Affecticide

Взгляд Виктора медленно полз по строчкам, пытаясь поймать фокус. Буквы плыли — то слипались в неразличимую серую массу, то на секунду становились почти чёткими, позволяя выхватить отдельное слово, цифру, значок, — и снова расплывались, будто их размывал невидимой кистью. Чернильные знаки какое-то время будто просто не хотели соединяться между собой, не хотели открывать ему своё значение — и только сделав усилие, заставив себя не отводить взгляд, перетерпеть это тошнотворное скольжение фокуса, он наконец выстроил их и прочитал написанное. 23:40. Введение АФ-5. 0.4 мл. В/в. Наблюдения: первые 15 минут — без особенностей Он знал, что означают эти буквы — помнил, как выводил каждую, когда писал журнал. Но того момента, когда он держал шприц, когда искал вену на предплечье, когда нажимал на поршень — не было. Как будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил концы, оставив чистый, скользкий шов. Он перечитал запись. Потом ещё раз. 00:15. Локальная гиперемия в месте инъекции. Пульс 72. Субъективно — без изменений Значит, он сидел здесь, писал, ждал. Наблюдал за собой, как за лабораторной крысой. И не помнил ни секунды. 01:30. Отклонений не выявлено. Побочные эффекты отсутствуют. Состояние стабильное И от того факта, что провалы не прекратились, он даже не чувствовал страха. Это было хуже — ощущение, что он висит над бездной на истончившемся волоске. И чем отчаяннее он пытается ухватиться, подтянуться, вылезти — тем сильнее волосок натягивается, скрипит, проседает, готовый лопнуть в любую секунду. Виктор чувствовал, как его собственные попытки спастись только ускоряют падение. И никакой опоры. Никакой гарантии, что следующий вдох не станет последним, прежде чем чернота внизу поглотит его целиком. Он закрыл журнал. Ладони дрожали. Он сжал их в кулаки — бесполезно, дрожь была не в мышцах, а где-то глубже. В том месте, где заканчивалась воля и начинался чистый, животный ужас. Однако, несмотря на всё это жизнь продолжалась. Но волосок ещё не лопнул. А значит, нужно было встать. Собраться. Идти в гимназию. Не потому что был в этом какой-то смысл, а потому что чернота внизу пока не стала единственной реальностью.

***

Гимназия встретила Виктора плотным шумом. Голоса, шаги, звонкий смех, хлопанье дверей — всё это смешивалось в один сплошной, давящий поток, который проникал в уши, оседал в висках тупой, набухающей тяжестью, заставлял сжимать челюсти так, что начали ныть скулы. Всё вокруг казалось ненастоящим — каким-то плоским, слишком ярким, слишком громким, словно кто-то наспех натянул декорации и забыл добавить теней. Каждый шаг давался через усилие, которого не должно было быть. Трость привычно отстукивала ритм, но этот звук, прежде успокаивающий, теперь становился частью того самого гула, от которого хотелось зажать уши руками и зажмуриться, чтобы мир просто исчез. Но он не исчезал. Он продолжал давить, обволакивать, проникать внутрь, и Виктор шёл сквозь него, как сквозь воду, с каждым шагом чувствуя, как сопротивление становится всё сильнее. Краем глаза он заметил Джейса. Тот стоял в самом конце коридора, у дверей класса, и разговаривал с Мэл. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица — только две фигуры, тёмные силуэты на фоне светлого пятна окна, освещённого тусклым зимним солнцем. Виктор не стал всматриваться. Отвёл взгляд. Шаг. Трость. Шаг. Шум вокруг становился всё гуще. Кто-то пробежал мимо, задев плечо. Кто-то крикнул — не ему, кому-то другому, но голос ударил по нервам, отозвался где-то в основании черепа. Виктор сжал челюсти, заставляя себя не останавливаться. — Виктор. Он вдруг отшатнулся — резко, всем корпусом, как будто его ударили. Трость скрипнула по полу, плечо врезалось в стену. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле. Он развернулся, дико оглядываясь, ища того, кто стоял рядом, кто мог говорить в двух сантиметрах от его уха. В тот момент он мог покляться, что от этого звука даже воздух дрогнул рядом с кожей. Но рядом никого не было. Только пустота, только его собственное сердце, которое перестало подчиняться. Он снова посмотрел в конец коридора. Джейс всё так же стоял у дверей класса, всё так же говорил с Мэл. Там, где он не мог его слышать. Где его голос не мог долететь до Виктора через завесу затопившего коридор гама. В следующее мгновение Виктор перевёл взгляд в другую сторону — и увидел стайку мальчишек, которые бежали, толкаясь и смеясь, и их голоса звенели, перекрывая общий шум. Рюкзаки болтались на спинах, кроссовки скрипели по полу, и Виктор смотрел на них, почти не видя, — просто отмечал движение, цвет, звук. И тогда среди этого мальчишеского смеха он услышал другие голоса. Те, что не могли звучать здесь. Они доносились оттуда, где бежали младшеклассники, но он знал — они не принадлежали им. Голоса звучали иначе — противные, с интонациями, которые въелись в память много лет назад, те самые, что он слышал в прошлой жизни. Они перебивали, накладывались друг на друга, становились всё громче, настойчивее. — Смотрите, калека идёт — Тросточку свою не забыл, Беллман? Он узнавал их всех. Тех, кто подкарауливал его за углом. Тех, кто прятал трость. Тех, кто смеялся, когда он падал, потому что нога переставала слушаться в самый неподходящий момент. Он думал, что забыл их голоса. Но они были здесь. Прямо сейчас. В этом коридоре. — Калека. Убожество. Никому не нужен Голоса звучали отовсюду — справа, слева, сзади, — и он не мог понять, где кончается реальность и начинается то, что породила его собственная голова. Он хотел зажать уши, зажмуриться, исчезнуть. Но лишь стоял, прижимаясь спиной к стене, и смотрел, как дети исчезают за поворотом. Голоса стихли — не исчезли совсем, отступили, затаились где-то на периферии сознания, ожидая своего часа. Но тишина, которая наступила после них, была пустой, звенящей, как разбитое стекло, которое вот-вот рассыплется на осколки. Виктор медленно перевёл дыхание. Ладонь, сжимавшая трость, болела — он разжал пальцы, посмотрел на них. Они дрожали. Всё тело дрожало — мелко, противно, как в лихорадке. Он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, разрастается холод, который он уже не мог игнорировать. В этот миг он наконец осознал — контроль потерян полностью. Контроль не просто над ситуацией, не просто над своей тайной — а над собственным восприятием реальности. Над тем, что он видел, слышал, чувствовал. Он попытался собрать мысли, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Что делать? Кому сказать? Хеймердингеру? Скай? Джейсу? Что он скажет им? Правду? Они посмотрят на него с ужасом. Возненавидят. Выгонят. Всё, что он строил, рухнет окончательно. Гимназия, конференция, его будущее — всё станет прахом. Он сжал челюсти. Нужно было идти. Урок уже начался, или скоро начнётся, и если он не появится, Хеймердингер снова забеспокоится. Но ноги не слушались. Он стоял и смотрел в пустой коридор, а внутри него было только одно — леденящее душу отчаяние, смешанное с пониманием, что он не знает, что делать. Абсолютно не знает. Он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. И тяжело заковылял вперед — под резкий звук прозвеневшего звонка.

***

Урок химии тянулся бесконечно. Виктор сидел за партой, сжимая в пальцах ручку, и пытался заставить себя думать о формулах, которые Хеймердингер выводил на доске. Он водил взглядом по цепочкам реакций, по стрелкам, по коэффициентам, и с огромным усилием ему удавалось удерживать фокус, видеть их логику. Но цена этого усилия была слишком высока — каждое осмысленное слово, каждая расшифрованная формула высасывали из него силы, оставляя после себя лишь пустоту и нарастающее чувство, что он вот-вот потеряет контроль над собственным телом. В какой-то момент его накрыло жаром — резко, без предупреждения, волной горячего, липкого воздуха, которая поднялась откуда-то изнутри и разлилась по всему телу, заставляя ладони стать влажными, а рубашку прилипнуть к спине. В висках запульсировала тупая, настойчивая боль, и он понял, что больше не может сидеть здесь, не может делать вид, что слушает, не может притворяться, что всё в порядке. Он медленно поднял руку, и голос, вырвавшийся из его горла, прозвучал хрипло, чуждо: — Можно выйти? Хеймердингер взглянул на него, и на его лице мелькнула знакомая тень беспокойства. Но он лишь кивнул, не задавая вопросов. Виктор поднялся, чувствуя, как нога подкашивается под тяжестью собственного тела, и вышел из класса, оставляя за спиной тишину, которая повисла в аудитории после его слов. Коридор был пуст и тих. Виктор почти бегом добрался до туалета, толкнул дверь и сразу подошёл к раковине, даже не останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Он судорожно открутил кран, и ледяная вода хлынула на его дрожащие пальцы, разбиваясь о белую эмаль и разлетаясь мелкими брызгами. Он подставил ладони под струю, набрал полные пригоршни и плеснул в лицо, снова, и снова, и снова. Жар не отступал — он сидел где-то внутри, пульсировал под кожей, смешивался с тошнотой и головокружением, но вода на мгновение приносила облегчение, позволяла думать, позволяла дышать. Он выпрямился, опершись руками о края раковины, тяжело дыша, и поднял глаза на зеркало. На него смотрело его собственное отражение — бледное, осунувшееся, с влажными прядями волос, прилипшими ко лбу.  И, несмотря на то, что сам Виктор не двигался — просто смотрел в упор без движения — оно моргнуло. Потом уголки его губ медленно, нарочито медленно, дрогнули в жутковатой, кривой улыбке.  И голос — его собственный голос, но с искажённой, абсолютно чужой интонацией, — произнёс из глубины зеркала: — Ты думаешь, они не правы? Ты — ничто. Ты всегда был ничем. Виктор вцепился пальцами в край раковины так, что едва не оставил ногтями полосы на ее поверхности. Он уставился в зеркало, на этого незнакомца, который смотрел на него его собственными глазами. Страх сковал горло, мешая вдыхать, но он заставил себя говорить, шептать, повторять, пока голос не перестал дрожать: — Этого нет. Это побочный эффект. Это просто побочный эффект... Но голос всё не унимался. Он продолжил — все тем же ровным, обвинительным тоном.  — Трость не сделала тебя калекой. Ты родился им. Внутри. Виктор зажмурился так сильно, что в глазах заплясали искры. Умом он понимал, что это лишь иллюзия его отравленного химией мозга, но это ощущалось так реально, что от ужаса земля будто заходила ходуном под ногами. И голос никак не хотел исчезать, не хотел подчиняться усилию — он звучал у него внутри, как будто отражался от стен его собственного черепа. Когда Виктор открыл глаза, всё закончилось. В зеркале он обнаружил лишь свой собственный обезумевший взгляд. И в этот раз сомнений не оставалось — это был он.  — Нет, нет, нет... Такого не должно было быть. Такого не должно было быть... — зашептал Виктор, обхватив руками голову, потянув себя за волосы до боли.  Кажется, это конец. Он дошел до какой-то невидимой грани, откуда уже нет выхода. Он не может продолжать — побочные эффекты все хуже. Он не может остановиться — синдром отмены не лучше. Он не может никому сказать...  И тут в памяти промелькнула картинка: записка. Почерк Скай.  ...Ты носишь в себе так много, что, кажется, вот-вот сломаешься. Но не обязательно всё переживать одному... Как же она права. Она не знает ничего, но почему она настолько права?! Виктор издал судорожный вздох, почти всхлип, как будто пытаясь полностью принять пришедшую идею. Может быть, стоит рассказать ей? Может, не полностью, может, только ту часть, которая позволит получить от нее хоть какую-то поддержку, но не заставит сразу побежать докладывать обо всем Хеймердингеру? Потому что, если он сейчас не скажет никому, он сломается окончательно. И этот слом уже ощущался почти физически, как будто его половина отделилась от другой и болталась лишь на разодранном куске плоти. Виктор прикрыл глаза и попытался выровнять дыхание.  Сегодня в шесть, в кафе, куда они часто ходили вместе. Там он сделает это. Наконец приоткроет хотя бы часть правды. Он должен это сделать, а иначе... Виктор предпочёл не думать о том, что будет иначе.

***

Остаток дня прошёл как в тумане. Виктор просто высиживал занятия, не слыша голосов учителей, не видя доски, не замечая никого вокруг. Когда уроки наконец закончились, он вышел в коридор и, не глядя по сторонам, направился к выходу. В кармане лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Он написал его на перемене, когда сидел в пустом классе, прижавшись спиной к стене и пытаясь унять дрожь. Слова давались с трудом — он переписывал их несколько раз, комкал, начинал заново. В итоге осталось всего несколько предложений. Скай. Ты была права — я кое-что замалчивал. Кое-что серьёзное. Я проводил химические опыты на самом себе. Без разрешения. И теперь это выходит из-под контроля. Мне страшно. Мне нужна помощь. Прости, что не сказал раньше Он перечитал написанное, и ему показалось невозможным то, что он собрался сделать. Слишком прямо. Слишком честно. Слишком страшно. Но он не мог больше врать. Не мог больше притворяться, что всё в порядке. Он сложил листок, сунул в карман и пообещал себе, что отдаст его сегодня вечером, если не сможет сказать сам. Ровно в 18:00 Виктор вошёл в кафе, и тепло, смешанное с запахом кофе и свежей выпечки, на мгновение окутало его, создавая иллюзию уюта, в который так хотелось поверить. За окнами уже сгущались сумерки, и уличные фонари зажигались один за другим, отбрасывая на замерзший асфальт жёлтые пятна. Он увидел Скай сразу — она сидела за их обычным столиком у окна, и, заметив его, её лицо озарилось той самой тёплой, чуть застенчивой улыбкой, которую он так хорошо знал. В её руках была чашка с чаем, и она крутила её, не отрывая взгляда от входящего. Виктор подошёл к столику, опустился на стул напротив. Его рука сразу машинально скользнула в карман, где лежала записка. Влажные от пота пальцы сжали бумагу, теребя между подушечек. Скай в это время смотрела на него, и в её взгляде не было обычной тревоги, которая появлялась в последнее время, — только тихое ожидание, как будто она просто была рада его видеть, независимо от того, что он скажет или не скажет. — Привет... — сказала она, и голос её чуть дрогнул, словно она боялась спугнуть этот момент. — Ты пришёл. Я рада. Правда, очень рада. Виктор кивнул, чувствуя, как внутри что-то ослабевает. Её слова прозвучали так просто, так искренне, что на мгновение ему показалось, будто он может забыть обо всём и просто сидеть здесь, пить кофе и смотреть на неё. — Я тоже рад, — сказал он, и голос прозвучал глухо, но впервые за день — почти уверенно. Она легко улыбнулась, опустив взгляд на чашку, и между ними ненадолго повисла приятная тишина. — Слушай, — сказала Скай, поднимая глаза. — Я хотела спросить... Ты уже посмотрел, что там внутри? Ну, в свёртке, который я тебе оставила. Виктор на мгновение замер, вспоминая. Бумага, перевязанная бечёвкой. Дома он выложил ее на свой стол, даже не развернув. — Нет, — признался он. — Пока нет. Она не расстроилась, даже не удивилась — просто понимающе повела плечами. — Это не срочно, — сказала она мягко. — Откроешь, когда вернешься домой. Думаю, тебе будет интересно. Там кое-что по твоей теме, я подумала, что это может тебе пригодиться. Она говорила так легко, так просто, будто они разговаривали о чём-то обыденном, будто между ними не было пропасти, которую он сам вырыл. Виктор смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в той части, которую он считал мёртвой, начинает что-то оттаивать. Она думала о нём. Она искала что-то, что могло бы ему помочь, даже не зная, что именно ему нужно. И эта её забота, такая простая и бескорыстная, была тяжелее любых обвинений. — Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты... ты не знаешь, как это для меня важно. Виктор попытался опустить взгляд, но Скай будто бы остановила его, встретившись с ним глазами. — Я знаю. И… я знаю, что ты здесь не просто так. Я ведь права? — она, как всегда, была проницательна. — Да. Да, именно. Я… я хочу тебе кое-что сказать, — начал он, и слова давались с трудом, но он заставлял себя произносить их. — Я не знаю, как это объяснить. Но я больше не могу молчать. Она не перебила. Просто смотрела на него, чуть наклонив голову, и ждала. Он глубоко вздохнул и полез в карман за запиской. Вновь ощутил шершавость бумаги, но в этот момент, почти незаметно, как тень, в углу его зрения мелькнуло движение. Он поднял глаза. За соседним столиком сидел Джейс. Он не смотрел на Виктора. Он просто сидел, откинувшись на спинку стула, и в его руках была чашка. Его лицо было спокойным, почти безразличным, и он смотрел куда-то мимо, как будто ждал кого-то или просто коротал время. Виктор застыл, чувствуя, как внутри всё холодеет и сжимается. Его ведь только что здесь не было. Он моргнул. Джейс по-прежнему сидел там. Никуда не исчезал. — Виктор? — голос Скай вырвал его из оцепенения. Она смотрела на него с беспокойством. — Что случилось? Ты побледнел. В это время Джейс повернулся, и его лицо перекосила улыбка — один в один повторяющая ту, что утром была на его собственном лице в отражении зеркала. — Я думал, ты собирался что-то сказать, — произнёс Джейс тихо, но его голос прозвучал так отчётливо, будто он сидел за их столиком, а не за соседним. — Или ты опять струсил, Беллман? Виктор невольно задержал дыхание. Он вжался в спинку стула, и ощутил, как по виску сбегает капля холодного пота. Скай напротив растерянно подалась вперед — он заметил это краем зрения. — Виктор, — снова позвала Скай, и в её голосе теперь была тревога. — Ты меня слышишь? Он медленно перевёл на неё взгляд. Она смотрела на него испуганно, а потом обернулась, пытаясь понять, что он увидел. На её лице мелькнуло недоумение. — Что там такое? — спросила она тихо. Он не мог ответить. Не мог сказать ей, что видел Джейса, сидящего за соседним столиком. Он прекрасно знал — сейчас там никого нет. Он хотел достать записку из кармана. Хотел отдать её, развернуть, показать ей те слова, которые написал на перемене. Но руки не слушались. Они будто окоченели. Тем временем Джейс поднялся со своего стула. Медленно, без спешки, с той уверенностью, которая всегда была присуща ему в реальности. Он подошёл к их столику и остановился рядом, почти касаясь плечом Скай, которая даже не дернулась — ведь не видела его, не чувствовала его присутствия. И не смогла бы увидеть. Виктор сидел неподвижно, окончательно смяв записку в кулаке. Он хотел закрыть глаза, зажмуриться, чтобы этот образ исчез, но не мог — Джейс стоял прямо перед ним, живой, настоящий, каким он был всегда. И смотрел с таким презрением, что Виктору хотелось просто рассеяться в воздухе, будто его никогда не существовало. — Ну расскажешь ты, и что? — голос Джейса звучал почти задумчиво, но в нём чувствовалась мерзкая насмешка. — Ты думаешь, она погладит тебя по головке за то, что ты так обошелся с ней? Что встречался с ней, хотя любишь меня? Что обманул, использовал её? Каждое слово падало тяжело, как капли расплавленного свинца, оставляя на коже невидимые ожоги. Виктор чувствовал, как мир вокруг сужается до размеров этого столика, до лица Джейса, до его голоса, который звучал так отчётливо, так близко, что казалось, его могут услышать все вокруг. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея, Беллман? — Джейс наклонился чуть вперёд, и его голос стал тише, почти интимным, отчего внутри Виктора всё перевернулось. — Какой же ты никчемный. Виктор смотрел на него, и слова не складывались в ответ. Несмотря на то, что это было всего лишь видение — оно говорило ту самую правду, которая резала его наживую. Да, он использовал Скай. Да, он встречался с ней, зная, что любит другого. Да, он обманывал её, притворялся, что может дать ей то, чего у него не было. И всё это время он знал, что поступает неправильно, что ранит её, но продолжал, потому что ему было удобно, потому что она была его прикрытием. Всё это было невыносимо. — Виктор, — голос Скай прозвучал совсем близко, но он не сразу узнал его. — Виктор, ты меня слышишь? Что с тобой? Джейс, стоящий рядом со Скай, вдруг двинулся, направляясь прямо к нему. Его издевательская ухмылка становилась всё более угрожающей. Его рука потянулась вперед, и почему-то Виктору показалось, что еще немного — она обхватит его шею, начнёт душить. Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону. Трость выпала из рук, ударилась о пол, но он не остановился, чтобы поднять её. Он развернулся и побежал — не пошёл, не заковылял, а побежал, насколько позволяла его больная нога, к выходу, не видя никого вокруг, слыша только стук собственного сердца. — Виктор! — крикнула Скай ему вслед, и в её голосе, который срывался на плач, было столько боли, что он почувствовал её почти физически. — Виктор, стой! Пожалуйста! Он не остановился. Он вылетел из кафе, толкнув дверь так, что та ударилась о стену, и холодный вечерний воздух ударил ему в лицо. Он бежал вперёд — спотыкаясь на ходу, не чувствуя боли, всё дальше и дальше, будто надеясь, что сможет где-то скрыться от этого кошмара наяву.