пышечка

      Солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в темных шторах, кажется Чану невыносимо ярким и тяжелым. Он нарушает вакуум из маски для сна в виде мордочки панды, давно съехавшей куда-то в сторону, и двух тёплых одеял, накрывающих голову. Сегодня кажется необычайно холодно. Чан стонет, зарываясь лицом в подушку, которая пахнет… ничем. Обычно его комната пропитана легким, уютным ароматом ванили и старой бумаги – смесь его любимого чая и бесконечных нотных тетрадей. Сегодня его нос, заложенный и горячий, не улавливает ничего, кроме странной пустоты.              Он пытается открыть глаза, но веки слиплись. Всё тело ломит, каждая мышца ноет с непривычной слабостью. В горле першение и сухость, голова гудит, как перегруженный компьютер. « Школа… » – мысль проносится туманно. Танцевальный клуб после уроков, репетиция новой песни… Но эти планы кажутся сейчас такими же далекими и нереальными, как полет на Луну. Единственное реальное ощущение – тяжесть, приковывающая его к кровати, и неприятный жар, пульсирующий под кожей.              Его комната – отражение его творческой, немного хаотичной души. Стены заклеены плакатами любимых групп и вдохновляющими цитатами, которые он вырвал из любимых книг или каких-то сайтов. Стол стопками нот, пустыми чашками от латте и пачкой печенья, где-то под ними лежит старенький ноутбук и бумага для скрапбукинга. На полу островками разбросаны футболки, толстовки и мягкие игрушки – подарки от друзей или купленные «потому что милые». На деле, Чан чистоплотный, что иногда пугает, но как только закончил домашнее задание для музыкальной школы, его неожиданно вырубило, а беспорядок остался.              Скрипит дверь. Легкие шаги приближаются к кровати, Чан зажмуривается сильнее, притворяясь спящим, но это оказывается бесполезно.              — Чан-а? Малыш? – голос папы звучит тихо, с лёгким придохом. Он садится на край кровати, омега чувствует, как под весом прогибается матрас, мягкий, такой удобный и пушистый, теперь кажущийся невероятно жёстким.              Чан с трудом открывает глаза. Медовая кожа папы сегодня выглядит особенно теплой на фоне его темных, густых кудрей, собранных в небрежный хвостик на затылке. Его добрые карие глаза, обычно сияющие смехом или заботой, сейчас полны беспокойства. От него исходит знакомый, успокаивающий аромат – майский мед, чистый, теплый, солнечный и бесконечно нежный. Этот запах всегда ассоциировался у Чана с детством, с безопасностью, с горячим какао после прогулки под дождем.              — Пап… – хрипит Чан, его голос звучит чужим и слабым.              — Ох, Чанни, – господин Ким мягко, но настойчиво кладет прохладную ладонь ему на лоб. – Горишь как печка, – его пальцы нежно отодвигают слипшиеся от пота кудри со лба сына. – Никакой школы сегодня, ты остаешься дома.              — Но… – пытается запротестовать Чан, но тут же срывается на хриплый кашель, который сотрясает всё его тело. Его гортань стягивает неприятное ощущение жжения, по открытым участкам кожи гуляет несуществующий сквозняк.              — Никаких «но», – папа говорит мягко, но так твёрдо, что спорить становится бесполезно. Его медовый аромат словно обволакивает Чана теплым защитным облаком, мягким и пушистым. – Сейчас принесу градусник и воды, а потом будешь пить мой волшебный имбирный чай с лимоном и медом. Просто отдыхай, малыш. Папа здесь. Всё будет хорошо.              Чан смотрит ему вслед, чувствуя, как слезы от беспомощности и облегчения подступают к глазам. Он снова зарывается в подушку, уже не пытаясь бороться. Тяжесть тела и жар все еще здесь, но под ними, как мягкое одеяло, стелется уверенность: папа рядом. Папа все уладит. Мир за стенами его комнаты с его школой, уроками, танцами и тревожными мыслями о будущем может подождать. Сейчас есть только эта кровать, эта слабость и бесконечная забота.              Тяжелые, налитые свинцом веки Чана снова смыкаются, но не в сон, а в какое-то липкое, полусознательное состояние. Жар пульсирует под кожей, каждый вдох через заложенный нос дается с усилием, как будто он дышит через плотную вату, пропитанную горячим сиропом. Горло саднит. Он слышит, как господин Ким мягко передвигается по комнате: шорох занавески, когда папа приоткрывает окно на микро-проветривание, лязг градусника, вынимаемого из футляра, тихий плеск воды в стакане.              — Вот, малыш, – голос папы снова рядом, такой же нежный и успокаивающий, как и его медовый аромат. – Дай-ка папе руку, – он берет вялую кисть Чана и аккуратно вкладывает под мышку электронный градусник. Его пальцы прохладные и удивительно мягкие. – Держи пока. И немного воды, ма-а-а-аленькими глотками.              Чан послушно приоткрывает рот, чувствуя, как прохладная жидкость смывает часть сухости и жжения и кажется невероятно вкусной, будто он не пил сутками. Он делает еще один маленький глоток, потом ещё, пока старший омега не убирает стакан.              — Не торопись, Чанни. Вот так. Молодец.              Тихий писк градусника разрезает тишину. Мужчина вынимает его, и его губы плотно сжимаются на мгновение.              — Почти тридцать девять, – произносит он тихо, но Чан слышит легкий оттенок тревоги в его обычно спокойном голосе. – Ох, малыш, ты и правда заболел, тебе нужен полный покой. Я сейчас поставлю чайник и приготовлю лекарства, попробуй немного поспать, хорошо?              Чан слабо кивает. Мысли о пропущенных уроках, о репетиции танцевального клуба (они как раз разучивали новую сложную связку!), о недописанном бите для новой мелодии – всё это отступает перед простой, всепоглощающей реальностью: ему плохо. Очень плохо. И единственное, что ему сейчас нужно – это хороший отдых и полноценный сон вместо несчастных четырех часов.              Он прикрывает глаза, слушая, как папа выходит из комнаты. Его шаги затихают в коридоре, но медовый шлейф остается, витая в воздухе, смешиваясь с запахом лекарств и пыли. Чан ворочается, пытаясь найти удобное положение. Подушка кажется то слишком горячей, то слишком твердой. Он стонет.              Через несколько минут господин Ким возвращается, неся на маленьком подносе большую кружку, от которой поднимается густой, ароматный пар. Запах имбиря, острого и согревающего, лимона, свежего и кислого, и, конечно же, густого, золотистого меда мгновенно наполняет комнату.              — Вот, солнышко, – папа садится рядом, ставит поднос на тумбочку. Он осторожно приподнимает Чана, подкладывая ему под спину еще одну подушку. – Осторожно, горячо. Пей медленно, это поможет.              Он подносит кружку к губам Чана. Первый глоток обжигает, но затем тепло растекается по телу, пробиваясь сквозь озноб. Имбирь щиплет язык, лимон освежает, а мед обволакивает больное горло сладким, успокаивающим покрывалом. Чан делает ещё один глоток, потом ещё.              — Хорошо? – спрашивает Ким, наблюдая за каждым глотком сына.              — М-м-м… да, пап… – омега хрипит, его голос звучит гораздо лучше, чем до этого – он больше не грубый и хриплый. Он прислоняется к подушкам, позволяя вытереть мокрый лоб салфеткой. Кружка с чаем остаётся у него в руках, согревая ладони.              — Отлично, – папа улыбается, и его глаза превращаются в маленькие полумесяцы. Влажной тряпицей он нежно протирает лоб, шею, виски. Прохлада приносит мгновенное, пусть и кратковременное, облегчение. – Просто отдыхай, сегодня я никуда не уйду, можешь спать. Главное – не напрягайся.              Чан кивает, его веки снова тяжелеют. Он делает ещё один глоток чая, тепло изнутри борется с жаром снаружи. Он закрывает глаза, позволяя волнам слабости унести его в забытье. Болеет Чан не часто, с детства укрепляет организм и иммунитет витаминами, плаваньем, закаливанием, и неясно, что сразило его на этот раз. Может быть, причина в том, что вчера он шёл с репетиции под дождём, а потом не прикрыл окно?              Сквозь сон юноша слышит, как папа говорит с кем-то по телефону, очевидно рассказывая о его плохом самочувствии.              Тишину комнаты, нарушаемую лишь хрипловатым дыханием Чана и тиканьем часов, внезапно нарушает едва слышный звук – мягкое царапанье в дверь, а потом легкий толчок. Дверь, притворенная не до конца, бесшумно приоткрывается ещё на пару сантиметров. В щели появляется маленькая белая мордочка с огромными, круглыми, как янтарь, глазами. Это Эри, их шотландская вислоухая кошка.              Эри осторожно проскальзывает в комнату. Её густая, плюшевая белая шерсть контрастирует с полумраком, сложенные вперёд ушки настороженно шевелятся, улавливая каждый звук. Обычно Эри – существо независимое, но когда Чан болеет, она превращается в воплощение беспокойной тревоги, чувствует его дискомфорт всем своим маленьким существом.              Мягко ступая пушистыми лапками по полу, Эри подходит к кровати. Её янтарные глаза смотрят на Чана с немым вопросом. Она тихонько мяукает, привлекая к себе внимание, и подушечкой дотрагивается до высунутой из-под одеяла ладони.              — Ах, доктор Эри прибыл на осмотр, – тихо шутит господин Ким, наблюдая за кошкой. – Иди сюда, красавица. Твой мальчик неважно себя чувствует.              Эри не нужно приглашать дважды. Она ловко, с типичной кошачьей грацией, запрыгивает на кровать, минуя разбросанные вещи. Она осторожно обходит ноги Чана, подходит к его боку и начинает внимательно его обнюхивать. Её холодный мокрый носик осторожно тыкается в его горячую щеку, потом в руку. Она тихонько мурлычет, издаёт низкое, успокаивающее урчание, которое вибрирует сквозь одеяло.              Чан, погруженный в лихорадочную дремоту, ощущает легкое движение рядом. Он приоткрывает глаза и видит знакомый белый комочек. Слабый намек на улыбку трогает его губы.              — Привет, малышка… – хрипит он, с трудом высвобождая руку из-под одеяла, чтобы коснуться её головы.              Эри тут же упирается лбом в его ладонь, мурлыканье усиливается, становясь громче и настойчивее. Она начинает месить одеяло лапками рядом с его бедром, выпуская и втягивая коготки с осторожностью, чтобы не задеть. Она устраивается рядом, плотно прижимаясь теплым боком к его руке, и кладет голову ему на предплечье. Её урчание теперь звучит непрерывно, низким, успокаивающим фоном, заполняя тишину комнаты.              Господин Ким смотрит на эту сцену с нежностью. Эри всегда знает, когда Чану плохо. Она – его живой снежный комочек, его пушистый антидепрессант, его молчаливый страж ещё с тех пор, как он принёс крошечного котёнка домой много лет назад.              — Видишь, даже Эри говорит, что нужно отдыхать, – шепчет старший омега, поправляя одеяло, и аккуратно укрывает краешком белоснежную кошку. Эри лишь прикрывает глаза, её урчание не прерывается ни на секунду.              Чан чувствует тепло, исходящее от неё. Её мурлыканье проникает сквозь туман, его пальцы слабо шевелятся в мягкой шерсти. Он снова закрывает глаза. Теперь его окружают два источника тепла и покоя: с одной стороны – папа, с его медовым ароматом и тихими, уверенными движениями, с его волшебным чаем и прохладными салфетками. С другой стороны – Эри, его белоснежный ангел-хранитель, с ее громким мурлыканьем и безоговорочной преданностью, согревающая его руку своим телом.              

***

             На больничном Чан сидит чуть больше недели.              Солнечный свет веселыми зайчиками прыгает по стенам комнаты. Воздух снова наполнен знакомым, уютным ароматом ванили и старой бумаги, смешанным с легким запахом свежевыглаженной формы. Чан стоит перед зеркалом в ванной, пытаясь приручить непослушные темные волосы. Лицо всё ещё немного серое после болезни, но глаза – живые, блестящие, полные возвратившейся энергии.              Он натягивает школьную рубашку. Белая ткань мягко облегает его фигуру. Чан… не худой. Точнее, был им когда-то, в средней школе, пока его тело не начало меняться, обретая плавные формы зрелого омеги. Небольшой, чуть заметный животик образует милую выпуклость под рубашкой, когда он тянется за ремнем. Широкие, округлые бедра с лёгкостью вмещаются в темно-синие школьные брюки стандартного покроя. Он поправляет пояс, и брюки садятся чуть выше талии, подчеркивая плавный изгиб к бедрам, подчёркивая его фигуру типа « песочные часы ». Он ловит своё отражение и улыбается – улыбка широкая, теплая, невероятно очаровательная, освещающая всё лицо и открывающая две яркие глубокие ямочки.              — Чан-а! Завтрак готов! – доносится из кухни голос папы, наполненный облегчением и привычной заботой.              Чан последний раз взбивает непослушную прядь волос и выбегает на кухню. Стол уже накрыт: рис, суп, несколько видов кимчи и его любимые хоттоки – сладкие корейские оладьи с коричневым сахаром и орехами, которые отец испек специально для него.              Папа ставит перед ним стакан свежевыжатого сока, его карие глаза рассматривают сына и находят в нём знакомые черты. На столе стоит небольшая фотография с изображением юноши, одного возраста с Чаном, на котором красивая выпускная форма и аттестат в руках – это старший брат Чана, Чанбин, который приезжает домой на каждые каникулы. Если он – больше похож на отца, лишь здоровые вьющиеся кудри достались от папы, то Чан наоборот – ему от альфы досталась только огромная яркая улыбка, звонкий смех и бледность.              — Ты должен набраться сил, малыш, ешь хорошо и не торопись, – господин Ким нежно касается лба Чана тыльной стороной ладони. – Температура в норме, слава богу. Но все равно береги себя сегодня, хорошо? Никаких сверхурочных репетиций!              — Обещаю, пап! – Чан уже уплетает хотток, сладкая начинка тает во рту.              В этот момент в прихожей раздается звук шагов и уверенные, чуть тяжелые шаги. В кухню входит мистер Бан, полная противоположность своего супруга. Его волосы – иссиня-черные и длинные, безупречно уложены назад. Бледная кожа – та самая, что досталась Чану, – выглядит почти фарфоровой на фоне строгого черного костюма. Он высокий, поджарый, излучает спокойную, сдержанную силу. Его альфа-аромат – бергамот – свежий, цитрусовый, с легкой горчинкой и элегантной холодностью, как дорогой одеколон. Он – годами служащий правосудию прокурор города Сеул.              — Доброе утро, – его голос низкий, бархатистый, но без излишней мягкости. Он смотрит на Чана, и в его обычно строгих глазах появляется теплое пятно. – Выглядишь живее, чем вчера. Выздоровел?              — Аппа! – Чан сияет, демонстрируя ту самую очаровательную улыбку, которую он унаследовал именно от него. У отца она бывает редко, но когда появляется – освещает все вокруг. – Да! Садись к нам.              Альфа подходит к столу, скупо берёт самую маленькую тарелку риса и принимается понемногу добавлять различные приправы и добавки. Иногда Чан удивляется, как они вообще уживаются почти двадцать лет, такие абсолютно разные. Даже спят в разных комнатах! Потому что один засиживается допоздна, а второй засыпает ровно в девять, даже не смотря на часы. Но когда они обмениваются взглядами, полными любви и заботы друг к другу, все сомнения мгновенно исчезают – они любят друг друга даже спустя столько лет брака, а любовь сглаживает все их различия, превращая в достоинства.              — Убедись, что все учебники взял, – говорит отец. Он немногословный, но заботливый мужчина, который выражает эту заботу в таких подмечаниях. – И телефон заряжен. На всякий случай.              Чан быстро доедает, вскакивает, берёт свой переполненный рюкзак (ноутбук, тетради, наушники, пачка печенья на перекус) и бежит в прихожую обуваться. Эри, его белоснежный ангел, следует за ним, мурлычет и трётся о его ноги. Она наблюдает за тем, как он борется со шнурками кроссовок, как накидывает на плечи лёгкую куртку, и жалобно мяукает, двигая ушком. Омега гладит её мягкую пушистую шёрстку, уделяя внимание полному пузику, и, чмокнув её на прощание, решается наконец выйти.              Отец уже ждёт на улице, держа ключи от машины.              — Ну, – Бан открывает дверцу автомобиля, перехватывает портфель сына и помогает ему устроиться на заднем сидении. Он всегда так делает, будь то супруг, Чанбин или кто-то другой. – Никаких прогулок под дождём в лёгкой одежде и задержек, если что – сразу звони. Папе или мне. Понял?              — Понял! – Чан обнимает папу, который суёт ему в руку маленький контейнер с нарезанными фруктами и ещё одним хоттоком «на потом». Кажется, он не переживёт, если его дети останутся голодными.              Отец садится за руль, выезжает из двора и выруливает на проезжую часть. Понаблюдав за его сосредоточенным взором несколько секунд, Чан переводит взгляд на дорогу, по которой идут вялые подростки и младшеклассники, а потом достаёт из кармана телефон, который уже разрывается от сообщений одноклассников: Минджу нужно найти форму, потому что она забыла про сегодняшний урок физкультуры, Чэвон надо договориться с учителем и исправить оценки за тест по математике, у Сону кончился клей для поделок, Сонмин просит дать ему конспекты за последние несколько дней… Среди чатов находятся несколько преподавателей и старост других классов, спрашивающих о его самочувствии.              Середина марта будет многообещающей.              

***

             Утром в школе Сонгюн нет места, где была бы полноценная тишина, даже в огромной библиотеке слышны редкие перешептывания. Феликс с учебником по бизнес-основам в руках пробирается к своему шкафчику. Он с сомнением смотрит на стопку книг в своей сумке, взглядом перебирает названия предметов и вглядывается в своё расписание, выданное специалистом. До обеденного перерыва он сидит со своим устоявшимся классом на уроках корейского и английского, математики и истории, потом начинает бегать по разным маленьким группам, чтобы сорок минут слушать лекции по экономике, высшей математике, бизнесу, менеджменту и прочему. Одноклассников он запомнил полностью к концу первой недели, а вот ребят, которые ходят с ним на углубленку, не очень. Из знакомых там только Сынмин, которого родители заставили выбрать те же предметы, и Чонин, с которым он пересекается на физкультуре и математике.              В шкафчике Феликс находит несколько валентинок. Точнее, простых любовных писем: розовых, разрисованных сердечками или измазанных помадой. От бумаги исходит лёгкий аромат омежьего парфюма.              — Ёнбок-а! – Чонин хлопает его по плечу, широко улыбаясь, и Ли рефлекторно захлопывает шкаф. – Слышал новость? Староста нашего класса вернулся.              — Кто? – Феликс поворачивает ключ в замке шкафчика, на мгновение сбитый с толку.              — Бан Чан! – вступает Сынмин, поправляя очки. – Староста класса. Парень, который организует все мероприятия, от концертов до сбора макулатуры. Болел всю прошлую неделю. Говорят, свалился с температурой под сорок.              — Старосту выбирают в первый день учёбы, мы выбрали Чана на эту должность когда тебя ещё не было, – отвечает на его немой вопрос Чонин, плечом прислоняясь к холодной поверхности. – В средней школе он тоже был старостой, никто кроме него на эту роль не рвётся.              — А, – Феликс кивает, вспоминая, что старосту действительно не видел с самого своего прихода. – Ну и хорошо, что поправился. Наверное, завал работы накопился.              — О, поверь, он справится, – усмехается Ян. – Этот парень – ходячий моторчик и фанат чистоты. Увидишь – первым делом начнет вытирать пыль с подоконников.              Феликс улыбается, заранее высказывая старосте уважение. Думается ему, что лучше всего будет иметь хорошие отношения с этим альфой или омегой.              Они направляются в кабинет, где должна проходить история. За полторы недели обучения в Сонгюн Ли привык к тому, что порядок предметов здесь не изменяется, лишь в среду история смещается с последнего урока на первый. Усевшись за свои места, Феликс начинает готовиться к предстоящей лекции и невольно напрягает слух, когда вылавливает знакомое имя из тихого шепотка в углу. Там, в темноте класса, сидит небольшая компания из нескольких омег, и о чём-то бурно переговаривается, то и дело срываясь на возглас.              — Слышали, Чан вернулся? – начинает одна девушка, её глаза блестят нездоровым азартом. – Интересно, на этот раз его живот в дверь первым войдет или все же голова?              — Главное, чтобы не сел на чью-нибудь парту случайно, – фыркает парень. – Помнишь, как он сломал стул в кабинете химии? Ходили слухи, что это не стул виноват, а его… объемы.              Феликс хмурится. Разговор принимает неприятный, язвительный оборот.              — Он же староста, – осторожно вставляет Йерим, одна из тихонь. – И стул вы сами тогда сломали…              — Староста? Ха! Больше похоже, что он эту должность… отрабатывает. Особенно после уроков. В кабинете у мистера Кима, – её перебивает другая девушка, она многозначительно поднимает бровь. – Никто не видел, как он оттуда выходит позже всех? И оценки у него, между прочим, всегда самые высокие. Совпадение? Не думаю.              — И ест постоянно! – добавляет иная, злорадно. – На переменах только и видишь, как он что-то жуёт.              Чонин ощутимо напрягается. До этого скучающе жующий жвачку и ковыряющий носком ботинка пол, он лопает большой розовый пузырь и перестаёт качаться на стуле. Его фигура – высокая, поджарая, крепкая – замирает. Он выравнивается, скрещивает руки за головой и взгляд переводит в сторону умолкнувших одноклассников. Глаза его сужаются, лёгкая тень ресниц делает их похожим на два чёрных кинжала, темнеющих на желтоватой коже лица. Он собирается встать, открывает рот чтобы ответить, но Феликс нажимает на его плечо, останавливая.              — Что это за чушь? – его голос, обычно мягкий, звучит резко, заставляя хихикающих омег вздрогнуть. Все взгляды устремляются на него. Серые глаза Феликса, холодные, как сталь, скользят по каждому из сплетников. – Вы говорите о человеке, который не заслуживает таких слов. О старосте, который, судя по всему, выполняет свою работу. А вы… – он делает паузу, и в тишине коридора его слова звучат громко. – Вы тут поливаете его грязью. Разве не он помогал вам всю среднюю школу?              Повисает неуютная тишина. Некоторые из компании, вероятно, те самые, что подкладывали любовные письма с приглашением куда-то, опускают глаза и тупят взгляд в пол, другие, что просто липли к альфе в день его появления, смотрят куда-то в сторону.              — Но… но все так говорят! – пытается защититься одна омега, но без прежней уверенности.              — «Все» – это вы? – Феликс поднимает бровь. – Поздравляю, вы – источник сплетен. Обычно, такие не интересуются ничем, кроме как созданием очередных слухов и обсуждением чужих жизней, которые вас не касаются. Блестящее достижение, – он поворачивается к Чонину и Сынмину, игнорируя остолбеневших омег. – Где он обычно сидит? Этот… Бан Чан?              Сынмин, немного удивленный, показывает головой на одну из передних парт.              — За второй партой у окна. Но он, наверное, в учительской сейчас, отчеты сдает…              — Хорошо, – Феликс кивает, его взгляд твердый, решительный. Интерес, мимолетный и поверхностный, сменяется чем-то более глубоким – жгучим желанием защитить невинного человека, что жаром разливается по тёмным венам и разгорается внутри пылающим огнём. Он не знает этого Бан Чана. Он ничего не знает об этом человеке, но он уверен в одном: то, что он только что услышал – грязь. И он ненавидит грязь.              Если Бан Чан действительно в чем-то виноват и все эти слова оправданы, то говорить их следует в лицо, а не создавать целую колонию крыс, готовых сожрать его. Если же это выдумано и используется только для создания слухов, чтобы отыграться на человеке, то это – мерзость.              Подтверждая свою позицию, Феликс занимает место Сонмина, как раз рядом со второй партой, отдаляясь от компании как можно дальше, и чувствует на себе жгучий взгляд Чонина. Взгляд, полный нечитаемых эмоций.              

***

             Бан Чан появляется незадолго звонка на урок.              Первое, что бросается Феликсу в глаза – не живот или щёки, о которых так злобно трещали омеги. Это концентрация. Мягкий утренний свет падает на его лицо, высвечивая пухлые, сосредоточенно надутые губы малинового оттенка. Кажется, весь мир для него сужается до этих испещренных заметками и текстовыделителем листов. Его пальцы – изящные и узловатые – водят карандашом по бумаге, что-то помечая.              Феликс замирает на месте. Его древесно-смолистый феромон с горьковатыми и пряными нюансами, секунду назад колючий и оборонительный, вдруг… колеблется. Смягчается. Его альфа, прячущийся внутри где-то тихим зверем, всегда настороженный и разборчивый, издает тихий, но отчетливый щелчок – как замок, в который вставляют правильный ключ.              « Он… совсем не такой, » – проносится в голове Феликса, стирая все грязные образы, нарисованные сплетниками.              Чан поднимает голову, почувствовав, наверное, пристальный взгляд. Его глаза – большие, темные, теплые, как шоколад, – встречаются с серыми глазами Феликса. И в них нет ни капли надменности, ни тени той жадности, о которой болтали. Лишь легкая растерянность, искреннее любопытство и лёгкая усталость, придающая взгляду какую-то трогательную мягкость. Он улыбается – очаровательная, широкая улыбка, которая мгновенно освещает его круглое лицо. Его кудряшки, как у тёмной маленькой овечки, придающие чертам очарования, подпрыгивают, когда он видит Феликса рядом с собой.              — Привет? – тихо говорит Чан, его голос чуть хрипловат, но мелодичен. Он звонкий, певучий, высокий как звон серебристых колокольчиков. – Это ты – Феликс Ли? Я должен был ввести тебя в курс дела, но слёг в день, когда тебя перевели… Чонин ведь всё тебе рассказал?              И тут Феликса накрывает его ароматом.              Он пробивается сквозь запахи класса, учебников, духов других учеников – чистый, уютный, невероятно свой. Персик – сладкий, но не приторный, с еле уловимыми цветочными нюансами. Это «вкусный», соблазнительный аромат с приятными медовыми оттенками и лёгким зеленым обертоном. Он ассоциируется с ярким южным солнцем и пробуждает воспоминания о теплых летних днях, всё из-за кремово-карамельного звучания мягкого плода. Впервые Феликс чувствует чей-то феромон так сильно. Обычно он кажется ему лёгким шлейфом, намёком, но запах этого омеги Ли ощущает особенно чётко и остро. Это… аромат дома. Сложный, как хорошее вино. Насыщенный. Незабываемый.              Феликс чувствует, как воздух перехватывает у него в горле. Его сердце, обычно бьющееся ровно и сдержанно, вдруг колотится с бешеной силой, ударяя по ребрам. Кровь приливает к лицу, а кончики пальцев становятся ледяными. Его розмарин и тимьян, обычно создававшие барьер, вдруг рвутся вперед, смешиваясь с персиком Чана в странный, но невероятно гармоничный аккорд – свежая зелень и сладкая начинка, солнечные травы и лёгкий шлейф древесной коры.              « Боже… Он… ».              Феликс видит и его тело – мягкие линии, округлые бедра, аккуратно заполняющие пространство школьного стула, небольшой животик, выпирающий под слегка натянутой рубашкой, когда Чан тянется за ластиком. Но это не кажется недостатком, кажется… милым. Невероятно милым. Желаемым. Его альфа не просто настораживается – он ревет внутри, признавая в этой мягкой, сосредоточенной, пахнущей домом и музыкой фигуре то, что искал так долго и безуспешно. Его. Единственного.              — Э-это Феликс, да, – быстро вступает Сынмин, видя, что новичок остолбенел. – Ли Ёнбок. Новенький из Австралии. Слюни вытри, придурок…              Чан кивает, его улыбка становится ещё шире. Феликс встаёт, чтобы поклониться, и видит его целиком – невысокий и пухленький, ему до подбородка. Действительно, как маленький миленький ягнёнок!              — Добро пожаловать, Феликс! – зеркалит его неуклюжий жест, не замечая шипения Сынмина. – Я Бан Чан, староста. Если что-то понадобится – обращайся! Я всегда открыт к разговору.              Феликс пытается заставить свои голосовые связки работать. Он должен сказать что-то. Что угодно, хотя бы «Приятно познакомиться» или «Спасибо». Но слова застревают где-то между бешено бьющимся сердцем и головой, заполненной только одним: этим ароматом, этой улыбкой, этим теплом, исходящим от очаровательного и доброжелательного омеги.              — Я… – он кашляет, пытаясь совладать с неожиданным комом в горле и странной дрожью в руках. – Я… рад знакомству, – наконец выдавливает он, и его собственный голос кажется ему чужим, сдавленным. Он кланяется чуть глубже, чем того требует вежливость, пытаясь скрыть охвативший его жар лица. – Слышал… много хорошего о вашей работе старосты.              Это ложь. Он слышал только грязь. Но сейчас она кажется нелепой, абсурдной клеветой на это солнечное, немного неуклюжее, но невероятно притягательное существо. Его альфа внутри уже рычит на тех, кто осмелился осквернить это имя. Страшный? Он очарователен! Спит с преподавателем? Его глаза чисты, как горный источник! Заглядывает в рот? Он излучает такую искреннюю доброту, что Феликс сам готов отдать ему последний кусок!              Чан смущенно смеется, накручивая прядку на палец, и этот жест, такой естественный, такой свойственный Чану, заставляет сердце Феликса сделать еще один безумный кульбит.              — Ох, не знаю уж, что вы слышали, – говорит он, и в его голосе мелькает тень той самой уязвимости, что Ли заметил вначале. Но она лишь делает его ещё реальнее, ещё желаннее.              Феликс стоит, словно пригвожденный, не в силах отвести взгляд от улыбающегося омеги. Мир вокруг – шум класса, голос Чонина, что-то говорящего Сынмин, – растворяется. Остается только Бан Чан.              « Всё, – думает он с отчаянной ясностью, чувствуя, как его зверь ликует и требует немедленно приблизиться, защитить, завладеть. – Всё это время я искал тебя ».