Affecticide

Суббота началась со звука шагов в прихожей — чёткого, отрывистого, глухого стука каблуков женских зимних сапог. Виктор открыл глаза. Комната была залита бледным зимним светом, и выглядела даже в какой-то степени уютно — полоса солнечного света лежала на одеяле, пылинки лениво кружились в воздухе. На удивление, он почувствовал не просто отсутствие боли, а почти физическую легкость в теле — видимо, сказывалось действие АФ-3, который он ввел себе вчера. Словно с его костей и нервов сняли двадцатикилограммовый рюкзак. Он потянулся к телефону на тумбочке. На экране загорелись цифры — 10:17. Интересно. Цикл сна изменился в сторону увеличения. Он не чувствовал ни разбитости, ни сонливости — все прошлые симптомы сняло как рукой. Он принял это с холодной благодарностью и позволил себе редкую роскошь — просто полежать несколько секунд, наблюдая, как пылинки в луче света описывают сложные траектории броуновского движения. Затем Виктор услышал из коридора тот самый шорох одежды, который всегда предшествовал уходу матери, и поднялся с кровати, выходя в прихожую. Трость, как всегда, задала ритм его шагу. На этот звук мать, уже одетая в пальто, обернулась. По её быстрому, оценивающему и вдруг смягчившемуся взгляду Виктор понял — сегодня он выглядит получше. В следующее мгновение она снова отвернулась, и её пальцы закончили застёгивать перчатки. — Овсянка на плите. Буду поздно, — её голос прозвучал ровно, но без привычной сухости. Дверь захлопнулась, оставив в квартире привычную тишину. Виктор автоматическим движением запер дверь, и сразу направился на кухню, осознав легкое чувство голода. Еще один хороший признак. Функции возвращаются к норме. На плите в старой алюминиевой кастрюле дожидалась его овсянка — бледная, клейкая масса. От неё поднимался слабыми струйками полупрозрачный пар. Набрав себе полную тарелку и сев за стол на место прямо у окна, он принялся есть, глядя на заснеженные крыши. Каша была... никакой. Тёплой и безвкусной, как будто он жевал опилки. Хоть бы сахара добавила, — мелькнула в голове плоская мысль. Виктор доел до конца, просто чтобы удовлетворить потребность, и отнёс тарелку к раковине. Его взгляд упал на холодильник. В горле пересохло от овсянки, и он потянулся к ручке — нужно было чем-то запить этот завтрак, хотя бы соком. Дверь открылась с привычным щелчком. Пока он искал взглядом пластиковый пакет, его внимание привлекло что-то знакомое на дальней полке. Это была забытая плитка горького шоколада. От неё осталось всего несколько долек, обёрнутых в потрёпанную фольгу. Можно и шоколада, — мелькнула у него спонтанная мысль. Возможно, хоть это скрасит унылый завтрак. Поддавшись импульсу, Виктор отломил квадратик. Шоколад был твёрдым, холодным. Он положил его на язык, ожидая знакомого, резкого удара горечи, терпкости, сложного букета. И не почувствовал ничего. Ни горького, ни терпкого, ни сладкого. Лишь гладкая, тающая текстура безмолвной массы. Он замер, сконцентрировавшись, пытаясь силой воли выдавить из рецепторов хоть какой-то сигнал. А вот это уже похоже на побочный эффект — пронеслось в голове. Чтобы подтвердить или опровергнуть гипотезу, Виктор потянулся к банке с растворимым кофе, сначала понюхав. Ничего. Затем сунул палец внутрь, собрав несколько гранул, и облизал его. Гранулы на языке были безвкусны, как мел. Осознание накатило странным, почти неестественным спокойствием. Да, это был АФ-3. Виновата его собственная формула. Но... почему-то это не казалось катастрофой. Он стоял посреди кухни, и тишина в его восприятии мира была почти осязаемой. Всё выглядело так же — солнечный луч на кафеле, пыль на холодильнике, — но будто кто-то выключил звук и цвет сразу у двух каналов восприятия. И эта тишина была... приемлемой. Если это плата, — подумал Виктор, глядя на пустую фольгу от шоколада, — то она более чем справедлива. Он мысленно представил весы. На одной чаше — эта новая реальность без вкусов и запахов. На другой — адская ломка, заставившая его ползать по полу ванной, или ледяная пустота АФ-2, укравшая у него даже радость от научного триумфа. Чаши весов качнулись. Решение было очевидным. Он пожал плечами в пустой кухне. Так гораздо лучше. Мир стал менее ярким, зато и менее болезненным. Он был готов принять эти новые условия существования. Это была не победа, но приемлемое перемирие на выгодных для него условиях. Через полчаса в его лабораторном журнале появилась новая запись. Наблюдения: 1. Через ~11 часов после введения АФ-3 зафиксирована полная блокада обонятельных рецепторов и значительное угнетение вкусовой чувствительности (уровень 8/10 по субъективной шкале). Триггер — последовательное тестирование стимулов разной интенсивности (овсяная каша, горький шоколад 85%, растворимый кофе). 2. Физиологическое состояние стабильно. Тремор, тошнота и другие симптомы синдрома отмены отсутствуют. Когнитивные функции не нарушены. Динамика по Шкале Беллмана: Стабильное поддержание на уровне -1.5. Сенсорный дефицит не оказывает значительного влияния на ключевой параметр (эмоциональную реактивность). Решение: Побочный эффект признан допустимым. Продолжить прием АФ-3 в текущем режиме и фиксировать изменения.

***

Класс столпился в коридоре у высоких окон, где паркет поскрипывал под ногами с особым, «историческим» звуком. За стеклами кружилась редкая снежная крупа, пытаясь и безуспешно зацепиться за камень фасада здания гимназии. Речи и шепотки школьников сливались в один ровный фон, но среди них четко выделялся один голос. Джейс, прислонившись плечом к стене, с жаром вел рассказ. Его голос звенел азартом. — ...и она его просто размазала, ты бы видел! У Вай этот нокаутирующий удар — не справа, как у всех, а сбоку, почти апперкот, но под таким углом... — он сделал резкое движение кулаком в воздухе, изображая траекторию. — Противник был на десять кило тяжелее, но это не имело значения. Абсолютно. Скай слушала, подперев подбородок кулаком. Её поза выражала вежливое внимание, но взгляд за толстыми стеклами очков был острым и рассеянным одновременно — она анализировала не столько рассказ, сколько самого рассказчика, его жесты, его энергию. Виктор, которого этот рассказ ничуть не занимал, стоял чуть поодаль, опираясь на трость, и его молчание было не пустым, а плотным, наполненным внутренним отслеживанием собственного состояния. Вместо того, чтобы углубиться в слова Джейса, он занимался уже привычными наблюдениями. АФ-3 держал оборону. Мир был стабилен, лишен внутренних бурь. Он мог позволить себе быть просто акустической панелью, поглощающей звуки вокруг. Именно поэтому он первым заметил приближение Мэл. Она появилась из-за угла, и её походка отстукивала по скрипящему паркету уверенный ритм каблуков. Она была одета безупречно по меркам гимназии: тёмно-синяя юбка-карандаш, белая блуза, тёмный пиджак. Форма. Но форма, сшитая, казалось, по иным лекалам. Юбка была безупречно обтягивающей, подчеркивая каждую линию, каждый изгиб. Блуза — чуть прозрачнее, чем допускалось, пиджак — чуть короче. От неё, как предвестник, шло что-то невидимое, но ощутимое — облако, меняющее атмосферу вокруг. Скай, повернув голову в её сторону, чуть прищурила нос. Почти незаметно. Микроскопическое движение лицевых мышц, мимолетная тень не физиологического дискомфорта, а скорее эстетического неприятия. Для Виктора, чье визуальное восприятие сейчас работало острее обычного, компенсируя выключенные органы чувств, этот жест был ясен как день. Запах, — моментально декодировал его мозг. Интенсивный. Искусственный. Но Виктор понятия не имел, какие у этого запаха были оттенки, или, как их называют, "ноты". Его обонятельный слух был совершенно глух к этому под действием препарата. — Привет, ребята! — Мэл остановилась рядом, её улыбка была ослепительной и сфокусированной, как луч прожектора, на Джейсе. — О чём речь такая оживлённая? О боях без правил? — Она игриво кивнула в сторону Джейса, явно намекая на его рассказ. — Привет! — Джейс буквально расцвел, его поза изменилась, спина распрямилась, жесты стали шире. Рассказ о грубой силе Вай мгновенно испарился. Его взгляд скользнул по фигуре Мэл с восхищением, которое он даже не пытался скрыть. — Ты сегодня особенно... Невероятно выглядишь. И от тебя так... сногсшибательно пахнет! Это что, новые духи? Запах просто волшебный. Как... спелый персик, лед и что-то цветочное... жасмин? Мэл засмеялась и слегка наклонила голову, давая шлейфу духов распространиться. — Близко! Персик, жасмин и капля сандала. Рада, что оценил. — Её взгляд на секунду скользнул по Виктору и Скай, будто проверяя эффект, но быстро вернулся к Джейсу. Парфюмерия, — пронеслось у Виктора в голове. По своей сути, раздел органической химии. Не более чем сложные эфиры, альдегиды, терпены. Синтез летучих молекул, чья единственная эволюционная функция — воздействовать на обонятельный эпителий потенциального партнера, обойти рациональный контроль, ударить прямо в лимбическую систему. Тривиальнейший феромонный сигнал, приправленный культурными кодами о статусе и вкусе. Его взгляд перешёл с Мэл в её безупречно-откровенной юбке на озаренного Джейса. Вот он — идеальный реципиент. Его биология радостно откликается на искусственно подобранный коктейль ароматических углеводородов. «Спелый персик и жасмин». А если бы в формуле был индол или животный мускус, его реакция была бы иной, отторгающей. Вся эта сложная, мучительная для него когда-то игра — влечение, флирт, ревность — сводится к простейшему уравнению: молекулярная структура + активация древних нейронных путей. Они используют химию, чтобы привлечь друг друга, — думал Виктор, глядя, как Джейс невольно делает чуть более глубокий вдох, ловя шлейф. А я использую химию, чтобы перешагнуть человеческую природу. Чтобы отменить боль, которая куда сложнее и страшнее, чем любой инстинкт. Невидимая, непроницаемая стена из отсутствующих запахов и притуплённых эмоций будто бы отделила его от их ритуала. И за этой стеной было тихо, безопасно и чисто. В его мире не было «спелого персика и жасмина». В его мире были структурные формулы, константы связывания и абсолютное спокойствие. Звук звонка ударил в уши, резко обрывая разговор. Джейс тут же повернулся к Мэл, его лицо всё ещё светилось от её присутствия. — Ну что, пойдём? — спросил он, и его вопрос, казалось, был адресован только ей. — Ага, — кивнула она, легко взяв его под руку. Они двинулись к классу, продолжая тихий, оживлённый разговор, от которого до Виктора долетали лишь обрывки смеха. Скай, напротив, сделала паузу и намеренно замедлила шаг, подстраиваясь под его привычный темп. Виктор почувствовал её взгляд, полный немого вопроса. — Иди, займи места, — сказал он, не глядя на неё. Его голос не выражал раздражения, ни тепла. — Я справлюсь. Она на секунду задержалась, как будто хотела что-то сказать, но лишь коротко кивнула и пошла вперёд, догоняя удаляющуюся пару. Он же остался один в стремительно пустеющем коридоре, давая себе время. Оказавшись уже вплотную к двери класса, он услышал знакомый голос. — Виктор, на минутку. Обернувшись, он обнаружил рядом профессора Хеймердингера с какой-то папкой под мышкой. Лицо преподавателя, обычно озабоченное или воодушевлённое, сейчас выражало почти отеческое облегчение. Кончики усов дрогнули в улыбке. — Вот, держи, — профессор протянул руку. На его ладони лежал тот самый ключ от лаборатории. — Ты не представляешь, как я рад. Выглядишь совершенно иначе. Не то что в тот вечер. Виктор взял ключ. Как и было обещано, он все же получил его обратно. Это меняло все в лучшую сторону… но лишь на данный момент. Сжав железку в пальцах, юный химик не ощутил облегчения — мысль о том, что теперь он должен быть еще более осмотрительным, чтобы история не повторилась вновь, свела на нет все остальные процессы в его голове. — Спасибо, — ровно сказал он. Доступ восстановлен, эксперимент продолжается. Но насколько долго — теперь зависит только от него. — Я понял. Без повторений. Хеймердингер пристально посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень сомнения. Профессор что-то взвешивал. — Ты уверен, что всё в порядке? — спросил он наконец. — После... того вечера. Ты выглядишь лучше, но... — Уверен, — твердым, уверенным голосом отрезал Виктор, не дав ему договорить. Он встретил глаза профессора своим новым, абсолютно ясным взглядом — взглядом человека, взявшего себя в руки; коллеги, давшего слово. — Это было переутомление. Больше не повторится. Именно эта перемена, это видимое возвращение к норме и самоконтролю, в конечном итоге, и убедили Хеймердингера. Он кивнул, и похлопал ученика по плечу, сдаваясь. — Надеюсь на твое благоразумие. А теперь ступай на урок.

***

Факультатив в тот день был необычайно многолюдным. Слухи о триумфе на международной конференции сделали своё дело: пришли даже те, кто раньше считал химию скучным предметом для ботаников. Теперь они толпились вокруг, задавая бесконечные, поверхностные вопросы, лезли под руку, восхищённо ахая над каждым пузырьком. Виктору было невыносимо. Эти люди видели в нём не человека, а лишь ходячую идею и воплощенный успех. Их присутствие было физически тягостным, как шум в наушниках, который нельзя выключить. Он работал, стиснув зубы, отвечая односложно, пока, наконец, время занятия не вышло, и неугомонная толпа, с шумом и смехом, не хлынула из лаборатории. Тишина, наступившая после их ухода, была благословенной. Остались только они с Джейсом — Хеймердингер попросил их задержаться, чтобы привести лабораторию в порядок после такого нашествия. Сам профессор, уставший от суеты, удалился в учительскую. Напарники работали молча. Виктор, пользуясь моментом относительной свободы, решил провести дополнительную промывку своего дистиллятора после недавнего синтеза АФ-3. На стенках аппаратуры могли остаться следы нитрилсодержащих прекурсоров. Он открыл кран с водой и потянулся к бутылке с разбавленной соляной кислотой — стандартная процедура для очистки. Его рука на мгновение дрогнула — сказалась нервная дрожь, которую он тщательно скрывал. Несколько капель едкой жидкости пролилось мимо горловины колбы, попав прямо на остатки реактивов в сливе раковины. И тут внезапно Джейс, стоявший у другого крана, резко выпрямился. Его нос вздрогнул. — Ты чувствуешь? — его голос прозвучал напряжённо, почти тревожно. Виктор ничего не чувствовал. Только холодную воду на руках. — Что? — равнодушно спросил он. — Запах горького миндаля. Слабый, но... — Джейс метнулся к вытяжному шкафу, проверил, что он работает на полную мощность, а затем, как ищейка, начал двигаться вдоль столов. Его взгляд упал на дистиллятор Виктора и склянку с HCl. — Вик, это же... это пары синильной кислоты! Гидролиз нитрилов! Откуда?! Ледяная волна страха накатила на Виктора. Его мозг, всё ещё острый, мгновенно выстроил цепь: остатки нитрилов + соляная кислота = циановодород. Он стоял в эпицентре невидимой утечки смертельно опасного газа и был абсолютно невосприимчив к ней. Джейс, не дожидаясь ответа, наскоро намочил водой тряпку, сунул её Виктору, крикнув «Дыши через это!», и бросился распахивать окно в лаборатории, несмотря на зимний холод. Через пять минут, когда ледяной воздух очистил помещение, он подошёл к Виктору, который стоял, прислонившись к столешнице, с мокрой, уже бесполезной тряпкой в руках. Лицо Джейса было бледным от адреналина и гнева. — Ты что, совсем рехнулся? Ты мог нас обоих угробить! Ты что, не чувствовал?! И тут, под этим взглядом, полным ужаса и непонимания, заранее заготовленная на всякий случай ложь показалась Виктору гадкой и ядовитой. Но… другого выбора не было. Правда была еще более убийственной, и обман стал единственным щитом от нее. — Я... — его голос сорвался. Он заставил себя выпрямиться, сделать лицо безразличным. — После того гриппа... временно. Пропало обоняние. Врач сказал, само пройдет. Джейс смотрел на него, и в его глазах шла борьба: страх, злость и просыпающееся сочувствие. — Ты... и при этом полез в лабораторию? — прошептал он с невозможностью. — Помнишь гремучую ртуть? Да, я тогда поймал колбу, но в этой ситуации я не мог бы ничего поймать, Вик. Здесь мы бы просто тихо задохнулись, и я бы даже не понял, что происходит, пока не стало бы поздно. — Я не думал, что... — Виктор замолчал, но затем перевёл дух и посмотрел на Джейса прямо. — Джейс. Пожалуйста. Не говори Хеймердингеру. Он... он вообще запретит мне сюда приходить. А ты же знаешь… как для меня все это важно. — последнюю реплику он сопроводил всплеском рукой, будто бы обводящим не только лабораторию, но и весь предмет целиком. Он видел, как эта просьба борется в Джейсе с голосом разума. Но он делал ставку на их дружбу, на их общее дело. Джейс закрыл глаза на секунду, сжав кулаки. — Чёрт возьми, Вик... — он выдохнул, открыв глаза. В них читалась капитуляция. — Ладно. Я не скажу. Но ты... Ты больше не подходи к реактивам один. Понял? Пока не... не поправишься. Или я сам всё расскажу профессору. Он развернулся и вышел из лаборатории, оставив Виктора одного в холодном, вымороженном помещении. Тот не двинулся с места, впиваясь взглядом в блестящие, уже безупречно чистые колбы на сушилке. В ушах всё ещё звенела фраза: «Ты что, не чувствовал?» Он чувствовал. Только не запах горького миндаля. Он чувствовал жгучий, унизительный стыд. Стыд за профессиональную слепоту. Он, считавший себя архитектором собственной реальности, допустил грубейшую методологическую ошибку. Он оценил потерю обоняния как «приемлемый побочный эффект», не удосужившись проверить его влияние на ключевой параметр — безопасность эксперимента. Он забыл азбучную истину: химик, не чувствующий среду, — это не учёный, а ходячая авария. Осознание стало отрезвляющим, как резко вылитая прямо на лицо ледяная вода: он обеднил свой главный инструментарий. И сделал это добровольно, считая, что меняет мелочь на нечто великое. Теперь весы в его сознании качнулись с новой, неопровержимой силой. На одной чаше — контроль над болью. На другой — его право и способность заниматься химией, единственным делом, в котором он был по-настоящему силён. Вторая чаша перевешивала. Цена за покой оказалась неприемлемой, — возникло в сознании как неизбежный вывод. Его нечувствительность к запахам привела к критической ошибке, которая дискредитировала его как будущего специалиста. Он медленно подошёл к своей сумке, извлек чёрный журнал, открыл его на странице с формулой АФ-3. До этого момента структура казалась спасительной. Однако на практике она была смертельно опасной в своей ущербности. Следующая задача дополнилась новым, приоритетным пунктом: ...АФ-4: Восстановить сенсорный порог по обонятельному каналу до безопасного уровня, не провоцируя возврат целевой симптоматики...