Affecticide

Виктор включил свет в ванной — и лампы под потолком загудели, разгоняя темноту по углам. Плитка под ногами была холодной, даже через подошвы старых домашних тапок. Он отвернул кран, и вода хлынула в раковину — тяжело, с напором, разбиваясь о белую эмаль и разлетаясь мелкими брызгами. Запах сырости, старого мыла, зубной пасты — всё как обычно. Он смотрел, как струя уходит в сливное отверстие, как на поверхности собирается пена, и чувствовал, как тело медленно оттаивает после сна. Потом он моргнул. И понял, что уже стоит с мокрой щёткой во рту. На языке — пена. Мятная, с лёгкой горчинкой. Он не помнил, как наносил пасту. Не помнил, как подносил щётку к губам. Вообще не помнил ничего — только холод воды под пальцами, который теперь исчез, и звук капающего крана, который всё так же долбил по перепонкам. Злость поднялась откуда-то из груди, и он резко, с неприятным чавкающим звуком, сплюнул пену в раковину. Белая жижа растеклась, смешиваясь с водой и утекая в темноту слива. Он посмотрел на своё отражение. Скривившись от отвращения, отвернулся, включил воду, ополоснул рот и вытер лицо, а затем пошёл в комнату, не глядя по сторонам. Очередной провал требовал срочной фиксации на бумаге. Чёрный журнал лежал на его столе. Он посмотрел на часы, и только затем открыл его на чистой странице, взял ручку и вывел: 06:43. Чистка зубов — потеря временно́го интервала, ориентировочно 15–20 секунд. Процесс не осознавался. Субъективно — провал, аналогичный предыдущим. Выше, вчерашние записи — колонка дат и времени, ровные строчки. …Переход из класса в столовую: потеря маршрута. Интервал не определён… …Написание слова “гиппокамп” в конспекте: момент не осознавался. Ориентировочно 5–7 секунд... Три провала за вчера. Один уже сегодня. И это только те, которые он заметил. Если тенденция сохранится, через неделю он будет терять не секунды и минуты — часы. Виктор закрыл журнал, не глядя отодвинул куда-то в сторону. Он стал перебирать варианты. Попросить ключ обратно? Бесполезно. Профессор был твёрд — не на неделю, не до особого распоряжения, а насовсем. Украсть? Заметят. Профессор открывает ящик, не находит ключа — и тогда вопросы посыплются не только на него. Начнутся проверки, расспросы, может быть, даже обыски. Чёрный журнал, пробирки в сумке, следы от уколов — всё выплывет наружу. Оставалось третье. Не просить и не красть, а сделать копию. Взять ключ на время, снять отпечаток, вернуть на место — и владеть своим экземпляром, не лишая профессора оригинала. Рискованно, но не так, как кража. И не так бесполезно, как просьба. Меньшее из зол, которые он мог выбрать. Виктор снова открыл журнал, перелистнул страницу и начал строчить, быстро, почти не глядя: План: - пластилин (канцелярский) - вощёная бумага - тренировка на квартирном ключе. Он знал расписание профессора почти наизусть. Педсовет по четвергам, с 16:00 до 17:00. Кабинет пуст. Идеальное время для снятия слепка. Если все сделать правильно, никто ничего не узнает, и доступ в лабораторию будет восстановлен. Оставалось только привести план в исполнение.

***

В гимназии Виктор старался не отсвечивать — держаться в тени, не ловить чужие взгляды, не задерживаться в коридорах. На переменах сидел за партой, перелистывая учебник, но даже не читая. У всех была своя жизнь, у него — своя, и он делал всё, чтобы они не пересекались. К нему не подходили. Скай на химии косилась, но молчала — может, почувствовала, что лучше не лезть. Только Джейс не унимался. Он появился в конце коридора, когда Виктор уже почти добрался до лестницы. Походка быстрая, чуть нервная, явно догонял. Виктор замедлил шаг — не потому, что хотел его дождаться, а потому, что понял: не уйдёт. Джейс поравнялся, но не заговорил сразу. Просто пошёл рядом, глядя прямо перед собой. — Знаешь… Элли вчера вспомнила тебя. Спросила, почему ты давно не приходил, — сказал наконец Джейс. — И знаешь, я подумал, действительно, почему? Виктор молчал, вцепившись в рукоять трости. — Она вообще сказала: «Этот твой друг, который всё знает. Ну, который с умными книжками. Такой умненький». — Джейс усмехнулся. — Представляешь? «Умненький». Ты ей, видимо, запомнился. — Умненький, — повторил Виктор глухо. — Это вряд ли. — Ну, она так сказала. — Джейс пожал плечами. — Короче, заходи сегодня. Мать печенья испекла. Посидим. — Не могу. Дела. — Дела, — проговорил Джейс, и в его голосе проскользнула усталая горечь. — Ладно. В другой раз. Только обещай, что зайдёшь. — Обещаю, — кивнул Виктор. Но знал, что это уже вряд ли случится когда-нибудь.

***

До педсовета оставался ещё целый день. Виктор не собирался сидеть сложа руки. Вечером после занятий он купил пластилин — в маленьком канцелярском магазине на окраине, положив брусок в пакет вместе с ручками и ластиком. Дома он тренировался на ключе от квартиры. Вдавить, вытащить, проверить отпечаток. Сначала получалось плохо — края смазывались, бороздки выходили нечёткими. Он злился, сминал, начинал заново. К третьему разу руки запомнили движения. К пятому отпечаток получился идеальным. Виктор завернул пластилин в вощёную бумагу и спрятал в ящик стола. На следующий день он сидел на уроках, не слыша ни слова. Ручка в пальцах, взгляд в конспект — всё как обычно, но мысли были далеко. Он не смотрел на часы каждые пять минут — только краем глаза, когда никто не видел. Не прокручивал в голове катастрофы — почти. До четырёх нужно было просто продержаться, не выдать себя, не сорваться. Отвечать, когда спрашивают. Кивать, когда нужно. Делать вид, что он здесь. Что он всё ещё в порядке. Время шло. В 15:55 он уже сидел на подоконнике в пустом коридоре, наблюдая, как за окном серое небо медленно темнеет. В кармане лежал пластилин — тёплый от тела, готовый к работе. Он прокручивал в голове план. Войти. Открыть верхний ящик стола. Взять ключ. Вдавить в пластилин. Дождаться, пока застынет. Вернуть ключ на место. Уйти. Десять, максимум пятнадцать минут. Главное — не суетиться и не шуметь. Наконец, Хеймердингер вышел — неторопливый, чуть сутулый, с папкой под мышкой. Придержал дверь рукой, пропуская кого-то, кого Виктор не разглядел. Потом повернул в сторону учительской, и через несколько секунд его фигура скрылась за поворотом. Виктор выждал ещё минуту. Другую. Затем поднялся, взял трость и зашагал к кабинету. Дверь, как он и знал, не была заперта — профессор никогда не запирал её во время педсовета. Зачем? Никто не лазит по чужим столам. Шаги в пустом коридоре отдавались гулко, но он не сбавлял темп. Дверь поддалась без звука. Он скользнул внутрь, прикрыл за собой створку, но не до конца — оставил узкую щель, чтобы слышать, что происходит снаружи. В кабинете было полутемно. Шторы не задёрнуты, но день выдался пасмурным, и света из окон едва хватало, чтобы различать силуэты. Виктор не стал включать лампу. Прошёл к столу, опустился на корточки перед тумбой. Он потянул на себя верхний ящик. Мелькнула знакомая красная бирка. Виктор выдохнул — тихо, чтобы не нарушить тишину. Пальцы сами потянулись к ключу. Металл был прохладным, почти холодным — таким же, как в тот раз, когда профессор впервые вложил его в ладонь. Тогда это был дар. Теперь — кража. Временная, неощутимая для других, но кража. Он достал из кармана пластилин. Брусок был уже тёплым от тела, податливым. Виктор размял его, придал форму небольшой лепёшки и положил на край стола. Ключ — на пластилин. Надавил, следя, чтобы не сместить. Потом перевернул, повторил с другой стороны. Пластилин послушно принимал форму, вбирая в себя каждую бороздку, каждый выступ. Виктор остановился, держа ключ на весу. Секунда. Другая. Пластилин застывал, слепок получался чётким — дома он набил руку, и теперь пальцы работали почти автоматически. Осмотрев результат, и убедившись, что края ровные и рисунок точный — сунул ключ обратно в ящик и закрыл. Пора было выбираться. Виктор подошёл к двери. Трость привычно застучала — негромко, но в тишине класса каждый удар отдавался глухим эхом. Он уже протянул руку к ручке, когда с той стороны послышались шаги. Близко. Слишком близко. И потом — голос, негромкий, но от этого ещё более отчётливый: — Кто здесь? Шаги приближались. Ручка дёрнулась, дверь начала открываться — внутрь. Виктор даже не понял, как тотчас метнулся за створку и вжался в стену. Проклятая трость была у него в руке, он поднял её, прижал к груди, стараясь, чтобы не брякнула. — Профессор? — голос Джейса прозвучал совсем близко. — Вы здесь? Виктор узнал его сразу, но облегчения это не принесло. Джейс не профессор, но это ничего не меняло. Если он увидит его здесь, в полумраке, за дверью — вопросы начнутся в ту же секунду. — Странно, — пробормотал Джейс. — Я же слышал стук... Он зашёл внутрь, затем вдоль стола — Виктор слышал, как пальцы Джейса скользнули по столешнице, как задели край стула, чуть сдвинув его. Потом шаги сместились к окну. Тишина. Виктор представлял, как Джейс хмурится, пытаясь понять, что его сюда привело. Медленно, неохотно, он повернул обратно. Шаги стали ближе — теперь Джейс двигался к двери, почти касаясь её, и Виктор слышал его дыхание. — Вик? — тихо, почти шёпотом. Остановился. Виктор замер вместе с ним, совсем затаив дыхание. Трость прижата к груди, сердце громко колотилось где-то в горле. Джейс сделал ещё шаг. Ещё один. Его рука легла на дверную ручку — совсем рядом, в сантиметре от влажных от пота пальцев Виктора, сжавших трость. Но он не открыл. Просто стоял, прислушиваясь, и Виктор чувствовал, как время течёт сквозь пальцы, как каждая секунда отдаётся глухим ударом в висках. Потом Джейс выдохнул — шумно, как после долгого бега — и отпустил ручку. — Ладно, — сказал он. — Наверное, показалось. Шаги стали удаляться — сначала отчётливые, потом тише, ещё тише, пока совсем не исчезли где-то в конце коридора. Виктор стоял, прижавшись к стене и стал считать про себя. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Ничего. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, он выглянул из-за двери. Коридор был пуст. Серый свет из окон лежал на полу ровными прямоугольниками, ни одна тень не нарушала его гладкости. Виктор медленно выдохнул, перехватил трость, вышел и притворил дверь. Не побежал — пошёл быстро, почти скользя, стараясь, чтобы трость не стучала. Только когда свернул за угол и оказался в полной темноте лестничной клетки, позволил себе остановиться. Он был в шаге от провала, но всё обошлось. Он сам не верил в это, но обошлось.

***

Мастерская находилась на окраине, в полуподвальном помещении с облупившейся вывеской. Виктор толкнул дверь, и его встретил запах масла, металлической стружки и табака. Мастер — мужчина лет пятидесяти в промасленной рубашке — поднял голову от станка. — Чем могу? Виктор положил на прилавок слепок. — Мне нужна копия ключа. По этому отпечатку. Мастер взял пластилиновую заготовку, повертел в руках, хмыкнул. — По слепку не делаем, — сказал он. — Гарантии никакой, да и вообще, сами понимаете… Виктор не стал спорить. Он молча выложил на прилавок купюру — крупную, больше, чем стоил бы обычный дубликат. Мастер посмотрел на деньги, потом на него. — Ждите, — сказал он, и унёс и слепок, и купюру в глубину мастерской. Виктор сел на шаткий стул у стены, не снимая пальто. В мастерской было холодно — пар изо рта вырывался маленькими облачками, и он то и дело ёжился. Он смотрел, как мастер подбирает заготовку, как сверяет её со слепком, как точит металл, и старался не думать о том, что будет, если ключ не подойдёт. Время тянулось медленно — каждая минута казалась часом. Где-то наверху, за потолком, приглушенно гудела улица и изредка проезжали машины. Наконец мастер выключил станок, откинулся на стуле и сказал: — Готово. Он протянул Виктору ключ — новенький, с острыми, ещё не заточенными краями, без потёртостей, будто незнакомый, но аналогичный по форме. Виктор взял его, и материал оказался холодным — почти ледяным, как будто его только что достали из воды. Он провёл пальцем по зубцам, проверяя, нет ли заусенцев. Всё было гладко. — Спасибо, — сказал он. Мастер кивнул и отвернулся к станку, давая понять, что разговор окончен. Виктор вышел в промозглый зимний сумрак. Фонари ещё не горели, но небо уже потемнело, и в окнах домов загорался жёлтый свет. Он постоял на крыльце, вдыхая морозный воздух. В кармане лежал ключ, ещё пахнущий металлом и машинным маслом. Он это сделал. Но ведь профессор доверял ему. И Виктор уже давно не был с ним честен, а теперь украл доверие, выменял его на пластилин и купюру в мастерской. Когда в кармане лежал заветный дубликат, он вдруг остро, почти физически ощутил цену. Ту йену, которую он оплатил не деньгами, а совестью. Но другого выхода не было. Без лаборатории у него оставался лишь сценарий распада собственной памяти и ломки. Вспоминая те мгновения, Виктор понимал, что сделает всё что угодно, лишь бы это не повторилось. Юноша перехватил трость, сунул свободную руку в карман и зашагал в сторону автобусной остановки. С этим ключом он сможет все исправить. Поправит формулу. С ним всё обязательно наладится…