-то на середине, нашел нужную страницу с уверенностью, будто носил ее в памяти. Пальцы ловко вытащили со стола фломастер – уверенным движением, как хирург достает скальпель.              — Ты же сказала, — он обернулся к ней, лицо пылало, глаза сияли лихорадочным блеском, — Что его тело осталось там. Он не вернулся, тело – осталось. Значит…              Хендерсон смотрел прямо в нее, не мигая. Как будто ждал не подтверждения, а разрешения.              Вайолет кивнула. Буквально одним движением подбородка.              И этого ему хватило.              — Макс все еще там! — воскликнул Дастин с такой силой, будто это была не мысль, а приговор. Фломастер с шорохом черкнул по странице, — Он не исчез. Он остался. И если остался – значит, он мог измениться. Он мог выжить, потому что стал… другим!              Хендерсон схватил чистый лист, повернул к ним. Фломастер вывел круг. Внутри – «Изнанка». От центра – линия к слову «адаптация». Картер видела, как у него дрожат пальцы, но линии получались уверенные, как будто чертил не он, а кто-то другой, использующий его тело.              — В другой среде все меняется. Люди в горах дышат реже, потому что воздуха меньше. Рыбы в темноте светятся. Может, Бертон... не погиб. Может, он стал частью среды, встроился в нее, как шестеренка в механизм, — он говорил быстро, сбивчиво, но логика была пугающе стройной.              — Ты как профессор Ксавьер, только без школы, — пробормотала Мэйфилд.              — Именно! — с жаром подхватил Дастин, — Только без телепатии. Хотя, кто знает! — он ткнул в другой край страницы, рисуя второй круг, — Теперь Билли. Он ведет себя странно – это не просто стресс. Он как будто идет по следу. По маршруту.              Хендерсон опустился на пол и сел напротив – прямо на ковер, скрестив ноги. Лист потянул к себе, разгладил ладонью, выдохнул. От круга с надписью «Билли» протянулась линия к «Изнанке». Между ними он приписал мелко: «Истязатель → след».       — Он ходит туда, где Истязатель делал… свое. Он как старый приемник, — Дастин заговорил тише, почти шепотом, но голос вибрировал напряжением, — Радио, которое вдруг снова поймало волну, просто потому что антенна все еще помнит частоту.              Вайолет облизала пересохшие от тревоги губы.              — То есть... — проговорила она медленно, всматриваясь в схему, — Харгроув проходит по этим точкам и... активирует их? Вспоминает, проживает заново?       Макс прищурилась, сжав рот в тонкую линию.              — Или кто-то использует старый маршрут, как тропинку через лес. Один раз протоптали, теперь по ней идти проще.              Хендерсон уже в третий раз обводил круг с Изнанкой. Казалось, он даже не замечает, что делает это – рука двигалась сама по себе, голова кипела.              — А если Бертон не смог вернуться сюда. Он вернулся в Изнанку, — начал он, но на этот раз говорил почти отрешенно, будто не им объяснял, а сам вспоминал, — И смог дотянуться. Он знает эти каналы. Он оставил их.              Мэйфилд медленно перевела взгляд с бумаги на Дастина, нахмурившись. Лампа над столом отбрасывала мягкий свет, который ложился пятнами на пол, на чужие колени, на их связанные руками и шнурками мысли.              — Но врата же закрыты. Наглухо.              — А если дело не в самих вратах? — Дастин резко выпрямился, в голосе вновь вспыхнул азарт, — Представьте, Изнанка – не просто место, а поле. Радиополе. И Макс, застрявший в нем, не может пройти сквозь, но может – пробиться сквозь эфир. Как сигнал.              Легким движением Хендерсон обвел центральный круг на схеме. Внутри было его имя: Макс. Вайолет невольно напряглась, но не отодвинулась. Смотрела, как его пальцы снова и снова проводят по бумаге.              — Бертон как... старая радиостанция. Даже если ты выкрутишь громкость на ноль, если антенна еще жива – волна все равно идет. И если кто-нибудь подхватит частоту…              Дастин ткнул в лист с такой силой, что фломастер дрогнул и оставил на бумаге жирную кляксу, как точка в конце обреченного предложения.              — …она снова заиграет.              Макс подалась ближе, вытянула руку и задела край бумаги пальцами.              — То есть, — она медленно провела по схеме, — Истязатель использовал Бертона, чтобы усиливать поле. Он был как передатчик. Но теперь, если он остался в Изнанке, сам стал… источником?              Хендерсон не сразу кивнул, будто обдумывая. Потом поднял взгляд. В его глазах был тот самый свет – бешеная логика, сверкающая внутри.              — Не таким мощным, как Истязатель, — уточнил он, — Но он был связан с полем. Он мог впитать структуру. Стать ее частью. Адаптация!              Картер стиснула пальцы. Ладони вспотели. Казалось, будто все, что он описывал – уже происходило в ней. Словно что-то внутри улавливало волну, даже когда она не слушала. Даже когда не хотела.              — А Билли? — тихо спросила она, голос чуть охрип, — При чем здесь он?       — Вот, — Дастин сдвинулся ближе, — Харгроув не связан с Бертоном. Но он был там, где был Истязатель. Эти точки – как выжженные каналы. И Билли, даже не осознавая, ходит по ним. Как проводник. Он улавливает старую волну.              — А я? — спросила Вайолет, уже зная ответ.              Хендерсон поднял на нее глаза.              — Ты ловишь обратный сигнал, — сказал он, — Память. Волну, идущую оттуда. Из остаточного поля. Через эти точки. Через Харгроува, он же тебя ведет.              Картер чуть подалась назад, обхватив колени. Ее дыхание стало неровным, как будто слова Дастина открыли ей не что-то новое – а то, что она и так знала, но не могла объяснить. Внутри все холодело. И будто в глубине черепа кто-то пробовал подобрать ключ.       — Тогда… — выдохнула она, — Это не просто зов. Это маршрут.              Мэйфилд подняла брови, как будто не сразу поняла, что та говорит всерьез. Она откинула голову, чуть сдвинувшись, и хрипло переспросила:              — Что?              Вайолет выпрямилась, ладонь легла на край бумаги. Кончиками пальцев провела по нарисованным линиям, словно чувствовала в них пульс.              — Макс ведет нас, — пробормотала, почти не узнавая свой голос, — Шаг за шагом. Через Билли, через точки, через все, что мы уже пережили. Это след. И он… ведет назад. К нему.       Хендерсон не отрывал взгляда, будто в этот момент картинка у него в голове наконец собралась целиком. Его плечи опустились, а руки, до этого напряженные, бессильно легли на колени. Он кивнул почти неуловимо, будто самому себе.              — И если мы пройдем весь путь… — произнес наконец, — Может быть, мы сможем его найти. Или хотя бы услышать. На другом конце волны.       Картер не сказала ничего. В ее голове схема уже превратилась в тоннель. Узкий, глухой, наполненный чьим-то дыханием. Его голос всплыл, как эхо.              По-другому ты бы не пошла.              Мэйфилд вдруг резко откинулась назад, лопатками врезаясь в край кровати. Под ней хрустнуло основание, а лист с полусхемой соскользнул с колен, зашуршав бумагой по ковру. Ее глаза расширились, и она выдохнула, словно только что сопоставила что-то важное.              — Спорим, — протянула она, — Следующая точка – Старкорт?              У Вайолет внутри что-то щелкнуло, как кость, вставшая на место. Холод прорезал спину. Она резко подняла взгляд на Макс. Та не пряталась – смотрела прямо в нее.              — Не начинай, — прошептала Картер.              Мэйфилд отвела взгляд, будто пожалела, что сказала. Но продолжила, потому что остановиться уже было нельзя. Она склонилась к схеме, притворно разглядывая линии, но глаза ее так и не вернулись к бумаге.              — Все туда ведет, — пробормотала она, — Все возвращается по спирали. Если это и правда маршрут. Ты знаешь, где конец. Мы все знаем.              — Старкорт, — выдохнула Вайолет, почти неосознанно, — Конечно он.              — Эй, — отозвался Дастин, подняв голову, будто выныривая из собственных мыслей, — Это все еще просто теория. Ладно?              Он поднял руки, как человек, пытающийся унять толпу, которую сам же и раззадорил. Чернильные следы от стержня теперь были и на его запястьях, и на джинсах.              — Очень, ну… слишком логичная. Со всеми нужными звеньями. Но! — Хендерсон резко ткнул фломастером в пустое пространство между ними, как будто пытался уколоть воздух, — Это может быть просто… ошибкой. Совпадением. Или... или побочным эффектом. Мы не знаем наверняка.              У Картер дрогнуло в груди. Она моргнула, стараясь не показать, как быстро в ней все натянулось, как будто внутренний механизм завелся слишком резко.              — Ты только что разрисовал мне половину ковра, как безумный ученый на пике откровений, — процедила она с нервной полуулыбкой, в которой пряталась паника, — И теперь говоришь, что все это... «может быть»?              — Ага, — кивнул он серьезно, и в этом было что-то почти взрослое, — Потому что… если мы ошибаемся... и Билли просто нечего делать… ты не должна себя винить. Никто из нас не должен.       Макс не сказала ни слова. Просто сидела, поджав ногу, и глядела на карту, где «Изнанка» расползалась паутиной черных линий. Лабиринт, и в центре – сердце. Или воронка.              Вайолет уже хотела что-то ответить, когда снизу хлопнула входная дверь. Она вздрогнула так резко, что локтем задела край тумбочки. Сердце рвануло вверх, будто его дернули на веревке.       — Ого, — донесся снизу голос отца. Непринужденный, с этой привычной теплотой, которой он делился не со всеми, — Вот это встреча. Харрингтон?              Голос еще не прозвучал, но Картер уже знала. По вибрации, с которой эта фамилия ворвалась в ее грудную клетку. В висках запульсировало. Все остальное – будто отдалилось, размываясь фоном.       — Добрый вечер, — раздался знакомый тон, с легкой улыбкой на конце.              Стив.              Пальцы онемели. Легкое покалывание побежало вверх по рукам, как будто кровь бежала не по сосудам, а по проводам. Вайолет знала, что должна дышать, хотя бы для вида, но легкие не слушались.       — Решил вернуться в мастерскую? — отозвался Дэвид, — Или ты все-таки нашел те домкраты?              — Один нашел, — небрежно ответил Харрингтон, с характерной хрипотцой, — Второй, кажется, потерян где-то в параллельной вселенной. Но вообще… мы пришли к Картер. Это – Робин Бакли.       — Привет, Робин. Ну пошли, — бросил отец, и в этом «пошли» прозвучало гораздо больше, чем стоило бы, — Сегодня прямо день открытых дверей.              Вайолет подскочила, как будто ее ударило током. Мышцы сработали раньше разума – одни только инстинкты. Она почти не осознала движение, рванулась вперед, хватаясь за край кровати, как за спасательный круг.              — Они идут, — прошипела, быстро обернувшись к Мэйфилд, — Все надо убрать. Быстро!              Время схлопнулось.              Макс бросилась к разбросанным листам, сгребая их дрожащими руками. Бумага шуршала, сминалась, пачкалась чернилами. Дастин метнулся к столу, смахивая фломастеры, бумаги, какие-то стикеры, как будто спасал лабораторные пробы из горящего здания.              Картер дрожащими пальцами откинула покрывало, схватила кипу бумаг и затолкала все под матрас. Что-то порвалось. Один листок защемился, выскочив наружу, словно хотел остаться на виду, но она запихнула его обратно, даже не глядя, что на нем. Вайолет знала. Круг. Ее имя. Стрелки. «Бертон».              Шаги на лестнице.              Первый. Второй. Скрип четвертой ступеньки – та, иногда предательски поддавалась.              Сердце билось с такой яростью, что Картер была почти уверена – Стив услышит еще до того, как откроется дверь. Она поймала взгляд Мэйфилд – та уже заталкивала остатки листов за подушку, щека вспыхнула от усилия.              — Давай, давай! — зашипела Макс, стиснув зубы.              Вайолет рванула ящик, засунула туда тетрадь, что-то выпало – неважно. Молниеносно затянула шнурки на капюшоне, раскидала пару книг, как будто читала. Потом – шаг, удар, пинок – и под кровать улетел последний лист. Резким движением выпрямилась, и натянула на лицо выражение, которое носила в школе, когда врала, что читала «451 градус по Фаренгейту».              Ручка двери щелкнула.              Макс уже сидела на полу, скрестив ноги и глядя в никуда. Волосы растрепались, будто так и было. Хендерсон сидел, не мигая, с книжкой про оптические иллюзии в руках, как будто погружен в чтение с самого рассвета.              Картер развернулась к двери и, стараясь, чтобы голос прозвучал максимально естественно, почти с удивлением, выдала:              — О! Привет! А вы что тут делаете?              На пороге стоял Харрингтон – в этой своей серой ветровке, с немного растрепанными волосами, как будто ветер провел по ним рукой. Позади него – Бакли, прищурившаяся с привычной полуулыбкой на губах. А чуть сбоку, словно не спеша, вполоборота – ее отец, окинувший комнату таким взглядом, будто входил в зону подозрительной активности: аккуратно, с подозрением, с уже готовым сарказмом на языке.       Его глаза пробежались по полу, по неаккуратно сдвинутым книгам, по едва заметной складке на покрывале, под которым все еще хранилась часть схем, и по пружине кровати, которая еще предательски вибрировала.       Дэвид поднял бровь и, выдержав паузу, с нарочито мрачным выражением лица произнес:              — Я, конечно, не эксперт… но начинаю подозревать, что вы тут устроили нарколабораторию.              Стив расплылся в кривоватой, ухмылке, склонив голову, как будто смирился с этим приговором.              — Похоже на правду, — пробормотал он себе под нос.              Робин хрюкнула от смеха, прикрыв рот ладонью, словно хотела сохранить хоть каплю уважения к происходящему.       А вот Вайолет не улыбнулась. Ни уголком губ, ни взглядом. Она стояла посреди комнаты, как будто статуя, идеально собранная, вылепленная из невозмутимости. Лицо безупречно нейтральное – даже чуть озадаченное. Только пальцы, сжатые в кулак за спиной, выдали напряжение – ногти больно впивались в ладонь.              Внутри – гул, почти вибрация. Мозг пытался удержать все слои лжи, расставленные как карточный домик, от первого взгляда отца до положения подушки. Все должно быть спокойным. Безупречно мирным.              — Небольшую, локальную, — добавил Дэвид после паузы, скрестив руки на груди, — Подпольную, но с явно хорошей системой вентиляции. Ну и, судя по запаху, без химии.              — Пап, серьезно? — Картер изогнула бровь, стараясь, чтобы голос звучал чуть скучающе, даже с ноткой досады, — Мы просто… обсуждаем. Групповая работа.              — Очень научный процесс, — вмешался Хендерсон с таким выражением лица, будто был готов предъявить сертификат из НАСА, — Мы тут на грани открытия. В духе 60-х – странные штуки, гениальные идеи и немного паники.              Он развел руками, все еще сжимая ту самую книгу, словно она могла выдать им алиби.              Мэйфилд согласно кивнула, по-прежнему сидя на полу, будто медитировала. Ее взгляд был острым, почти дерзким – как у человека, который готов защищать легенду до последнего слова.              Отец медленно кивнул, будто признавая: спектакль вышел приличный. Шумно выдохнул, и что-то в нем расслабилось – плечи опустились.              — Ладно, — хмыкнул он, — Просто заглянул. Проверить, не рухнули ли стены и не светятся ли у вас глаза от радиации.              Дэвид перевел взгляд на Харрингтона, слегка прищурившись.              — Удачи, Стив. Если они тут реально что-то варят – тебе отвечать.              С этими словами он развернулся и вышел в коридор, не торопясь, словно знал: если и было что подозрительное, оно уже спрятано, и ни одна схема сама не выползет наружу. Дверь за ним прикрылась мягко, почти с уважением, но в повисшей тишине этот звук разрезал воздух, как выстрел стартового пистолета.              Вайолет выдохнула – не просто воздух, а всю силу, что держала ее в вертикальном положении. Позвоночник словно подломился, и она осела вперед, ладони уперлись в колени. В груди все еще бухало сердце, как будто пыталось вырваться наружу через горло. Взгляд метался, пока не зацепился за край джинсов, потом – за выцветшие носки, и, наконец, остановился на собственной ладони: в ней отпечатались ногти – яркие красные дуги, клеймо от нахлынувшей тревоги.       — Милый у тебя отец, — раздался голос Бакли. Она первой вошла в комнату, скользнула взглядом по стенам, прищурилась на открытую тетрадь на полу и хмыкнула, — Такой… опасно обаятельный. Если бы не его «шутки» про нарколабу, я бы почти поверила, что он просто харизматичный.              Картер не ответила. Она даже не шевельнулась, только чуть глубже вжалась в капюшон, будто ткань могла скрыть не только лицо, но и мысли.              Следом за Робин, плавно, с какой-то неестественной экономией движений, вошел Харрингтон. Он двигался так, будто не шагал, а просчитывал траекторию – тихо, почти по-кошачьи. Вайолет почувствовала его взгляд, прежде чем он сказал хоть слово.              — Ты типа космонавт? — его голос прозвучал небрежно, лениво, с этим его фирменным полутоном, будто Стив не задавал вопрос, а просто проговаривал наблюдение вслух.               Но под всей этой наигранной ленью что-то цепляло, щекотало под ребрами. он смотрел не на ткань капюшона. Харрингтон смотрел сквозь нее – туда, где пряталась Картер, куда не хотел добраться никто другой. Но он, кажется, знал, где искать.       Вайолет плавно подняла голову. Как будто каждое движение приходилось выжимать из себя. Казалось, даже мышцы лица сопротивляются. Встретилась с его глазами. И сразу же пожалела.              Стив наблюдал. Он искал. Не ответы. Не правду. Он смотрел, чтобы понять, где именно она треснула, где сломалась, пока его не было рядом.              Картер выдержала его взгляд – всего секунду, может, две. Но этого хватило, чтобы почувствовать, как жар полез в лицо. Взгляд упал обратно на колени. Пальцы нащупали шнурки, затянули капюшон туже – до переносицы, до тихой боли в скулах.       Харрингтон молча шагнул к кровати.              Никаких вопросов. Ни взгляда, ни жеста, будто его движения вытекали из чего-то заранее решенного, из логики, понятной только ему одному. Вайолет уже знала, что он ищет. Знала по тому, как Стив наклонил голову, по тому, как его рука уверенно, почти небрежно скользнула под покрывало, будто все уже происходило раньше, будто этот момент он прокрутил в голове заранее, несколько раз.       Харрингтон развернул лист, схема легла у него на ладонях, как карта чего-то давно утерянного. С кругами, стрелками, надписями, спешно выведенными фломастером. Всмотрелся в него внимательно, нахмурившись, но не как человек, который удивлен. Наоборот – как будто пазл наконец стал завершенным. Ни удивления. Ни раздражения. Только тихое, усталое: «Вот и оно».       — Значит, Хендерсон действительно помог, — проговорил он тихо, почти себе под нос, но в комнате это прозвучало как вывод. Финальный.       Дастин дернулся, словно его ткнули чем-то острым в бок. Он резко поднял голову, виновато вскинул руки.              — Это… пока только теория, — пробормотал, запинаясь, — Логичная. Ну, почти. Теоретически логичная.              Стив медленно развернул лист к Хендерсону и перевел на него взгляд. И этого было достаточно, чтобы понять: выбора у Дастина нет.       — Объяснишь?       Картер с трудом удержалась, чтобы не прикоснуться к виску – пульсация становилась ощутимой, будто внутри головы что-то отбивало счет.       Хендерсон сглотнул. Он на мгновение перевел взгляд на нее, почти как ребенок, который ищет глазами взрослого, чтобы тот сказал: «Ты не один». Но Вайолет ничего не сказала. Она смотрела мимо него, сквозь него, будто силы больше не хватало даже на мимику.              — Ну… хорошо. Допустим, — начал Дастин, вскакивая, — Если представить, что поле – не пространство, а частота, радиоволна, — говорил быстро, будто боялся потерять нить, — То Бертон… не погиб. Не совсем. Он как бы… встроился в сигнал. Стал частью потока. И если кто-то знает, на какую волну настраиваться – теоретически – контакт возможен.       Картер молча кивнула. Это был их единственный шанс. Даже если звучало безумно – оно работало лучше, чем тишина.              — Не здесь, — выдохнула она. Голос предательски охрип, низкий, почти сорванный, — Хватит. Мы и так слишком громкие.       Макс подняла голову, стряхнула с колен обрывки мыслей и бумажных крошек, поднялась. В голосе – жесткая ирония:              — Согласна. Еще один шорох – и Дэвид вернется, только уже с монтировкой и целым багажом недоверия. Без обид, конечно.              Бакли фыркнула, сделала пару шагов по комнате, как будто проверяя прочность пола. Она теребила манжету, взгляд прыгал с угла на угол, в ней бурлила энергия, которой некуда было деться.              — Честно? Я за. Здесь атмосфера такая, будто стены дышат. И я не уверена, что их дыхание дружелюбное, — Бакли обвела воздух рукой, — По ощущениям – скоро начну видеть свою душу на рентгене.              — Если сейчас кто-то упомянет чакры, — пробурчал Хендерсон, поднимая фломастер с пола и резко засовывая его в карман, — Я официально покидаю эту сюжетную линию. Без возвращения.              Мэйфилд усмехнулась. Она подошла к нему и хлопнула по плечу, с неожиданной легкостью.              — Слишком поздно, профессор. Ты уже в игре. И, кстати, твоя «схема» – все еще выглядит подозрительно.              Дастин оживился, будто удар по плечу был триггером запуска. Он выпрямился, вскинул подбородок, заговорил резко, словно защищал честь научного факультета.              — Это не схема, — отчеканил Хендерсон, — Это – визуализированная теория поля, усиленного психоэнергетическим… якорем.       Он замолчал. Осознал, как это прозвучало. Сжал губы. Моргнул. Медленно провел рукой по затылку, выдохнул, будто сдул с языка остатки пафоса.       — Ладно. Прозвучало хуже, чем я рассчитывал.              Харрингтон склонил голову. Один уголок его рта дернулся, даже не улыбка, скорее – признание нелепости, знакомой, но не менее раздражающей.              — Особенно слово «якорь», — бросил он с ленивым скепсисом, почти бытовым, как будто обсуждал не теорию, а сломанный тостер, — Кто-нибудь вообще проверяет, что он несет? Или просто кивает, чтобы не спорить?       — Эй, — вскинулся Дастин, сдул с глаз прядь, — Я не говорю, что это точно. Просто... это возможно…              Хендерсон развел руками. Плечи дрожали, и Вайолет вдруг ясно увидела: он устал. До предела. До точки, где даже объяснять – тяжело.              — Все может быть. Может и нет. Но звучит… логично. Мы будем идиотами, если не попробуем.              Стив фыркнул, провел пальцем по листу, словно мысленно прокручивал сценарий, и в этом движении было нечто театральное, но усталое: «Вы сами видите, куда мы катимся».              — Слушай… если бы это была настолка, — сказал он, задумчиво и почти мягко, — То мы уже на финальном уровне. Перед боссом. У него восемь рук и шепчущий голос, от которого хочется выцарапать себе уши.              Мэйфилд дернулась в коротком смешке – больше по инерции, чем по реакции. Она поджала губы и хмыкнула, будто удивлялась, что вообще способна на улыбку.              — Без меча плюс десять к здравому смыслу, — заметила она, — И с прокачкой «паника в критический момент» до максимума.              — И без карты выхода из Изнанки, — добавила Робин, отступая к стене и облокачиваясь на нее затылком, — Если кто-нибудь нарисует ее на этой твоей «визуализации» – я первая подписываюсь внизу. Кровью.       Вайолет не сразу поняла, что Харрингтон смотрит на нее. Это не был обычный взгляд – ни случайный, ни изучающий. Он будто пробивал пространство между ними, выискивая ту самую трещину под кожей, где бьется слабое место. Где дрожит. Где может сломаться.              Ты все еще на ногах? Или уже только стоишь, потому что не хочешь сдаться на глазах?              Под ногами казался горячим – не в реальности, а в теле, где странная дрожь будто откликалась на его присутствие. В коленях поселилась вата, плечи – утонули в тяжести, но взгляд все еще держал линию горизонта. Картер сделала шаг. Один. Потом второй. Сквозь напряжение в теле. Сквозь молчаливое сопротивление внутри.              Прямо к нему.              Стив выпрямился. Почти незаметно, но достаточно, чтобы Вайолет поняла: он почувствовал ее приближение прежде, чем она подошла.              Картер осторожно потянулась к краю его куртки. Материя – грубая, теплая. Под ней – кожа. Харрингтон не пошевелился, но слегка повернул запястье, позволив ей нащупать нужное место.               Пальцы сомкнулись. Там, под его кожей, бился огонь. Жар воспоминаний, который держал внутри и она, и он. Контакт – неслучайный, не мимолетный. Он был напоминанием. Того, о чем они оба молчали с утра. Хотя оно все еще горело между ними.              Пульсация под ребрами. Промелькнувшее напряжение под сердцем. В животе – тяжесть, слишком знакомая, чтобы ее спутать. Тело помнило то, что разум попытался оттеснить хоть на какое-то время.              Вайолет перевела взгляд на циферблат его часов.              7:43.              И отдернула руку. Быстро. Почти нехотя. Как будто прикоснулась не к нему – к воспоминанию, которое могло затянуть. Сердце громко стукнуло. Шаг назад. Плечи – вверх. Капюшон – до самых ресниц. Спряталась. Вернулась внутрь себя.       Макс хмыкнула первой. Но смех вышел короткий, натянутый, как будто ей нужно было хоть что-то сказать, лишь бы нарушить тишину.              — Эй, мы все-таки дети, — бросила она.              Бакли издала фыркающий выдох, подняла руки ладонями вверх, будто сдавалась, и качнула головой:              — У меня уже началась химическая реакция. Кажется, если еще немного – у меня просто слезет эпидермис. Все. Я распадаюсь.              Дастин провел рукой по виску, хмурясь, будто пытался сосредоточиться, и шаркая подошвами, проговорил себе под нос:              — Хоть бы табличку повесили. Или записку подбросили. Или, не знаю… огненный знак на потолке. «Осторожно: эмоциональные перегрузки». Было бы честно.              Стив развернулся к ним, и осмотрел каждого по очереди.              — Все? Или сделаем брошюрку с вашими отзывами?              Их реакция была почти одновременной – Робин подняла глаза, сложив губы трубочкой, словно насвистывала только ей слышную мелодию; Мэйфилд ссутулилась, пряча подбородок в воротник; даже Хендерсон, обычно неугомонный, вдруг стал тише, словно ему стало неуютно в собственной коже.              Картер чувствовала, как сквозь позвоночник ползет глухой ток, словно кто-то провел пальцем от затылка до поясницы. Это напряжение было не остальных – ее. Оно росло изнутри, из немого понимания: они ждут, что она скажет.              Вайолет сделала вдох, выровняла плечи, выше подняла подбородок.              — Встреча с Билли в десять. Мы еще успеваем обсудить главное. Если перестанем отвлекаться.              Харрингтон коротко кивнул. Как будто именно этого и ждал – точки отсчета. Рамки, в которую можно вернуть все, что начинало расползаться.              Макс первой вышла из ступора – повернулась на пятках и направилась к двери, буркнув себе под нос:              — Давайте уже. Пока Мистер Картер не решит сделать в потолке дырку. С лазером и танцевальным вступлением.              Бакли фыркнула, лениво потянулась и пошла следом:              — Или принесет тест Роршаха и предложит выбрать, кого из нас он напоминает. Я ставлю на «затаенную тревожность в форме летучей мыши».              Дастин, плетущийся в хвосте, издал долгий стон и пробормотал почти себе под нос:              — Если кто и умрет сегодня, пусть это будут комары. Ну и, может, один дикобраз, случайно оказавшийся не в том месте…              Они ушли один за другим, как по команде. Тени на полу сдвинулись, шорох шагов, короткие реплики на ходу, хлопнула дверь. И все. Комната сразу словно выдохнула, прямо как после концерта, когда вдруг становится слышно, как в ушах стучит кровь. Пространство опустело. Только мебель, свет и тишина.       Стив подошел ближе, чем было нужно. Вайолет отвела взгляд, но сердце будто поймали за руку. Ее пальцы машинально зацепили рукав худи и стали мять ткань.       — Ты опять это делаешь, — сказал он спокойно, почти лениво, не глядя в лицо, но зная, что она его слышит слишком хорошо.              Картер встретилась с ним взглядом. Брови сдвинулись к переносице.       — Ты тоже. — ответила тихо.              Харрингтон не отозвался. Только смотрел на нее чуть дольше, чем было нужно. Как будто собирался сказать что-то еще. Но не сказал. Развернулся и пошел прочь, легко, чуть опустив плечи, будто снял с них лишнюю тяжесть.              Но, проходя мимо, не торопясь, почти небрежно, вытянул руку – и зацепил пальцами шнурок на ее груди. Ладонь скользнула у ее шеи, и в этом коротком касании было больше, чем в любом слове.       Стив не тянул ткань. Он тянул воспоминание. Невидимую нить, которая с самого утра связывала их.              Капюшон сполз. Медленно, почти церемониально. Волосы рассыпались по плечам, кожа с его отметинами оголилась. И ей показалось, что даже воздух стал прохладнее.              Внутри все дрогнуло. Горло сжалось. Грудная клетка будто стянулась изнутри. Пульс гулко отозвался где-то под ребрами              Харрингтон уже почти вышел, когда бросил через плечо:              — И хватит уже изображать из себя Нила Армстронга, Вайолет. Я все равно все помню.              И пошел дальше, растворяясь в коридоре, как будто его шаги срывали с нее остатки защиты.              Картер не двигалась, будто приросла к полу. С опущенными руками, с полуоткрытым ртом, будто хотела что-то сказать – и не смогла. Ее пальцы медленно разжались, выпуская скомканную ткань. Плечи дрогнули на вдохе. Мурашки побежали по шее, вниз по позвоночнику.       Стив не просто сорвал с нее капюшон. Он сорвал с нее броню.              И самое страшное и одновременно важное – Харрингтон знал, что делал это не в первый раз.       А Вайолет снова позволит ему это сделать.