Affecticide

Один дополнительный день, вырванный у болезни и у мира, стал бесценным ресурсом. Убеждать мать не отправлять на следующий день в гимназию не пришлось — его вид говорил сам за себя. Когда она утром мельком заглянула в его комнату, её взгляд упал на его бледное, осунувшееся лицо и на тёмные круги под глазами. — Температура ещё есть, — установила она голосом, лишённым тревоги, но полным практической озабоченности. — Останешься дома. В гимназии тебе пока делать нечего. Он лишь кивнул, не в силах и не желая спорить. Эта вынужденная изоляция была не наказанием, а подарком. Вчерашняя микродоза АФ-2 не принесла привычного химического забвения — она была похожа на грязный, замыленный фильтр, наброшенный на реальность. Краски не потускнели, но их ядовитость ослабла. Резкие углы боли сгладились. И для Виктора этого оказалось достаточно. Самые мучительные физические симптомы ломки — дрожь, тошнота, мучительные спазмы — отступили, позволив разуму расправить крылья. И этот самый освобожденный разум устремился в единственное безопасное убежище — в царство формул и логических построений. Он не вставал просто так с кровати, не тратил зря силы на гигиену. На второй день лишь заставил себя дойти до кухни и разогреть в микроволновке оставленную матерью простую еду — картофельное пюре с котлетой. Даже приглушенная микродозой тошнота не помешала еде опуститься в желудок тяжелым камнем. Он обеспечил тело минимумом для функционирования и снова погрузился в единственно важный процесс — работу над новой формулой, которую он фиксировал в своем лабораторном журнале. Его почерк был более напряженным и угловатым, чем обычно, но Виктор заставлял его быть разборчивым. Каждая формула, каждый расчет были заключены в аккуратные рамки. Сидя в постели, он страница за страницей проводил беспощадный, но безупречно структурированный аудит провала АФ-2. Анализ несостоятельности АФ-2: Эффективность: 100%. Преодоление ГЭБ подтверждено. Селективность: крайне низкая. Наблюдается тотальная блокада широкого спектра рецепторов. Побочные эффекты соответствуют полному аффективному дефициту. Причина: алифатическая цепь (C6) обеспечивает липофильность, но ее длина и гибкость обуславливают неспецифичное связывание. Виктор откинулся на подушку, закрыв глаза. Проблема была ясна как день: как сохранить проходимость, но убрать варварскую неизбирательность? Длинная цепь — словно воровская отмычка, грубо открывающая все замки подряд. Нужен не отмычка, а ключ, подходящий только к одной двери. Он снова наклонился над журналом, зарисовал знакомую структуру АФ-2, а затем, рядом, начал выводить новую. Затем мысленно представил длинную, гибкую углеродную цепь АФ-2. Она была липкой, как смола, бессмысленно прилипая ко всему на своем пути. Что, если сделать её короче? И жестче? Гибкая цепь — большая площадь контакта, больше случайных взаимодействий, — как кстати пришла мысль. Нужно уменьшить площадь и ограничить подвижность. Его пальцы вывели новую структуру: -CH₂-CH=CH₂. Аллильная группа. Всего три атома углерода, скрепленные двойной связью. Эта двойная связь делала конструкцию жесткой, как палка, а не гибкой, как верёвка. Теоретически, из-за своей формы и размера она уже не будет такой липкой и не должна цепляться за каждую белковую «ручку» в мозге. Задача АФ-3: синтезировать и испытать аллильный аналог АФ-2. План синтеза: 1. Заменить 1-бромгексан на хлористый аллил в реакции алкилирования. 2. Выход целевого продукта оценить в 40-50%. 3. Очистка — фракционная перегонка. Он отложил журнал и прикрыл глаза, мысленно проигрывая предстоящий синтез. Завтра. Максимум — послезавтра. У него не было права на промедление. Хрупкое перемирие с собственным телом, купленное микродозой, было временным. А время, как он знал, был ресурсом, истекающим очень быстро.

***

На следующее утро он собрался в гимназию. Движения его были выверенными, но лишенными прежней, пусть и скованной, естественности. Маска спокойствия, натянутая поверх усталости, держалась крепко. Когда Джейс встретил его у раздевалки, его лицо озарилось искренним, солнечным облегчением. — Вик! Наконец-то. Как ты? — Он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась, чтобы хлопнуть Виктора по плечу, как он делал это раньше, но замерла в воздухе, столкнувшись с ледяным полем его отстраненности. — В порядке, — голос Виктора не окрасился не единой интонацией. — Просто температура. — Смотри, если что, я... — Джейс запнулся, растерянно опустил руку. Он явно ожидал чего-то другого — жалоб, усталости, хоть какого-то намека на слабость, которую можно было бы утешить. Но перед ним была крепость с поднятыми мостами. — Ладно... просто рад, что ты вернулся. Скай поймала его взгляд на уроке литературы. Её глаза, обычно живые и любопытные, сузились за стёклами очков. Она не улыбнулась. Она изучила его: бледность, идеально контролируемые движения, взгляд, устремленный куда-то внутрь себя. Она видела не болезнь, а состояние. Когда их взгляды встретились, она лишь чуть заметно наклонила голову, и в её взгляде читался безмолвный, но безошибочный вопрос: «Что с тобой происходит?». Виктор холодно отвёл глаза, сделав вид, что не понял. Их с Джейсом забота ощущалась иглой, которой они хотели расколупать брешь в его броне. А это броня была для него всем — словно раковиной для моллюска, который без нее непременно сгинул бы. На выходе с очередного урока, не глядя на Кейтлин и не замедляя шага, он положил на край её парты сложенный вдвое листок. Ни имени, ни пояснений. Только сухой обновленный перечень реактивов. Виктор даже не оглянулся, зная, что послание дошло точно до адресата. Их договор продолжал работать.

***

Лаборатория встретила его знакомым гулом вытяжного шкафа, тихим звоном стекла и терпким запахом будущих реакций. Здесь, среди блестящих приборов и рядов сосудов разной формы, его тревоги отступали, уступая место ясной логике синтеза. Он стоял у своего рабочего места, и впервые за последние несколько дней чувствовал, что все в порядке. Что он справляется. Его пальцы в тонких перчатках уверенно поворачивали кран капельной воронки, взгляд скользил по шкале термометра. Стеклянная колба с мутнеющей жидкостью была в этот момент его единственной вселенной. Струйка хлористого аллила падала с идеальным интервалом, магнитная мешалка взбивала раствор в ровном, гипнотическом ритме. Еще пятнадцать минут — и самый рискованный этап получения АФ-3 будет позади. Останется лишь очистка, рутинная, уже отработанная, почти медитативная работа. И в этот момент, разрезая уютный шум лаборатории, раздался щелчок. Сухой, металлический, неумолимо знакомый. Ключ в замке. Страх чуть не сшиб с ног, заставив тысячу ледяных уколов пробежать по конечностям. Нет. Не сейчас. Он ведь намеренно заперся изнутри, чтобы его не потревожили. Что же делать? Выключить свет? Прятаться? Уничтожать реактивы? Мысли, острые и цепкие, как осколки стекла, помчались в паническом вихре. Дежурный учитель? Охрана? Хеймердингер? Тем временем ручка двери дрогнула с глухим стуком. Кто-то снаружи попытался войти, наткнувшись на препятствие. Наступила звенящая пауза, растянувшаяся на вечность. И тогда раздался новый звук — медленный, скрежещущий, словно поворачивался механизм собственной гильотины. Первый оборот ключа. Внутри все оборвалось. Он метнул взгляд на установку — громоздкую, издающую едкий запах, всю в проводах и колбах. Спрятать это было равносильно попытке спрятать слона. Сказать, что это работа над проектом? Но пары аллилхлорида в воздухе было достаточно для опытного носа, чтобы понять — здесь идет нечто, далекое от учебной программы. Времени все меньше. Нужно быстрее решать. Второй оборот. Сердце выскакивало из груди, дико колотясь в ушах, заглушая все другие звуки. Он застыл, как подопытный кролик в свете фар, все еще сжимая в онемевших пальцах пипетку. Дверь вот-вот должна была распахнуться, и за ней его ждало не просто наказание. Конец всему. Его частный ад был на грани того, чтобы стать достоянием чужих, осуждающих глаз. Последний оборот отделял его от краха. Дверь открылась. На пороге стоял профессор Хеймердингер. В руках он держал связку ключей, а на лице застыло выражение не столько удивления, сколько мгновенной, острой тревоги. — Виктор? — его глаза пробежали по лаборатории, задерживаясь на работающей установке, а затем пристально — на бледном, с темными кругами под глазами лице ученика. — Я видел свет... Что ты здесь делаешь? Выглядишь ужасно. Конец, — пронеслось в голове у Виктора обреченное понимание. Всё. Сейчас последуют вопросы, он увидит формулы, поймёт масштаб бедствия... Юноша застыл, словно парализованный, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже пошевелиться. Профессор же сделал шаг внутрь, и его нос непроизвольно сморщился от едкого запаха, а следом дернулись его усы. — Это... аллилхлорид? — в его голосе прозвучала уже знакомая Виктору смесь научного любопытства и отеческой озабоченности, но сейчас последнее явно перевешивало. — Виктор, я понимаю, что слова Кассандры Кираманн после конференции могли вдохновить на новые свершения. Но смотреть нужно не только на реакцию в колбе, но и на себя в зеркало. После болезни, на фоне переутомления... Ты не должен так рисковать ради того, чтобы оправдать её ожидания. Гораздо важнее оправдать мои ожидания, что ты будешь жив и здоров. Он подошел ближе, внимательно изучив установку. Его взгляд был строгим, но в глубине глаз читалась та самая осторожная, взвешенная тревога. — Я помню, как ты практически сразу пошел на олимпиаду после её намёков на балу. Ты — удивительный, Виктор. Но даже телу и разуму гения нужен отдых. Профессор посмотрел на открытый черный журнал, но не стал вчитываться, восприняв его как часть рабочих записей. Инстинктивный порыв — резко захлопнуть тетрадь — заставил мышцы плеча дёрнуться, но Виктор подавил его, застыв в ещё более неестественной неподвижности. Привлечь внимание сейчас значило бы подписать себе приговор. — Ладно, — Хеймердингер тяжело вздохнул, сокрушенно покачав головой. — Я вижу, ты в середине процесса. Резко останавливать синтез — небезопасно и для тебя, и для оборудования. Я подожду, пока ты его завершишь. Но сразу после — домой. И, Виктор... — профессор посмотрел на него с беспрецедентной серьезностью. — Ключ я у тебя заберу. До следующей недели. И пусть это останется единственным предупреждением. Если я еще раз замечу тебя здесь в нерабочее время в таком состоянии, доступ в лабораторию для тебя будет закрыт до конца семестра. Я не шучу. Он протянул руку, и Виктор молча, почти автоматически, достал ключ из кармана сумки и положил его в теплую, ожидающую ладонь. Профессор твердо сжал металл в кулаке и убрал в карман пиджака. Под его пристальным взглядом Виктор завершил синтез, чувствуя в своих движениях предельную скованность. Он видит. Конечно, видит. Такой опытный химик не может не понять, что эта последовательность реакций, эти специфические реагенты... это не школьный проект. Сейчас он спросит. Спросит прямо сейчас. Виктор мысленно готовился к разоблачению, к тому, что вот-вот прозвучит вопрос, на который нет правдоподобного ответа. Но Хеймердингер не произнес ни слова. Он лишь молча наблюдал, и в его взгляде читалась все та же усталая тревога, а не подозрение. В какой-то момент, когда нужно было перелить очищенный продукт, его дрогнувший голос прервал молчание: — Профессор, не могли бы вы... поддержать колбу? Дрожат руки. От усталости. Хеймердингер, с выражением глубокой жалости на лице, немедленно шагнул вперед и взял сосуд. Этих нескольких секунд хватило Виктору, чтобы слить небольшую порцию раствора АФ-3 в заранее припасенную пробирку и сунуть ее в карман сумки. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Они разобрали установку, уже вдвоем, и, приведя помещение в порядок, молча вышли в коридор. Профессор повернул ключ в замке лаборатории — тот самый ключ, что еще недавно лежал у Виктора самого в кармане, — и щелчок прозвучал как последний гвоздь в крышке гроба его свободы. — Я только за журналом в кабинет, — кивнул Хеймердингер в сторону класса химии. — И чтобы через пять минут тебя здесь не было. Хватит с тебя. Отдыхай. Он развернулся и зашагал по коридору, его удаляющиеся шаги эхом отдавались в пустоте опустевшей вечерней гимназии. Виктор же, не в силах сдвинуться с места, стоял, вжавшись спиной в прохладную стену, пока звуки не затихли вдали. Лишь тогда он оттолкнулся и поплелся к выходу. Его трость отстукивала по полу медленный, похоронный марш. Холодный зимний воздух не принес облегчения. Он лишь надавил на плечи невидимой тяжестью, как будто Виктор нес на спине всю ту лабораторию, в которую ему временно был закрыт доступ. В кармане, заветным грузом и небольшим утешением, лежала небольшая пробирка с АФ-3. Да, это не навсегда. Но сам факт того, что Хеймердингер мог в любой момент лишить его возможности получать аффектицид — было ужасающе. Жестокая перспектива снова в конце концов столкнуться с кошмарной ломкой.