Affecticide

Коридор гимназии был пуст и темен. Виктор уже видел его таким — давно, когда бродил здесь осенним вечером, ещё не зная, что его ждёт впереди. Тогда он думал о нейромедиаторах, о формулах, и все это казалось просто теоретическими размышлениями. Сейчас же он стоял у двери лаборатории, сжимая в руке дубликат ключа, собираясь без разрешения проникнуть туда и синтезировать уже пятую версию аффектицида. Мог ли он тогда думать, что все зайдет так далеко? Виктор вставил ключ в замочную скважину, но не сразу попал — пришлось перехватить, нащупать нужное положение. Пальцы слушались плохо, и он то и дело сжимал их, заставляя замереть. Когда ключ наконец вошёл, юноша повернул его. Тот заскрежетал, будто не встал в нужный паз; пришлось потянуть на себя, вставить ещё раз, аккуратнее. Замок щёлкнул — не сразу, после недолгой возни, но щёлкнул. Дверь поддалась, и Виктор толкнул ее. Внутри было темно, пахло старыми реактивами — едва уловимо, но узнаваемо. Он прошёл внутрь, на ощупь, стараясь не задеть ничего лишнего, и задернул шторы — плотно, внахлёст, чтобы ни одна полоска света не пробилась наружу. Только тогда, убедившись, что с улицы ничего не должно быть заметно, он зажёг одну лампу — ту, что висела над рабочим столом в дальнем углу. Света было едва достаточно, чтобы различать силуэты колб и штативов. Профессор давно ушёл домой. Уроки кончились. В гимназии было тихо — только редкие шаги в коридоре, далёкие голоса, которые то появлялись, то исчезали. У него было время. Он надел халат, перчатки, достал из сумки чёрный журнал и раскрыл на странице с формулой АФ-5. Всё было выверено насколько это было возможно с его провалами в памяти — при расчётах он перепроверял каждый пункт несколько раз. Виктор взял колбу и начал готовить реактивы. Он делал это уже столько раз, что тело запомнило последовательность лучше, чем сознание, и руки двигались будто бы сами. Бензальдегид, растворитель, катализатор. Он работал в тишине, только изредка постукивали колбы, да в вытяжке гудел вентилятор, разгоняя запахи. Свет от единственной лампы выхватывал из темноты только рабочий стол, оставляя остальную лабораторию в густом полумраке. Виктору это даже нравилось — так было легче сосредоточиться, не отвлекаться на лишнее. Он перелил раствор в круглодонную колбу, установил её на магнитную мешалку, выставил температуру. Оставалось ждать. Он смотрел на мутноватую жидкость, которая медленно нагревалась, и в голове переваливались мысли. Что-то подсказывало: эта формула будет последней. И если она не сработает… Виктор не мог даже попробовать представить, что будет, если это случится. Она обязана сработать, и точка. Он поставил на это вещество всё — и оно оправдает его ожидания. Тишину разорвал резкий и настойчивый стук в дверь. Виктор вздрогнул так, что покачнулся, едва не опрокинув колбу, но схватился за столешницу. Он замер, сжав челюсти. Кто бы там ни был — сейчас нужно сделать всё, чтобы он подумал, что ему показалось, и здесь никого. Виктор аккуратно прикрыл рукой свет лампы, и плотная завеса тьмы накрыла лабораторию. Спустя несколько мгновений стук повторился — три коротких, уверенных удара. — Виктор, открой. Я знаю, что ты там. Голос Кейтлин — чёткий, но приглушённый, будто она тоже опасается, что их могут услышать. Виктор узнал его сразу. Он выждал ещё секунду, прислушиваясь к тишине за дверью, и понял: прятаться бесполезно. Кейтлин и так знала достаточно. Она в курсе про его «ноотроп», и если она пришла сюда сейчас, значит, у неё действительно есть причины. Он подошёл к двери, повернул замок и рывком распахнул её, тут же отступая назад, пропуская её внутрь. Кейтлин скользнула в лабораторию быстро и бесшумно — в её движениях чувствовалась та же осторожность, что и в его. Виктор сразу же закрыл дверь, повернул ключ и лишь после этого выдохнул. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Кейтлин. Её силуэт замер в трёх шагах, и даже в темноте Виктор чувствовал на себе её пристальный, изучающий взгляд. Кейтлин посмотрела на установку, на пробирки, на чёрный журнал, раскрытый на столе, а затем — на него. Виктор напрягся, ожидая вопроса. Она знает, что профессор забрал ключ? Если знает, то её появление здесь, её спокойствие — всё это могло быть ловушкой. Но Кейтлин молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни подозрения, ни намёка на то, что она в курсе его вынужденного «взлома». Она не знает, — понял Виктор с облегчением, смешанным с новой, острой тревогой. Она думает, что у него всё ещё есть доступ. Что профессор вернул ключ. И если она узнает правду... — Хеймердингер начал проверять реактивы, — произнесла она без предисловий. Несмотря на сказанное, в её голосе не было ни паники, ни истерики — только тщательно скрываемое беспокойство. Она держит лицо. — Не напрямую. Он просто... смотрит. Сверяет журналы учёта с тем, что стоит на полках. Я заметила вчера. Он листает страницы, что-то помечает. И если он продолжит копать, он найдёт исправления. Виктор молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Тем временем Кейтлин продолжила: — Я слышала, как он говорил завхозу, что «некоторые позиции вызывают вопросы». Не называл имён, не указывал на тебя напрямую. Но ты же понимаешь, куда он смотрит. Слушая ее, Виктор внутренним взором увидел, как детали складывались в одну пугающую картину. Профессор звонил матери. Профессор забрал ключ. Профессор теперь разговаривает с завхозом о недостаче. Три точки, три предупреждения, и все они сходились на нём. Хеймердингер не просто проверял реактивы, а выслеживал его. Он физически ощутил, как петля затягивается холодным обручем, сдавившим грудь. — Это уже край, Виктор. — Её голос стал тише, но не потерял своей стальной твёрдости. — Нужно заканчивать. Сейчас же. Не после того, как ты проверишь свою новую формулу, не через неделю — сейчас. Если Хеймердингер докопается до истины, мы все окажемся под ударом. Ты, я, моя мать, гимназия. Ты понимаешь это? Виктор поднял на неё взгляд. В полумраке её лицо казалось бледным, почти призрачным, но глаза горели. В них была злость — на него, на ситуацию, на то, что она в неё ввязалась. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Тогда зачем ты здесь? — В голосе Кейтлин впервые проскользнуло что-то похожее на мольбу. — Зачем ты продолжаешь? Ты уже не решаешь задачи у доски. Самые простые. Я видела. Все видели. А теперь ты снова сидишь в лаборатории. Это уже не наука, Виктор. Это… безумие. Виктор молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Легенда, которую он выстроил в их с Кейтлин «партнёрстве», должна была выдержать и это. — Ты помнишь конференцию? — спросил он. — Наш с Джейсом успех? Кейтлин кивнула, не понимая, к чему он ведёт. — Тот результат, то выступление, та ясность мысли — это был не просто мой ум. Это был ноотроп, о котором я тебе рассказывал. Он работал. Именно он помог мне достичь того уровня. Он перевёл дыхание. — Но у него обнаружился незначительный побочный эффект. И тот случай у доски — одно из единичных проявлений. Ты спрашивала, зачем я здесь? Я убираю побочку и закрепляю тот самый эффект, который мы видели на конференции. Он посмотрел на неё прямо, почти спокойно. — Я довожу до ума работающий продукт. И когда всё закончится — а это закончится очень скоро, — ты получишь результат, который никто не сможет оспорить. А мы оба будем свободны от этого… недоразумения с реактивами. Кейтлин молчала, вглядываясь в его лицо, будто искала там ложь. Но Виктор сам уже почти верил в то, что говорил. Он видел, как она колеблется. Как её пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются плечи — будто она пытается удержать себя от того, чтобы развернуться и уйти, не сказав больше ни слова. — Ты обещаешь, что это в последний раз? — спросила она. — Обещаю, — сказал Виктор. — Сегодня — последняя версия. Мне лишь нужно, чтобы ты подправила сведения о тех реактивах, что я только что использовал для неё. Он протянул ей сложенный вдвое листок — тот самый список, который составил ещё пару дней назад, когда рассчитывал формулу. Кейтлин взяла его, даже не взглянув, и сунула в сумку. — В последний раз, — повторила она, уже отвернувшись к двери. — Ты обещал. — Я помню, — ответил он. Она вышла так же тихо, как и вошла. Дверь закрылась, щёлкнул замок, и Виктор остался один, прижимаясь спиной к холодной стене и чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Он постоял так с минуту, прислушиваясь к шуму вытяжки. В лаборатории снова стало пусто и безмолвно. Виктор заставил себя оттолкнуться от стены и вернуться к столу. Нужно было заканчивать. Магнитная мешалка ровно гудела, раствор в колбе приобрёл нужный оттенок — бледно-жёлтый, почти прозрачный. Он выключил нагрев и взялся за пипетку. Пальцы в тонких перчатках ощущали прохладный, чуть шершавый пластик. Запах растворителя — резковатый, химический — щипал ноздри, но Виктор уже привык к нему за эти часы. Он работал медленно, почти медитативно, перенося жидкость из одной колбы в другую, следя, чтобы ни одна капля не пролилась мимо. Экстракция. Он добавил растворитель, закрыл делительную воронку, перевернул. Пальцы чувствовали, как внутри перемешиваются слои, как тяжесть жидкости перетекает из одной стороны в другую. Фильтрация. Он наблюдал, как прозрачный раствор проходит сквозь бумажный фильтр, оставляя на нём едва заметный налёт. Перегонка. Виктор следил за термометром, за тем, как медленно поднимается температура, как первые капли конденсата падают в приёмник. Когда последняя стадия была завершена, он поднёс пробирку к свету. АФ-5. Прозрачная, чистая, почти невесомая. Он закрыл её крышкой, аккуратно, чтобы не задеть резьбу, и поставил в штатив. Затем так же медленно, методично принялся приводить рабочее место в порядок. Вымыл колбы — стекло скользило в пальцах, покрытое мыльной плёнкой. Протёр стол влажной тряпкой — ткань оставляла за собой мокрые дорожки, которые быстро высыхали. Выключил вытяжку — гул стих, и в лаборатории стало почти тихо. Уже собираясь уходить, он закинул сумку на плечо и вдруг заметил, что боковой карман расстёгнут. Интересно, как давно? Он ведь всегда застёгивал его. Виктор нахмурился, запустил руку внутрь и нащупал что-то, чего там точно не было раньше — небольшой свёрток из крафтовой бумаги, перевязанный простой бечёвкой. Он вытащил его, повертел в руках. Бумага была приятной на ощупь, чуть шершавой. Сверху лежала записка — сложенный вдвое листок, на котором знакомым, немного округлым почерком было выведено: Виктор. Ты носишь в себе так много, что, кажется, вот-вот сломаешься. Но не обязательно всё переживать одному. Иногда достаточно просто сидеть напротив того, кто готов слушать. Даже если молчать. Завтра в шесть. В том кафе. Я буду ждать. С. Он перечитал записку дважды. Потом сжал её в пальцах, чувствуя, как бумага мнётся и пружинит. Тёплые, почти нежные слова — и холодная пустота внутри него, которая не могла на них ответить. Виктор тяжело вздохнул. Если бы Скай узнала правду, она бы возненавидела его до конца жизни. Он уже давно был не тем человеком, которого она искала. Вероятно, она даже не понимает, что любит не его, а что-то о нём, что сама себе навыдумывала. На секунду Виктору стало очень жаль Скай, но он поспешно отогнал это чувство. Он убрал записку в карман — бережно, почти машинально — а свёрток положил в сумку, не разворачивая. Потом выключил лампу. Виктор постоял несколько секунд, привыкая, затем, шаря рукой вдоль стены, добрался до двери. Нащупал ручку, толкнул. Коридор встретил его тусклым светом, отбрасывающим длинные тени на стены. Он пошёл к выходу. Шаги отдавались в тишине глухими ударами трости о кафельный пол. В голове билась одна мысль, ровная и неумолимая, как маятник: Завтра я введу её. И всё закончится. Но внутри не было уверенности. Только глухая, тяжёлая надежда. И страх, который он отказывался называть своим именем.