Affecticide

Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. За окном было ещё темно. Шторы не пропускали ничего, кроме редких отсветов уличных фонарей. Он потянулся к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул, резанул по глазам: 6:24. Совсем немного до сигнала будильника. Тело больше не хотело спать, хотя голова была тяжёлой, а веки — сухими, будто их тёрли изнутри. Где-то глубоко внутри — странный зуд, как будто хотелось сорваться с места и помчаться куда-то. И Виктор прекрасно знал, откуда это чувство. Вчера вечером он закончил синтез АФ-4, ввёл себе перед сном. Про запас сделал ещё две пробирки, на случай, если всё пойдёт по плану. По всем расчетам, эта версия должна вернуть обоняние. Нельзя больше допускать таких ситуаций, как тогда с синильной кислотой. Нельзя никого больше втягивать в эту историю… Тем более Джейса. Чтобы понять, как восстановить связь с обонянием, Виктору пришлось покопаться в нейрофизиологии. Нервные импульсы от рецепторов в носу идут в обонятельную луковицу, дальше — в миндалевидное тело, гиппокамп, орбитофронтальную кору. АФ-3, судя по всему, повредил что-то на этом пути — скорее всего, передачу в синапсах. Он перерыл полку библиотеки, нашёл старую монографию по хеморецепции, провёл параллели между своей формулой и известными нейротоксинами. На это ушло несколько дней. Перерасчёты и исправления формулы заняли ещё пару часов. Время оценить результат. Он сел, свесил ноги с кровати. В комнате было прохладно, но он не обратил на это внимания — мысли были заняты другим. На тумбочке, среди бумаг и ручек, стояла кружка. Он взял её. Керамика была холодной, почти ледяной. На дне — чёрная гладь, неподвижная, маслянистая. Виктор сделал глоток, даже не думая о вкусе. И тут… Горечь Она ударила по языку резко — настоящая, живая, та, которую он даже успел позабыть за те дни, пока связь между рецепторами и мозгом была нарушена. Он не допил — застыл с чашкой у губ, распознавая кислинку, терпкость, то самое кофейное послевкусие, которое раньше раздражало, а теперь показалось чудом. Предположение оказалось верным. Однако Виктор понимал: расслабляться рано. Он вторгся в сложную систему и не знал, что может быть нарушено в этот раз. Остаётся лишь наблюдать. Он поставил кружку на стол, открыл чёрный журнал, взял ручку. АФ-4: вкусовая и обонятельная чувствительность восстановлена ориентировочно на 80%. Побочных эффектов на данный момент не выявлено Закрыл журнал, отложил ручку в сторону. Тихо вздохнул и подошёл к окну, распахивая форточку. Холодный воздух ударил в лицо. Запах снега. Кто бы мог подумать, что у него вообще есть запах? Но сейчас это отчётливо ощущалось. Сырость, железо, бензин от машин — и что-то ещё, неуловимо чистое, зимнее, то, что невозможно описать, но можно узнать с закрытыми глазами. Мир стал многомернее — но ценой чего на этот раз?..

***

Большая перемена. В библиотеке было даже тише обычного — сюда редко заходили в это время. Виктор занял своё привычное место у окна, прислонил трость к стене. Вай уже сидела напротив. Она откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу, и вертела ручку в пальцах — расслабленная, почти скучающая поза. — Давай сразу к стереохимии, — сказала она. — Ту контрольную я, между прочим, на четвёрку написала. Так что основы можешь не мусолить. Виктор промолчал — листал учебник, ища нужную главу. Вай, похоже, поняла это по-своему и решила не давать больше времени на ответ. — Знаю, знаю, — фыркнула она. — Для тебя, умника, четвёрка — не достижение. Но я старалась, ладно? Пропустив все это мимо ушей, он поднял глаза, только чтобы уточнить: — Хиральность? — Ага, — Вай придвинулась к столу, положила руки на тетрадь. — Давай, объясняй. Виктор кивнул и начал: — Представь, что молекула — это перчатка. Она подходит только к одной руке. Даже если перевернуть, всё равно не натянешь — пальцы не туда смотрят. Вай кивнула, записала что-то в тетрадь. — То есть если радикал объёмный, атака будет только с одной стороны? — Да. — И это можно предсказать? — Если знать строение. Она хмыкнула, подвинула тетрадь ближе. Виктор продолжил — про конфигурацию, про энантиомеры, про то, как хиральные среды влияют на выход продуктов. — А если среда не хиральная? Он начал отвечать — привычно, ровно, даже почти монотонно, как уже делал много раз. Слова лились сами собой, практически не требуя усилий. Он говорил о пространственном расположении заместителей, о стерических факторах. Вай слушала, кивала, иногда переспрашивала. Всё шло как обычно. А потом он моргнул. И заметил, что Вай смотрит на него странно — брови сведены, в глазах лёгкое раздражение. — Алло, ты меня вообще слушаешь?! — недоуменно спросила она. Он не помнил, чтобы она что-то говорила. Не помнил, чтобы останавливал свою речь. Помнил только то, что секунду назад объяснял, а теперь всё будто сбилось. — Я спросила про катализатор, — добавила Вай, и в её голосе проскользнула колкость. — Ты завис и молчал. Решил поиздеваться? И когда она успела? Почему это прошло мимо? Совсем не похоже, будто она шутит. Виктор подавил тревожную мысль в зачатке и посмотрел на Вай со своим обычным непроницаемым выражением, которое она уже знала — когда он игнорировал её мелкие подколы. — Если бы я хотел издеваться, — сказал он, — ты бы поняла это без посторонней помощи. R и S. По правилам Кана — Ингольда — Прелога. Вай фыркнула, но спорить не стала. Они продолжили. Виктор снова объяснял — про поляриметрию, про то, как хиральные молекулы взаимодействуют со светом. Вай записывала, иногда переспрашивала. Больше никаких пауз не случалось. Всё шло как обычно. Но на душе у Виктора остался осадок. Как камешек в ботинке — вроде не мешает, но на каждый шаг напоминает о себе. Он пытался отодвинуть эту тревогу подальше, как только мог. Но она возвращалась — каждый раз, когда он делал паузу между фразами. И не было ясно, кто выйдет из этой утомительной борьбы победителем.

***

В комнате было тихо, только почти уютно гудел вентилятор ноутбука. Виктор сидел, даже не заметив, насколько сгорбился, и вчитывался в строчки электронной статьи — старой, выложенной в каком-то университетском архиве. О памяти, о том, как гиппокамп кодирует события, как кортизол разрушает синапсы, и как стресс стирает границы между тем, что было, и тем, чего не было. Неужели, сегодняшнее «замыкание» было побочным эффектом новой формулы? Виктор настолько погрузился в тему, что внезапный голос матери из прихожей заставил вздрогнуть. — Виктор, чай будешь? Он поднял голову и прислушался. Она редко звала его. Крайне редко. И, раз уж позвала, наверняка это неспроста. Виктор сглотнул откуда-то возникший ком в горле, поднялся, схватив трость рядом, и вышел в коридор. Свет на кухне был включён — яркий, почти больничный. Мать стояла у стола спиной к нему, разливала кипяток по двум кружкам. Она не слышала его шагов — или делала вид. Виктор задержался в дверях на секунду, прищурился, изучая её напряжённую спину, чуть приподнятые плечи. Что-то было не так. Он прошёл к столу, сел. Мать по-прежнему не оборачивалась. — Садись, — сказала она, хотя он уже сидел. Она подвинула одну кружку к нему, другую взяла себе и опустилась напротив. Начала помешивать чай — долго, сосредоточенно, хотя ложка давно уже всё перемешала. Виктор молчал, наблюдая. Её пальцы сжимали ручку кружки, разжимались, снова сжимали. Будто она на что-то решалась. — Ты как себя чувствуешь? — спросила она наконец, не поднимая глаз. — После той температуры. — Нормально. — Ничего не осталось? — Я же сказал: нормально. В его голосе прозвучала твёрдость, почти резкость. Он не повысил тона — просто отрезал, как ножом. Будто захлопнул дверь перед тем, как она успела в неё войти. Возникла напряженная пауза. Время длилось медленно, будто бы и вовсе замерло. Наконец, мать отложила ложку, подняла взгляд — скользнула по его лицу, но не задержалась, будто боялась, что он прочитает в её глазах то, что она не готова показать. — Мне вчера звонил твой классный руководитель, — сказала она. — Хвалил тебя. Говорил, что на конференции вы очень достойно выступили. Она запнулась, провела пальцем по краю кружки, оставляя на глазури мокрую дорожку. — Ещё он сказал, что ты проводишь в гимназии очень много времени. Что ты там почти ночуешь. Попросил меня... ну, чтобы я за тобой присматривала повнимательнее. Виктор внутренне напрягся. Похоже, инцидент в лаборатории не остался без последствий. — Он не должен волноваться, — сказал Виктор, отводя взгляд в сторону. — Я просто много работаю. Должен же я оправдывать своё присутствие в этом месте. Сделал паузу. Чай в кружке почти остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. — Да и к тому же, директриса Кираманн сказала, что на руках у меня будет рекомендация в вуз. Так что... усердие не будет лишним. Мать кивнула, не поднимая глаз. — Понятно. Она допила свой чай и поставила кружку на блюдце. Виктор уже собрался вставать, когда она тихо, почти неуверенно, произнесла: — Ты молодец. Он застыл. Повернулся к ней, и выражение его лица на секунду потеряло привычную отстранённость. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — или будто не понимал, кто это сказал. Не мать, которую он знал всю жизнь, а какой-то чужой человек, который вдруг решил его похвалить. Мать не отвела взгляд, но и не добавила ничего. Этот взгляд был очень усталым, и как будто даже немного виноватым. Не в силах больше это выдерживать, Виктор развернулся и вышел, стуча тростью. Дверь в его комнату закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Не останавливаясь, он прошёл к столу. Ноутбук всё ещё ждал — на экране горела та самая статья. Виктор сел, сделал усилие, отодвигая разговор с матерью на периферию. Сейчас это было неважно. Важнее — формулы, графики, схемы. Они всегда действовали как успокоительное. В статье дальше шло о роли ацетилхолина — нейромедиатора, который отвечает за внимание и формирование новых воспоминаний. Как его формула могла повлиять на это? Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, восстанавливая в памяти структуру АФ-4: атомы, связи, пространственную конфигурацию. Нужно искать, где именно он мог задеть механизмы памяти. Что могло воздействовать на рецепторы или на синтез самого нейромедиатора. Виктор снова открыл глаза, повернулся к ноутбуку, начал листать дальше, но уже не читая — только выхватывая ключевые слова. Холинергическая система. Мускариновые рецепторы. Их связь с дофамином. С кортизолом. Если АФ-4 воздействует на что-то, что перекрывается с этими механизмами — даже косвенно, даже через метаболиты, — тогда всё сходилось. Он не просто терял минуты. Он терял способность эти минуты запоминать. — Чёрт, — прошептал он. Нужно было сравнивать. Искать структурные аналогии. Проверять, не является ли один из компонентов АФ-4 антагонистом ацетилхолиновых рецепторов. А для этого нужно было смотреть свои записи, расчёты, синтез. Он рефлекторно потянулся к чёрному журналу, лежащему на краю стола. На обложке — потёртости, едва заметные следы пальцев. Открыл на том месте, где была закладка. На новой странице, прямо по центру бесцеремонно чернел заголовок: Анализ влияния АФ-4 на холинергическую систему Виктор уставился в строчку. Волосы на затылке зашевелились — он отчётливо ощутил, как кожа покрывается мурашками, как поднимается каждый волосок, как у ощетинившегося животного. Как это может быть? Он только что, сидя за ноутбуком, пришёл к этой мысли. Что провалы могут быть связаны с ацетилхолином. Что нужно проверить мускариновые рецепторы. А в журнале уже было написано то же самое. Его рукой. Аккуратным, характерным почерком. Он не помнил, когда это писал. Не помнил, как. Дальше шли расчёты. Сравнение структур. Пометка на полях: Мускариновые рецепторы M1 — возможная мишень побочного действия. Нужно заменить боковую цепь на более короткую, чтобы снизить сродство Он сам уже сделал это. Он уже думал об этом, анализировал, искал решение — а потом просто забыл. Как забыл вопрос Вай про катализатор. Как забыл, что вообще открывал журнал сегодня. И всё это — абсолютно логично, последовательно. Как он делал всегда. Рука потянулась к ручке. Он вывел под чужими для самого себя строками дату и затем слова: Зафиксирован эпизод потери памяти. Записи, сделанные неизвестно когда, обнаружены вечером. Содержание записей подтверждает гипотезу о нарушении кодирования новых воспоминаний. Субъективно — провал, не осознанный в момент. Требуется наблюдение. Медленно закрыл журнал дрожащей рукой. Отодвинул к краю стола. Очередной счёт был выставлен. И Виктор понял, что не сможет его оплатить.

***

В кабинете химии сегодня было достаточно шумно — кто-то листал учебник, кто-то перешёптывался на задних рядах, из коридора доносились приглушённые голоса. У доски отвечала Скай. Она писала уравнение реакции, объясняя каждый шаг тихо, почти неуверенно, и её голос почти тонул в общем фоне. Виктор сидел за своей партой, перелистывая чёрный журнал. Теперь рядом с каждой его новой записью стояли обязательные дата и время. Он ввёл это правило после обнаружения заметок, о которых не помнил. Теперь, даже если сознание выпадало, он мог хотя бы отследить, когда это случилось. Время не врало. — Хорошо, Скай, садись, — голос Хеймердингера прозвучал одобрительно. — Виктор, теперь ты. Выйди к доске. Он поднялся. Трость привычно стукнула об пол, и в тишине, которая наступила после того, как профессор взял слово, этот звук прозвучал особенно громко. Виктор вышел, взял мел. Скай, возвращаясь на место, скользнула мимо него быстрым взглядом. На доске, чуть ниже основных строчек решения, оставалось уравнение реакции. Однако, оно не было закончено. Буквы и цифры смотрели с зелёной поверхности, будто ждали. — А теперь, Виктор, — сказал Хеймердингер. — Заверши. Осталось лишь расставить коэффициенты. Виктор перевёл взгляд на доску. Zn + HCl → ZnCl₂ + H₂ Он смотрел на эту строчку — простую, знакомую до боли, — и не понимал, что делать. В голове вместо чёткого алгоритма начали роиться обрывки правил. Водород — два. Нет, сначала хлор. А может, цинк? Он знал ответ, но не мог до него дотянуться — мысли путались, рассыпались, не желали складываться в нужном порядке. Мел в пальцах стал тяжёлым и непослушным. — Виктор? — голос Хеймердингера был мягким, но в нём уже прорезалась тревога. Он сжал мел так, что чуть не раскрошил. — Я сейчас, — выдавил он. Снова посмотрел на уравнение. Цинк. Соляная кислота. Хлорид цинка. Водород. Коэффициенты. Всё просто. Так почему ничего не складывается?! — Может, тебе присесть? — тихо спросил профессор. Виктор кивнул, не оборачиваясь. Положил мел на металлический край доски, взял трость и пошёл на место. Каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Он сел, уставившись в столешницу. Кто-то сзади негромко хмыкнул. Кто-то прошептал: «А говорили, гений». Виктор не обернулся. Он просто сидел и немигающим взглядом смотрел в одну точку на парте. Скай, кажется, хотела что-то сказать — он краем глаза заметил, как она повернулась в его сторону, но Джейс, сидевший впереди, чуть заметно качнул головой. Не сейчас. — Продолжим, — голос Хеймердингера прозвучал ровно, будто ничего не случилось. Урок пошёл дальше. А Виктор сидел и тот недавний хаос в его мозгу перестроился в одну бьющую набатом мысль: «Я не смог решить. Самую простую задачу. Я не смог». Внутри разрасталось что-то липкое, страшное, и он не знал, как с этим справиться. Он пришел в себя, только когда класс зашевелился, заскрипели парты и зашуршали рюкзаки. Похоже, урок уже закончился. Кто-то прошёл мимо, даже не взглянув на него. Кто-то, наоборот, посмотрел с тем странным выражением, когда не знают, то ли пожалеть, то ли посмеяться. — Виктор, задержись, — услышал он голос Хеймердингера. Он не удивился. Просто остался сидеть, пока класс медленно вытекал в коридор. — Ты как? — спросил профессор, когда они остались вдвоём. — В самом прямом смысле. Как ты себя чувствуешь? Виктор пожал плечами. Он не знал, что ответить. И точно не был намерен отвечать честно. «У меня провалы в памяти, профессор» — нет, это точно не то, что можно кому-то сказать. — Я смотрю на тебя последнее время, — Хеймердингер подошёл ближе, остановился напротив, через парту. В его голосе не было привычной мягкости — скорее усталая тревога, которую он уже не мог скрывать. Усы, обычно лихо закрученные, казались сейчас какими-то обмякшими, будто профессор провёл рукой по лицу и забыл поправить. — Ты бледный. Ты похудел. Ты выглядишь так, будто не спал несколько суток. — Я сплю, — процедил Виктор. — Видно, не так, как нужно. — профессор покачал головой. — Я не слепой, Виктор. Я видел, что ты приходишь в лабораторию вечером. Недавно я специально задержался, чтобы проверить, ушёл ли ты. И увидел свет под дверью. Виктор молчал, сжимая и разжимая под партой резко похолодевшие руки. — Я разрешил тебе работать, потому что верил в твою ответственность. Потому что видел в тебе не просто ученика, а коллегу. — Голос Хеймердингера стал тише, но жёстче. — Но сегодня ты не смог решить уравнение для седьмого класса. Ты, который решал задачи, над которыми студенты химфака ломают голову. Что происходит? — Я не знаю, — сказал Виктор, и это было почти правдой. И тогда… профессор протянул руку ладонью вверх. Знакомый жест. Но теперь все было иначе. — Ключ, Виктор. Я забираю его. И теперь уже не временно. Виктор посмотрел на его руку. Потом на лицо. — Ты будешь работать в лаборатории, — продолжил профессор, — но только под моим присмотром. Когда я сочту, что ты в порядке, и когда ты докажешь, что тебя можно пускать. А сейчас — нет. Виктор медленно достал из кармана ключ от лаборатории — потёртый, с красной пластиковой биркой — и положил в протянутую ладонь. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Ладонь профессора была тёплой. — Я не хочу тебя наказывать, — сказал Хеймердингер, убирая ключ в карман пиджака. — Но и потворствовать происходящему больше не могу. Отдохни. Выспись. А когда будешь готов — мы поработаем вместе. Виктор кивнул и медленно поднялся, взяв трость. — Спасибо, — сказал он, сам не зная за что благодарит, и вышел в коридор. За его спиной закрылась дверь класса — и щёлкнула, будто припечатала его к чему-то, чего он так долго пытался избежать. В коридоре было шумно. Кто-то пробежал мимо, обдав дуновением воздуха. Кто-то смеялся в конце коридора. Виктор не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. Профессор присмотрит... Значит, никакой больше работы над новой формулой. Никаких больше экспериментов, которые нельзя объяснить. Он представил, как возвращается в лабораторию при свете дня, а профессор стоит рядом, заглядывает через плечо, спрашивает, что он делает, зачем ему этот реактив, почему температура не та. И каждый его ответ будет ложью. И каждая ложь будет приближать момент, когда Хеймердингер поймёт — или просто устанет верить. Всё, что было так кропотливо построено, рухнуло окончательно. И ведь были предпосылки. Почему он не был аккуратнее? Почему он не смог это предотвратить? По коридору всё так же шли люди, звенели голоса, стучали двери. А он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Останавливаться нельзя. Если он сейчас прекратит — провалы будут только хуже. Память будет крошиться дальше. А новой формулы нет. Исправлять нечем. Значит, нужно достать ключ снова. Любой ценой. Ворваться в лабораторию, закончить синтез, вколоть новую версию — и только тогда, когда мозг снова будет работать как надо, можно будет выдохнуть. А до этого — нет. Ни отдыха, ни паузы, ни права на ошибку. Виктор перехватил трость покрепче и зашагал вперёд — в неизвестность. Рука сама скользнула в карман, туда, где раньше лежал ключ — и нащупала лишь пустоту.