Affecticide

Пластиковый футляр лежал в ящике стола, придавленный стопкой старых тетрадей, как будто Виктор пытался спрятать его даже от самого себя. Он открыл ящик, и свет упал на чёрный глянец, холодный и безликий. Пальцы нащупали защёлку — привычное движение, множество раз повторённое, — и крышка со щелчком отошла в сторону. Внутри, в поролоновых выемках, как экспонаты в музее, лежали пробирка с прозрачной жидкостью и стерильный шприц. АФ-2. Старая версия. Та, что давала полную блокаду. Та, что делала его пустым и безопасным. Виктор смотрел на них. Пробирка хранила ровно три четверти от обычной дозы. Экспериментальным путём он уже знал, что микродоза тоже способна помочь — тогда, во время ломки, именно она дала ему возможность просто дышать, не чувствуя, как мир рушится вокруг. Он брал это с собой как экстренный аварийный выход. Если голоса вернутся — а они вернутся, он знал это, — если Джейс снова появится там, где его не должно быть, если он больше не сможет выдерживать всё это — у него будет последняя страховка. Он закрыл футляр. Щелчок защёлки ударил по ушам, резко контрастируя с тишиной комнаты. Он убрал его в боковой карман сумки, туда, где рука находила его безошибочно, не глядя. На столе лежал чёрный журнал. Виктор взял его, открыл на последней странице. Строчки были торопливыми — он писал их вчера, уже после того, как вернулся из кафе, без трости, когда руки ещё дрожали, а в голове всё ещё звучал голос, которого не было. Кафе. Примерно 18:45. Визуальная галлюцинация — объект J. Вербальная провокация. Субъективные ощущения: тахикардия, гипергидроз, паника. Длительность эпизода: ориентировочно 3-4 минуты. Отмена встречи. Эмоциональный фон: дестабилизирован. Дальше почерк ломался только сильнее. Буквы становились крупнее, неровнее, будто рука не могла удержать стержень. Голоса в голове. Я не контролирую это. АФ-5 не работает. Я не знаю, что делать. Он перечитал последнюю строчку, и она показалась ему написанной не им, а кем-то другим. Кем-то слабым, потерянным, кто не мог найти выхода. Но он знал, что это был он. Он помнил, как выводил эти буквы. Как же это было жалко. Он захлопнул журнал и сунул его в сумку. В прихожей, у стены, стояла старая трость. Та, которую он носил до того, как появилась новая — лёгкая, с потёртой резной ручкой. Новая трость осталась лежать на полу в кафе, когда он выбегал оттуда, не оглядываясь, не чувствуя ног под собой. Он не помнил, как она упала. Помнил только, что не стал её поднимать. Виктор взял старую трость. Дерево было тёплым от комнатного воздуха, гладким, привычным до боли. Он сжал её, чувствуя, как рука сама находит нужное положение, как пальцы ложатся в те же выемки, которые он держал годами. Мать стояла в дверях прихожей, уже одетая, и смотрела на него. В её взгляде не было привычной отстранённости — он был пристальным, почти тревожным. Он уже видел такой взгляд, когда она позвала его недавно на кухню и спросила, как он себя чувствует. Сейчас это даже вызвало укол раздражения. — Ты выглядишь не очень, — сказала она, и голос её был осторожным, как будто она подбирала слова, чтобы не спугнуть его. — Может, останешься дома? Он резко дёрнул головой и бросил: — Нет. Мне нужно идти. Она не стала спорить, просто кивнула. Сейчас она стояла перед ним, растерянная и беспомощная, и он поймал себя на том, что почти наслаждается этим. Теперь она наконец-то знает, что значит протягивать руку и не встречать ответа. Он не сказал ничего. Лишь с равнодушным видом вышел за дверь, оставляя её внутри — одну, с невысказанными словами.

***

После занятий Виктор наконец смог сбежать в привычную тишину библиотеки — ту, что успокаивала и одновременно настораживала, как знакомая комната, в которой вдруг что-то изменилось, но ты не можешь понять, что именно. Виктор прошёл к своему столу у окна — тому самому, за которым провёл столько часов, изучая статьи, выписывая формулы, строя планы. Он опустился на стул, поставил трость рядом, и его взгляд сам собой упал на пустой стул напротив. Там сидел Джейс, когда они готовились к конференции. Сидела Вай, которую он готовил к контрольным по химии. Сколько же всего уже случилось… Он отвёл взгляд, открыл чёрный журнал на чистой странице и взял ручку. Сначала он просто смотрел на белый лист, собираясь с мыслями. Потом начал рисовать — старую формулу, ту, которая работала, но давала побочные эффекты. Он вывел углеродный скелет, отметил функциональные группы, проверил связи. Рука двигалась почти автоматически, привычно, но сознание цеплялось за каждую деталь, пытаясь найти слабое место. Он перерисовал её дважды, проверяя каждый атом, каждую связь, каждую возможную точку взаимодействия с рецепторами. Всё выглядело правильно, если смотреть с точки зрения химии. Но он знал — галлюцинации не были ошибкой формулы. Они были следствием того, что он делал с собой, с каждым введённым миллилитром, с каждым днём, проведённым в этом бесконечном эксперименте. Он отложил ручку и потянулся к стопке книг, которые отложил накануне. Толстые тома по нейрофармакологии, психофармакологии, статьи о побочных эффектах. Он открыл первую, пробежал глазами по оглавлению, нашёл нужный раздел. «Психотические симптомы при длительном применении психоактивных веществ». Он стал читать, и слова складывались в абзацы, но внутри не было того понимания, которое всегда приходило раньше. Галлюцинации. Слуховые. Зрительные. Деперсонализация. Дереализация. Список был длинным, и каждый пункт мог быть его историей. Но в том-то и была проблема — он не знал, что именно вызвало его состояние. АФ-5? Кумулятивный эффект предыдущих версий? Накопление метаболитов? Повреждение нейронных связей, которое уже необратимо? Слишком много вариантов. Слишком много переменных. Он мог перебирать их до бесконечности и так и не найти ответ. Он закрыл книгу и просто сидел, глядя на свои наброски. Внутри всё будто обрушилось, в очередной раз — хоть он уже вчера понял, что не найдёт ответа. Всё усложнилось настолько, что он уже физически не мог справиться. Виктор отложил книгу, посмотрел на свои руки. Они лежали на столе неподвижно, но он чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинается та самая дрожь — предвестник жара, который накатывал перед каждой галлюцинацией. — Нет, — прошептал он себе под нос. — Только не сейчас. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Повторил. Дрожь не уходила, но жар отступил, оставив после себя только липкую, неприятную испарину на лбу. — Привет. Виктор вздрогнул. Он не слышал шагов. Джейс стоял в проходе между стеллажами, сжимая в руках какую-то книгу, и смотрел на него с привычной, чуть виноватой улыбкой. — Прости, не хотел напугать. Я просто увидел, что ты здесь, и подумал… ну, может, у тебя есть пара минут? Виктор не ответил. Он смотрел на Джейса, и внутри него боролись два чувства — желание сбежать и желание остаться, услышать его голос, почувствовать, что всё ещё есть что-то живое в этом мире. — Я не помешаю? — спросил Джейс, и его улыбка стала чуть менее уверенной. Виктор покачал головой. Нет. Только не сейчас. — Я… я как раз уходил, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, на удивление ровно. Он встал, взял трость, уже собираясь уйти, но Джейс сделал шаг вперёд, и Виктор почувствовал, как внутри всё сжимается. — Подожди. Мне правда нужно с тобой поговорить. — В голосе Джейса не было его обычной лёгкости — только тактичная, но безотказная настойчивость. — Просто… дай мне пять минут. Я не буду тебя никуда тащить. Честно. Виктор посмотрел на него. Он видел в его глазах беспокойство, ту же тревогу, что была в глазах Скай вчера, и это было почти невыносимо. Но он не мог убежать. Не в этот раз. Он медленно опустился обратно на стул. — Хорошо, — сказал он тихо. — Пять минут. Джейс сел напротив, положил книгу на стол. Виктор заметил, что это был тот самый старый журнал по органической химии, который они вместе листали несколько месяцев назад, готовясь к конференции. Джейс перелистнул несколько страниц, нашёл нужную, но не стал читать — просто держал палец на строчке, как будто искал опору. — Я хотел спросить… — начал он и запнулся. — Нет, сначала я хотел сказать, что… ну, я понимаю, что вчера всё было странно. Ты ушёл так резко, и я не знал, что думать. Думал, может, я тебя обидел чем-то? Виктор покачал головой, не поднимая глаз. — Нет. Всё нормально. — Не нормально, — тихо сказал Джейс. — Я вижу, что не нормально. Ты уже несколько недель выглядишь так, будто… ну, будто не спишь. Или не ешь. Или и то, и другое. — Спасибо за заботу, — сказал Виктор, и голос его прозвучал сухо, почти резко. — Я в порядке. Он не хотел говорить. Не хотел объяснять. Но Джейс не отводил взгляда, и это молчаливое упорство было тяжелее любых вопросов. — Так вот, вопрос… Я всё думал о конференции, — продолжил диалог Джейс. — О том, как ты выбрал тему. Помнишь? Нейрохимические корреляты эмоций. Очень глубокая тема, очень сложная для школьного уровня. Я тогда не придал значения, думал — ну, интересно человеку, и ладно. Но сейчас я думаю — зачем? Зачем тебе понадобилось изучать эмоции? Не просто химию, не просто реакции, а именно их? Почему ты выбрал эту тему, Вик? Вопрос тяжёлой пеленой повис в воздухе. Виктор смотрел на Джейса, и перед глазами мелькали обрывки — лаборатория, чёрный журнал, пробирки, бесконечные ночи, когда он пытался вывести формулу, которая избавит его от этой боли. А до всего этого — его страдания о безответной любви, поцелуй Скай у дверей гимназии, слёзы в галерее. — Я не знаю, — отчасти соврал Виктор. — Наверное, просто… хотел понять. — Понять что? — тихо спросил Джейс. Виктор молчал. Он чувствовал, как жар вновь начинает подниматься изнутри — медленно, настойчиво, как вода, заливающая трюм. Он опустил глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и машинально закатал рукава. Ткань была влажной и липкой. Он потянул её выше, почти до локтя, и прохладный воздух библиотеки коснулся кожи, принося на мгновение облегчение. — Почему мы чувствуем, — сказал он, и голос его звучал почти бесстрастно, как будто он читал лекцию. — Просто понять. Потому что интересно. Он поднялся, чувствуя, как нога привычно напрягается под весом тела, и заставил себя не думать о том, насколько он фальшив. Трость глухо стукнула о пол. Он направился к стеллажам, делая вид, что его цель — книги, а не побег от взгляда Джейса. — Вообще, для меня всегда было любопытно разбирать, как что-то работает, — продолжил он, лихорадочно перебирая в голове темы, которые могли бы звучать естественно. — Вот, например... Он остановился у секции с анатомией и поднял голову. На верхней полке, чуть выше уровня глаз, стоял тот самый анатомический атлас, с которого он начал свой спуск в аффектицидный ад. Он помнил его до мельчайших деталей: разворот с корой головного мозга, цветные схемы лимбической системы, стрелки, указывающие путь дофамина от чёрной субстанции к прилежащему ядру. Он когда-то сидел здесь, водил пальцем по этим стрелкам, пытаясь понять, где именно в этом лабиринте нейронов прячется та самая боль, которую он не мог назвать. Виктор потянулся к книге. Он не хотел её брать — он просто хотел, чтобы его руки были заняты, чтобы Джейс не видел, как они дрожат. Он встал на цыпочки, вытянув руку, и пальцы уже почти коснулись корешка, когда он почувствовал, как ткань рукава скользнула вниз. Движение было незначительным — всего на пару сантиметров. Но этого оказалось достаточно. Воздух библиотеки лизнул болезненное место, искусанное уколами, и он тотчас резко одёрнул руку, словно обжёгшись, опустил её, прижимая к боку. Но в этом жесте — поспешном, слишком заметном — была сама суть паники. — Вик, — голос Джейса прозвучал уже совсем рядом. Виктор не слышал, как он поднялся. Не слышал шагов. Только своё имя — тихое, почти шёпотом. Джейс оказался рядом в одно мгновение. Его пальцы сомкнулись на запястье Виктора — не грубо, но твёрдо, с той уверенностью, которая не оставляла пространства для сопротивления. Они показались холодными — должно быть, из-за жара, вызванного препаратом. Джейс обхватил крепко, но аккуратно, как будто боялся повредить что-то — и в то же время не давал отстраниться. — Стой, — сказал Джейс тихо. Он медленно, почти невесомо, поднял рукав, открывая россыпь тёмных точек на бледной коже. Виктор окоченел. Он смотрел на их соединённые руки, на то, как пальцы Джейса лежат поверх его собственного запястья, и не мог дышать. Он чувствовал, как под ними бьётся пульс — слишком быстро, слишком громко, — и знал, что Джейс тоже это чувствует. Взгляд Джейса в это время был прикован к россыпи точек на внутренней стороне предплечья — тёмных, неровных, некоторых уже с лёгкой желтизной по краям, как будто они начинали заживать, но новые появлялись поверх старых. — Что это? — спросил он наконец, и голос его был низким, почти беззвучным. — Это не обезболивающее. Это совсем не похоже на обезболивающее. Он поднял глаза, и Виктор увидел в них то, чего боялся больше всего. Шок. Чистый, неподдельный шок, который медленно превращался в понимание. — Объясни, — сказал Джейс, и в голосе его появилась сталь. — Пожалуйста. Просто объясни мне. Виктор нервно сглотнул. Внутри него боролись два инстинкта — бежать и сказать правду. Он не знал, какой из них сильнее. Мысли метались в голове, как загнанный зверь в клетке, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть одну щель, через которую можно было бы проскользнуть. Словесную. Логическую. Правдоподобную. Что-то, что заставит Джейса отпустить его руку, отступить, поверить. — Просто... — начал он, но воздуха будто не хватало. Он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в ровную, убедительную линию. — Джейс, я врал тебе. Это не просто обезболивающее. Он замолчал, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, как они застревают в горле, как будто тело пыталось их удержать. Но он заставил себя продолжать. — У меня серьёзное заболевание. Аутоиммунное. — Слова звучали неестественно, слишком гладко, как заученный текст, который он репетировал в голове сотни раз, но никогда не произносил вслух. — Это тяжёлая терапия. Да, она выглядит так... выглядит страшно. Но профессор уже знает. Я рассказал ему, когда всё началось. Он в курсе. Он поднял взгляд и встретился глазами с Джейсом, пытаясь вложить в них всю возможную искренность. — Не надо меня никуда вести, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я справляюсь. Просто... дай мне время. Джейс смотрел на него несколько долгих секунд. И за эти мгновения Виктор понял — он уже не верит. Что просто так вывернуться не получится. — Если он знает, — медленно произнёс Джейс, — чего ты тогда боишься? Почему не хочешь идти? Пойдем, ведь тебе скрывать нечего. И эти несколько простых фраз будто разом разрушили всю его оборону. Они разбили всю его ложь вдребезги, оставив лишь голые, незащищённые осколки правды, которую Виктор так долго и так тщательно хоронил. Джейс не стал ждать ответа. Он осторожно, но настойчиво потянул его за руку к выходу из библиотеки, и Виктор почувствовал себя так, словно его ведут на казнь. Каждый шаг давался через усилие, нога подкашивалась, но он шёл — потому что физически сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Он смотрел на спину Джейса, на его плечи, на то, как уверенно он двигается вперёд, и понимал — ему не вырваться. Джейс банально крепче, он просто удержит его. И тут в голову прошла абсолютно безумная мысль. Виктор остановился. Рывок был резким, неожиданным — Джейс даже не сразу понял, что тот больше не идёт за ним. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло недоумение, смешанное с тревогой. — Ты хочешь знать правду? — спросил Виктор, и голос его был низким, почти безжизненным, как будто он говорил не с живым человеком, а с пустотой. — Это не обезболивающее. Не лекарство. Это совсем не то, что ты думаешь. Джейс замер. Его пальцы на запястье Виктора чуть ослабли, но он не отпустил. — Тогда... — произнёс он медленно, и в голосе его послышалась неуверенность, — что это? Виктор посмотрел на него. Казалось, он ступал туда, откуда нет выхода — но, как ни парадоксально, он понимал, что это единственный вариант, который у него остался. И он переступил черту, рывком, не думая. — Это аффектицид, — произнес он. — Новое вещество, которое я сам синтезировал. Потому что хотел убить чувства. Чувства к тебе. Джейс побледнел. Виктор видел, как кровь отливает от его лица, как его глаза расширяются, как пальцы на запястье сжимаются с новой, почти болезненной силой. — Что?.. — выдохнул Джейс. Его голос был слабым, едва слышным, как будто он боялся, что любое громкое слово разрушит эту реальность окончательно. — Вик, ты... Ты серьёзно? Он смотрел на Виктора с такой надеждой, такой отчаянной, детской надеждой, что Виктору захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. — Это шутка ведь, да? — спросил Джейс будто бы не своим голосом. — Скажи, что это шутка. — Нет, — ответил Виктор почти спокойно. — Я серьёзно, Джейс. Я был влюблён в тебя. Почти с самого начала. Но я знал, что бесполезно об этом говорить. Слова начали литься лавиной. Сначала медленно, потом быстрее, словно прорвав плотину, которую он строил месяцами. Он не мог остановиться, не мог заставить себя замолчать, даже когда видел, как лицо Джейса становится всё бледнее. — Я видел Мэл. Видел вас вдвоём. Видел, как ты смотришь на неё, как улыбаешься ей. Я смотрел на это каждый день и понимал, что никогда не смогу быть на её месте. — Его голос сорвался, но он заставил себя продолжать. — Кому нужны нелепые чувства калеки, Джейс? Кто захочет смотреть на это? На меня? Я ведь понимал, что у меня нет шансов. У Мэл есть все — популярность, красота, деньги. А что могу предложить я? Сидеть в лаборатории. Решать чертовы задачки. Он замолчал. Тишина повисла между ними, тяжёлая и плотная, как стена. Джейс стоял неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами, и в его взгляде было что-то, чего Виктор не мог прочитать — шок, боль, понимание, страх. Какая-то адская смесь, в которой уже не было отличить одну эмоцию от другой. — Вик... — начал Джейс, и его голос был хриплым, почти беззвучным, — я не знал. Я правда не знал. Я бы не стал... Если бы я знал, я бы не... — Что бы ты сделал, Джейс? — спросил Виктор, уже тверже, — Что бы ты сделал? Ты бы просто отвернулся. Сделал бы вид, что этого нет. Я же понимаю. Это был бы просто неловкий факт, который повис бы между нами мёртвым грузом. Он говорил быстро, почти задыхаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, который вот-вот лопнет. — И знаешь, всем бы было лучше, если бы не эти чувства. Мне. Тебе. Скай. — Он сделал короткий, судорожный вдох. — Поэтому я нашёл лучшее решение. Я не хотел причинять боль никому. Ни тебе. Ни ей. Я просто хотел... чтобы это исчезло. Просто устранить это химически. И у меня почти получилось. Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Тишина между ними стала невыносимой. Пальцы Джейса стали разжиматься. Медленно, почти невесомо, как будто он сам не до конца понимал, что делает. И Виктор не стал ждать. Воспользовавшись ситуацией, он резко, рывком схватил свою сумку со стула и развернулся к выходу. Нога подкосилась, но он не остановился, заставляя её двигаться, чувствуя, как старый шрам начинает ныть в такт бешеному сердцебиению. — Виктор! — крикнул Джейс ему вслед, и в его голосе было что-то отчаянное, почти паническое. — Стой! Подожди! Но Виктор уже не слышал. Мысли метнулись, как искры, выхватывая единственное место, где он мог укрыться, где его точно не найдут сразу. Лаборатория. Только Кейтлин знала, что он может туда входить. А сейчас её в гимназии уже не было — она сразу ушла после последнего урока. Он направился туда, насколько позволяла больная нога, почти не чувствуя боли, почти не видя дороги. Шум собственного дыхания заглушал все остальные звуки. Вся реальность размылась в одно сплошное месиво, пока наконец перед ним не возникла знакомая дверь. Пальцы дрожали, когда он вытаскивал из кармана свой дубликат. Ключ вошёл в замочную скважину не с первого раза — рука не слушалась, скользила по металлу, но Виктор заставил себя остановиться, выдохнуть, вставить его правильно. Поворот. Щелчок. Замок поддался. Он толкнул дверь и скользнул внутрь, почти падая, почти теряя равновесие. Дверь захлопнулась за его спиной ударом гильотины.