пышечка

      Феликс благополучно пропускает первый урок мимо ушей.              Солнечный свет, падающий из окна, окутывает Чана мягким ореолом. Феликс разглядывает его пухлые щеки, которые так забавно напрягаются, когда Чан что-то усердно записывает. Его нос – длинный, ровный, – с милой округлой пуговкой в качестве кончика (Феликсу хочется ткнуть в него пальцем, издав восхищённое: « Буп! ») и мягко очерченный подбородок делают его профиль нежным и удивительно очаровательным, вылепленным из мягкой розоватой воздушной глины. Темные, чуть вьющиеся волосы небрежно откинуты со лба, открывая его. Когда Чан сосредоточенно морщится, между бровей появляется короткая вертикальная морщинка, и Феликс испытывает необъяснимое желание коснуться ее пальцем, чтобы разгладить. Такой внимательный к своей работе, он кажется застывшей статуей, и альфа не может понять – он слишком красив, или слишком мил?              Но больше всего Феликс завороженно наблюдает за его руками. Длинные, аккуратные пальцы с наверняка бархатными подушечками держат ручку с удивительной грацией. Его запястья тонкие и хрупкие, увешанные самодельными браслетами (ах! Они выглядят детскими, придают юности и ребячества, но так его натуре подходящие! Розовые и мятно-зелёные бусины, глиняный белоснежный котёнок, именная табличка с лаковым покрытием, какая-то памятная дата… Феликс рассматривает их с особым вниманием, будто может что-то узнать, если разглядит каждую трещинку), руки принадлежат омеге, который никогда не брался за тяжёлую работу. Они быстро и четко выводят ответы в тетради, иногда отрываются, чтобы поправить рукава, или провести по губам в задумчивости. Их, пухлые, малиновые и напоминающие сердечко формой, Чан смачивает периодически.              А его аромат… Спелый персик. Он слабее, чем утром, приглушенный запахом класса, но Феликс, затаив дыхание и сосредоточившись, может уловить его. Он втягивает воздух и слышит нечто сладкое, сочное и слегка цветочное.              Феликс не слышит ни слова из того, что говорит учительница. Он видит, как широкие плечи Чана поднимаются и опускаются в такт дыханию, как его спина плавно изгибается, когда он наклоняется к тетради. Он видит, как тот иногда фыркает и бормочет что-то, и это простое действие заставляет сердце Феликса бешено колотиться. Он очарован.              — Ли Ёнбок.              Голос учительницы, мисс Кан, звучит как удар хлыста – резко и оглушающе, каким-то образом она оказывается перед его лицом. Феликс вздрагивает и отрывает взгляд от затылка Чана. Весь класс смотрит на него. Чонин из-за своей парты пытается его незаметно пихнуть, тыкает ручкой в ровную спину, перелезши через свою парту.              — Чем вы занимаетесь вместо того, чтобы решать опрос по моему предмету? – спрашивает мисс Кан, скрестив руки на груди. – Вы, похоже, витаете где-то далеко в облаках. Может, поделитесь с нами своими мыслями?              В классе раздаются сдержанные смешки.              — Прошу прощения, мисс Кан, – искренне отвечает Феликс, виновато склонив голову. Оторвав взгляд ненадолго, он переводит его на бумажку. Всего три заполненных квадратика для ответа вместо двадцати. – Я… отвлёкся.              — В таком случае сдавайте ваш тест и можете любоваться другими учениками дальше.              Мисс Кан забирает проверочную работу, с неудовлетворением вздохнув, и продолжает урок. Её слова снова превращаются для Феликса в белый шум – он снова прилипает к Чану, теперь с ещё большей силой. Он разглядывает завиток волос на его затылке, похожий на забавный утиный хвостик, то, как мочки его ушей краснеют от наверное, смущения. Он следит за движением его руки, выводящей ровные и немного беглые строки.              Звонок с урока звучит для Феликса как освобождение и одновременно как приговор – ему приходится оторваться от созерцания занятого старосты. Он медленно начинает собирать вещи, заполненную тетрадь и канцелярию, всё ещё находясь под впечатлением. Чан заполняет небольшой толстенький блокнот, усеянный закладками и цветастыми пометками, и лишь через минуту откладывает его, не убирая в сумку.              — Бан Чан-сси, останьтесь на минутку, – раздаётся голос преподавательницы, когда большинство учеников уже оказывается в коридоре.              Феликс замедляет движения, делая вид, что копается в рюкзаке. Чонин и Сынмин уже выходят, бросая на прощание понимающие взгляды. Первый даже ухмыляется ему, растягивая тонкие губы в хищной улыбке. Подкалывает.              Чан послушно подходит к учительскому столу. Небольшая стопка книг уже убрана, рядом, прислоненный к стаканчику с ручками и карандашами, стоит небольшой бюст императора Седжона с металлической бородкой, на макушке которого покоится пара очков в тонкой оправе. Рядом с ним несколько тетрадей, принадлежащих ученикам, и похожий блокнот с заметками. Все учителя давно перешли на электронные бумажники, но мисс Ким и ещё несколько человек остались верны себе и носят миниатюрную записную книжку.              — Я проверила тест, который вы писали в начале урока, — начинает женщина, перебирая бумаги. – И сравниваю вашу с работой нового ученика, Ли Ёнбока. Ваша, как всегда, безупречна, несмотря на отсутствие. Результат вашего одноклассника… явно ниже его потенциала. Все темы знакомы вам ещё со средней школы. Я понимаю, что адаптироваться к новой стране и её порядкам тяжело… Он допускает глупые ошибки, не читает вопрос внимательно, витает в облаках.              Чан кивает, не поворачиваясь, и кончики его ушей розовеют. Феликс чувствует, как по его собственной шее разливается жар, он неловко устраивает ладонь на шевелящуюся точку пульса и улыбается во весь рот, глупо так суживая блестящие глаза. Поймали за руку.              — Вы – наш лучший ученик и староста, – голос мисс Кан становится мягче. – И я знаю, что вы только вернулись после болезни, но не могли бы вы помочь другу подтянуть материал?              Сердце Феликса будто совершает сальто, переворачивается в груди горячим комом и навсегда застревает в горле, перегоняет жгучую юношескую кровь по вздувшимся от резкого сжатия лямки рюкзака сизым венам в побелевших руках. Чувства сменяют друг друга – от стыда к чистой, безудержной эйфории. Она просит Чана… заниматься с ним? Всего-то из-за того, что он, сдавший вступительный экзамен по той же истории на круглые баллы, позволил себе наглость получить плохую оценку?              — Конечно, мисс Кан, – Чан кланяется, его голос звучит четко и громко. — Я буду рад помочь ему.              — Отлично, – учительница кивает, удовлетворенно. – Можете заниматься здесь после уроков или в библиотеке, договаривайтесь сами.       Она собирает свои вещи и выходит из класса, оставляя их одних.              Тишина повисает в классе, густая и звонкая. Солнечный свет всё так же играет с волнистыми локонами Чана, который теперь смотрит на Феликса с легкой, смущенной улыбкой. Лучи яркого светила касаются его бледной кожи (такой натуральной и чистой! Феликс не сдержался и уже отыскал одну из страниц Чана в социальных сетях, где на день защиты детей он запостил очаровательную фотографию с семьёй, на которой по сравнению с папой и братом, он – крошечная рисинка, сжимающая на изображении большой палец отца, от которого и получил такой оттенок) и на ней появляется приятный глазу пунцовый румянец. Его щёчки становятся похожи на два спелых мягких персика, на которых проступают глубокие ямочки.              — Ну… что ж, – начинает Чан, потирая затылок. – Кажется, мне поручили быть твоим репетитором, Ёнбок-сси.              — Пожалуйста, зови меня Феликс, – он делает шаг вперед и, кажется, слышит как его сердце колотится так громко, что отбивает ритм в висках. Ох, как же сложно не облажаться! – Я немного отвлёкся сегодня…              — Ничего страшного! – омега машет рукой в облегчающем жесте, он подходит к своей парте и берет блокнот, где, как Феликс успевает заметить, он отмечает присутствующих. « Ли Феликс Ёнбок » подчёркнуто яркой блестящей синей ручкой, от которой на мягком пальчике крошечная точечка. – Со всеми бывает. Новое место, новая школа… Я все понимаю. Так что… когда тебе удобно позаниматься? Я свободен сегодня после шестого урока.              Чан шагает вперёд, головой кивает в сторону приоткрытой двери. Феликс смотрит на него секунды четыре, внимательно разглядывая, как маленькая кудряшка шевелится вместе с его густой чёлкой, а потом моргает и трясёт головой. Староста выходит первым, какое-то время стоит у двери, и Ли присоединяется к нему.              — Сегодня после шестого… – он повторяет, как завороженный. – Да. Да, это время идеально подойдёт. Я буду здесь.              Идти приходится медленнее, чем сам альфа привык как обладатель широкого быстрого шага, потому что Чан шагает нерасторопно, передвигает осторожно ножками и здоровается с каждым, кто проходит мимо. Белозубая улыбка не исчезает с его лица, прочие старшеклассники приветствуют юношу тепло, иногда спрашивают о самочувствии. Феликс представляет, как он бегает по зданию с поручениями, как ответственно относится к каждому мероприятию, как между тем успевает зубрить программу и помогать более слабым одноклассникам. И к такому человеку неземной доброты некоторые из сверстников относятся с пренебрежением?              — Тогда, я полагаю, мы договорились! – когда Чан доводит его до кабинета, где пройдёт следующий урок, то резко разворачивается. Он кажется таким… настоящим. Таким искренним в своем желании помочь. Не чувствуются алчные намерения. – Не переживай, Феликс, мы быстро наверстаем упущенное, я всё объясню.              Феликс не может дождаться шестого урока – у него есть официальный предлог быть рядом с объектом своего обожания, и он намерен использовать его по максимуму.              

***

             Шум в школьной столовой стоит ужасный. Феликс, держа поднос с минимальным набором еды (он слишком волнуется, чтобы съесть больше), останавливается посреди свободного пространства между столами, чтобы найти знакомые лица. « Да уж, в Сиднее с этим было попроще » – проносится в мыслях усмешка. В Австралии все… такие разные. Форма не сильно отличается от формы Сонгюн, всё тот же пиджак и брюки синего цвета, но вот лица у всех были абсолютно непохожи. Кто-то делал броский макияж, кто-то рисовал шрамы, у него даже была одноклассница, занимающаяся косплеем, в котором иногда приходила на школьные мероприятия. Здесь же все будто зеркальные отражения друг друга – одинаковые прилизанный короткие стрижки у альф, роскошные (и зачастую не свои) локоны у омег и у каждого лёгкий утренний макияж, который несколько девчонок поправляют прямо за обедом.              Феликс понимает, почему. Индивидуальности здесь мало, за выражение себя можно схлопотать от дотошных одноклассников или подростков из параллели, если не умеешь давать отпор или не имеешь состоятельных родителей. Наверное, ему, сочетающему в себе черты матери-испанки и папы-корейца, как и ещё нескольким метисам, с которыми он обменивается словечками на физической культуре, повезло, что он вышел внешностью, характером и хорошей родословной.              « А что насчёт Чана? ».              Так и не найдя среди учеников знакомых лисьих глаз и блестящих очков, Феликс ищет кое-что другое – забавно подпрыгивающие кудри.              В углу, у большого окна, за столом, заставленным разложенными листами с нотами, сидит Чан. Его голова низко склонена над тетрадью, одна рука что-то быстро записывает, а другая – с вилкой – на автомате подносит ко рту кусок чего-то сладкого и воздушного, похожего на бисквитный пирог.              — Эй, Феликс! – один из альф, сидящий рядом с местом, где тот стоит, поднимается с места и начинает размахивать рукой, привлекая внимание. – Иди к нам!              Игнорируя удивленные взгляды, Феликс разворачивается и уверенными шагами направляется к пустующему столу. Чан поднимает голову, и его большие темные глаза, слегка затуманенные концентрацией, устремляются вперёд. В них мелькает удивление, лёгкий укол тревоги (он что, сделал что-то не так? Обычно, по другим причинам к нему и не подходят во время обеда), и он поспешно проглатывает кусок десерта.              — Феликс? В-всё в порядке? – спрашивает он, пытаясь вытереть салфеткой уголки губ.              — Всё прекрасно, – улыбка у альфы яркая, широкая и ослепительная. Длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, оттеняют идеальные черты его лица, а свободные пряди обрамляют высокие скулы. Серые глаза, обычно отстраненные и лишенные всякого интереса, сейчас искрятся искренним интересом и теплом, в них играют солнечные зайчики, пробивающиеся из окна. Его улыбка не просто красива – она живая, настоящая, растягивает его губы и чуть прищуривает глаза, делая все его выражение невероятно очаровательным и притягательным. Даже в простой школьной форме он выглядит как картинка из глянцевого журнала – поджарый, высокий, с безупречной осанкой. Его розмариново-тимьяновый аромат, обычно служащий барьером, сейчас кажется не таким уж сдержанным и холодным – в нём чувствуются теплые, солнечные нотки. – Можно присоединиться?              Он кажется Чану тем, кому невозможно отказать. Бывают такие люди, на которых смотришь, и будто бы поддаешься чарам – просто не можешь отказать, оторваться от созерцания идеального профиля, больших серебристых глаз или рассыпанных по лицу веснушек, покрывающих переносицу и большую часть щек. Омега хлопает ресницами и обращает внимание на то, как у Феликса маленько подрагивают руки и уголки губ.              Чан замирает на секунду, его взгляд метается к столам ошеломлённых учеников, потом обратно. Он явно не ожидал такого. Обычно он ест один, погруженный в работу или музыку, и подходят к нему только для того, чтобы что-то попросить.              — О… Да! Конечно! – он поспешно начинает сгребать ноты в стопку, освобождая место, и его щеки заливает милый румянец. – Прости за это, я всегда… э-э… совмещаю.              — Ничего страшного, – Феликс спокойно усаживается на стул. Теперь он может чувствовать его аромат – теплую ваниль от остатков пирога и едва уловимый, но такой желанный запах мягкого спелого персика. – Вкусно? Я не видел такого десерта сегодня в меню.              — А? Это? – Чан смотрит на свой пирог, как будто видит его впервые. – Это… мм… яблочный штрудель. Папа положил. Говорит, нужно восстанавливать силы после болезни, – он смущенно улыбается, его глаза исчезают в блестящих щелочках (таких очаровательных! Феликс издаёт неясный, едва слышимый писк, когда видит их в очередной раз за этот день). – Он… очень сладкий. Ты, наверное, не любишь такое.              — Напротив, обожаю, – немедленно лжёт Феликс, хотя обычно предпочитает более изысканные десерты. Его взгляд падает на скромный ланч Чана: тот самый штрудель, контейнер с рисом и овощами, и термос, откуда, судя по запаху, пахнет имбирным чаем. Так… просто. По домашнему. Мило. Не то, что его сделанные домашним поваром гурманные блюда, которые папенька сунул ему в руки (прикрывшись якобы заботливым: « Мой сын должен питаться по индивидуально разработанному плану. Мало ли, чем детей там кормят »). – Выглядит очень вкусно.              — О, да, папа очень любит готовить, – Чан оживляется, его смущение начинает отступать. – Он всегда переживает, что я в столовой плохо ем. Хотя здесь готовят неплохо! Особенно пудинги! – он говорит так быстро и живо, Феликс может смотреть на него бесконечно – на то, как двигаются его губы, как блестят глаза, когда он говорит о заботливых и беспокойных родителях, как его длинные пальцы жестикулируют.              На них смотрят. Феликс чувствует на себе взгляды – удивленные, любопытные, немного обиженные и недоуменные. Ему всё равно. Его мир сужается до этого омеги, до его сбивчивых, милых рассказов, больше похожих на смущённое чириканье. Ли совершенно забывает о еде, о том, что время для обеденного перерыва скоро иссякнет и он так и останется голодным. Всё кажется пустяком, когда он опирается на собственный кулак, всматривается в быстрые взмахи рук Чана и наблюдает за тем, как светлеет его лицо по мере монолога.              — Может, попробуешь кусочек? – вдруг предлагает омега, отрезая вилкой большой кусок пирога с яблочной начинкой и протягивая его через стол. Его жест настолько настоящий, такой простой и внезапный, что у Феликса перехватывает дыхание.              Он колеблется лишь долю секунды, принимая решение.              — Спасибо, – его голос звучит немного глубже обычного. Он наклоняется и берет предложенный кусок прямо с вилки. Пирог приторно-сладкий, но для Феликса он становится самым вкусным десертом в его жизни. – Очень вкусно, – выдыхает он, чувствуя, как сахар тает у него на языке.              Чан сияет, будто только что выиграл престижный конкурс кондитеров. Его улыбка такая теплая, такая ослепительная, что солнечный свет из окна отходит на второй план.              В этот момент Феликс понимает окончательно — он попал.              

***

             Феликс наслаждается моментом. Он смотрит, как Чан оживлённо рассказывает о том, как его папа впервые пёк этот штрудель и чуть не поджёг кухню, и как его отец с невозмутимым видом тушил возгорание с помощью кофейного фильтра. История смешная, милая, и Феликс упивается каждым её моментом, каждым движением лица рассказчика. Мимика у Чана интересная, будто бы кукольная.              Постепенно он начинает замечать странность. Взгляд омеги, обычно такой прямой и открытый, становится чуть блуждающим. Он смотрит на Феликса, улыбается, кивает, но потом его тёмные глаза на долю секунды скользят вниз, на поднос Феликса, и в них мелькает что-то… неуловимое. Не зависть, не жадность. Скорее, тихая, почти незаметная грусть. Как у ребёнка, который видит, как последнюю куклу, которую он так хотел, забирают с полки.              Феликс прослеживает за его взглядом. Чан смотрит на маленькую порцию пудинга с карамелью на краю подноса Феликса. Это тот самый пудинг, о котором Чан только что с таким восторгом отзывался. И он… был сегодня последним. Феликс машинально взял его, даже не думая.              И тут его осеняет. Этот омега искренне любит сладкое. А он, Феликс, похоже, забрал последний кусок его любимого десерта.              Внутри что-то ёкает. Не чувство вины, а нечто более острое, более инстинктивное. Что-то внутри, его какая-то инстинктивная часть, уже признавшая Чана своим, бунтует при мысли, что он случайно лишает его маленькой радости.              Чан, почувствовав, что его поймали, смущённо отводит глаза и краснеет ещё сильнее.              — Извини, это невежливо… – бормочет он, пытаясь уткнуться в свою тарелку. – Просто…              Феликс не говорит ни слова. Он смотрит на пудинг – на идеальный кремовый слоёный десерт, покрытый струйкой золотистой карамели. Потом смотрит на Чана – на его смущённое, милое лицо, на его пухлые губы, которые, он уверен, созданы для того, чтобы улыбаться и озарять мир светом. Он берёт свою чистую ложку, аккуратно поддевает пудинг и, не раздумывая, перекладывает его на маленькую пустую тарелочку рядом с чашкой Чана.              — Вот, – говорит Феликс, не допуская возражений. – Держи.              Омега замирает, уставившись на тарелочку. Его глаза становятся огромными, полными недоверия и растущего восторга. Сколько раз его попрекали этой любовью к сладкому… Сколько смеялись и потешались, но никто, кроме одного человека, не делал так, как Феликс.              — Что? Нет, я не могу… Это твой десерт, – он пытается отодвинуть тарелку, но его взгляд прилипает к карамельной глазури.              — Я настаиваю, – поправляет Феликс мягко. – Ты угостил меня, а я угощу тебя. Честно, правда?              — Правда? – шепчет Чан, его пальцы уже нерешительно тянутся к ложке. – Ты… уверен?              — Абсолютно, – альфа откидывается на спинку стула, наблюдая за ним с нескрываемым удовольствием. – Ешь, пока не растаял.              Чан больше не заставляет себя упрашивать. Он с благоговением подносит ложку к нежной молочной массе, отправляет её в рот и издаёт тихий, счастливый вздох. Его глаза вновь превращаются в два полумесяца.              Феликс смотрит завороженно. Он наблюдает, как его пухлые щёчки двигаются в такт жевательным движениям (и становится похож на довольного хомячка), как он облизывает губы, стараясь не упустить ни капли карамели. Ли почти мурлычет от удовольствия. Ему не просто удалось посидеть за одним столом с омегой, который ему нравится, ему посчастливилось позаботиться о нём и вызвать улыбку. Пусть даже таким маленьким, глупым способом.              

***

             Остальные уроки проходят точно так же, как и до этого: Чан старательно пишет проверочную работу и слушает лекцию, а Феликс смотрит на него, иногда отвлекаясь на вопросы учителя или Чонина, что тыкает в него ручкой. В конце их единственного совместного предмета альфа успевает расстроиться – после этого они не увидятся.              — Бан Чан, – обращается к нему омега средних лет, останавливая от сборов. – У меня к тебе просьба. После уроков нужно отнести в библиотеку эти стопки старых журналов, перевязать их бечёвкой и расставить на полках по алфавиту. Справишься?              Чан быстро кивает, всегда готовый помочь.              — Конечно, господин Ким.              — Спасибо. Это ненадолго, – преподаватель улыбается и уже собирается вернуться к своему журналу, но его взгляд падает на тяжёлые стопки бумаги в углу. – Хотя… работы там прилично. Может, кто-то ещё поможет Чану? Есть доброволец?              Слова ещё висят в воздухе, а Феликс уже резко вскакивает с места, отчего его стул с громким скрежетом отъезжает назад, а сумка, стоящая на столе, оглушительный падает на гладкий пол. Несколько книжек и тетрадок рассыпаются, ручка выпрыгивает из обычного чёрного пенала.              — Я! – его голос звучит громче и резче, чем он планировал, и эхом разносится по тихой аудитории.              Одногруппники, оставшиеся в классе, поворачиваются к нему. Несколько подавленно хихикают, а Чан хлопает ресницами. Феликс чувствует, как жар растекается по его лицу, придавая румянца. Он быстро берёт себя в руки, поправляет рубашку и говорит уже гораздо спокойнее, почти небрежно, стараясь сгладить впечатление от своего порыва.              — То есть… я могу помочь. Если, конечно, Чан не против.              Учитель смотрит на него с лёгким удивлением, а потом отвечает лёгким смешком:       — Ну вот и прекрасно, спасибо, Феликс.              

***

             Когда звенит последний звонок – знак, что школьникам пора на дополнительные занятия, они молча подходят к груде журналов. Феликс хватает две самые высокие стопки, оставляя омеге полегче.              — Тебе не обязательно было, – тихо говорит Чан, следуя за ним по коридору в сторону библиотеки. Феликсу вновь приходится замедляться, чтобы не оставить его позади и не потерять из виду, не желая потеряться в огромном здании, освещённым лёгким верхним светом и закатом. – Я бы и сам справился…              — Я знаю, – парирует Ли, удобнее устраивая подбородок на стопке. – Просто я не мог представить, что ты будешь таскать такие тяжести в одиночку. К тому же, мне нужно отблагодарить тебя за тот прекрасный штрудель. Обязательно скажи папе, что я от его выпечки без ума.              Он бросает на него искрящийся взгляд, и на этот раз Чан не сдерживается – он смеётся, его звонкий, чистый смех заполняет пустой коридор. Как звон серебристых колокольчиков. И Феликс понимает, что этот звук даже лучше, чем ощущение горячего австралийского зноя, по которому он успел соскучиться, и влажности солёных волн. Гораздо лучше.              Пустующая после уроков библиотека погружена в густую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь мягким шуршанием страниц и мерным тиканьем больших часов на стене. Воздух плотный, наполненный терпким ароматом старой бумаги, переплетённого кожей переплёта и лёгкой пыли, висящей в лучах послеобеденного солнца, что падают из высоких окон.              Феликс ставит свою стопку журналов на массивный дубовый стол с глухим стуком. Чан следует за ним, его шаги почти неслышны на толстом ковре. Он аккуратно, с какой-то почтительной бережностью, опускает свою ношу рядом.              И вот, в этом уединенном месте, Феликс получает возможность наблюдать за ним без помех.              Свет от окна падает на него, золотя его кожу и выделяя тёмные, мягкие пряди волос, падающие на лоб. Он сосредоточенно изучает стопки, и его лицо приобретает серьёзное, слегка нахмуренное выражение. Он прикусывает свою пухлую нижнюю губу – привычка, от которой у Феликса перехватывает дыхание. Его пальцы, длинные и изящные с маленьким, совершенно незаметным шрамиком, с аккуратными подушечками, безмятежно скользят по корешкам журналов, выравнивая их, будто он совершает какой-то важный ритуал.              — Начнём с перевязки? – предлагает Феликс, его голос звучит негромко, но всё же нарушает заколдованную тишину библиотеки.              Чан вздрагивает, словно выныривая из своих мыслей, и поднимает на него взгляд. И снова этот поразительный контраст: серьёзное, почти строгое выражение лица мгновенно тает. Его глаза, тёмные, как спелая черешня, смягчаются, а в их уголках собираются лучики крошечных морщинок. Из задумчивого и ответственного к своему делу юноши он превращается в того самого солнечного, похожего на солнечного зайчика омегу.              — Да, конечно, – кивает он, и его голос звучит как мелодичный шепот, идеально вписываясь в атмосферу этого места.              Он берёт моток грубой бечёвки, и Феликс завороженно следит за его движениями. Чан связывает стопки с удивительной ловкостью и аккуратностью. Его пальцы двигаются уверенно, завязывая крепкий, но изящный узел, подворачивая свободные концы так, чтобы ничего не торчало. Он работает молча, полностью поглощённый задачей, и на его лице снова появляется эта милая, сосредоточенная складка между бровей. Он иногда откидывает голову назад, чтобы смахнуть непослушную прядь волос, которая снова и снова падает ему на глаза, и Феликс чувствует почти обжигающее желание сделать это за него.              Затем начинается расстановка. Он подходит к полкам с лёгкой решительностью, берёт первый журнал, перепроверяет название и ставит на необходимую полку. Его движения замедляются, становятся почти что ритуальными. Раз, два, раз, два. Как заведённая оловянная статуэтка, выполненная искусным мастером.              Феликс молча передаёт ему связанные пачки, и их пальцы снова и снова слегка соприкасаются, вызывая у альфы лёгкое сладостное потягивание внизу живота.              Чан расставляет по алфавиту, шепча названия под нос. Он произносит их тихо, растягивая гласные, и это похоже на лёгкую мелодию. Его губы, такие выразительные и мягкие, складываются в причудливые формы, и Феликс ловит себя на том, что совершенно забыл, зачем они здесь, и просто наблюдает за этими двумя плюшевыми подушечками, блестящими от прозрачного блеска. Интересно, они всегда похожи на воздушный зефир?              Иногда Чан находит какой-нибудь особенно старый или странно названный журнал, и замирает. Его брови взлетают вверх, он поворачивается к Феликсу, и его глаза расширяются от неподдельного, детского любопытства.              — Смотри, – шепчет он, показывая обложку с каким-то абсурдным ретро-иллюстратором. – «Современное птицеводство», семидесятые годы. Интересно, они до сих пор так кур фотографируют?              Он подаёт журнал, и его лицо озаряется такой очаровательной, сдерживаемой улыбкой, что перехватывает дыхание. В эти моменты он весь – чистая, ничем не омрачённая увлечённость. Он забывает о смущении, о формальностях, он просто делится крошечным открытием. Это кажется детским, невинным, забавным. Чановским.              Работа подходит к концу. Чан проводит ладонью по ровным рядам корешков, проверяя, всё ли идеально. Он отходит на шаг, склоняет голову набок, оценивая результат, и кивает сам себе, удовлетворённый. Это движение такое простое и такое… его. Полное скромной гордости за хорошо сделанную работу.              Он оборачивается к Феликсу, и его лицо сияет. Солнце, садящееся за окном, теперь освещает его полностью, превращая в чистое белое золото. Его тёмные глаза блестят, щёки розовые от, возможно, от осознания, что они все это время провели вдвоём в таком уютном уединении.              — Готово, – объявляет он, и в его шёпоте слышится торжество. — Спасибо тебе.              Феликс просто смотрит на него. На этого омегу с руками, пахнущими бумагой и бечёвкой, с ямочками, которые прорезаются на щеках, когда он улыбается, с взглядом, который может быть таким сосредоточенно-серьёзным и таким беззаботно-сияющим в течение пяти минут.              Чан странный. То беззаботный и ребячливый, то сосредоточенный и рассеянный, то грациозный и очаровательно неуклюжий. Чан такой… Чан.              Именно в этот момент, когда они стоят среди тишины и пыльных солнечных лучей, лицо Чана внезапно омрачается. Его брови слегка сдвигаются, а губы, только что растянутые в улыбке, образуют легкую, озабоченную складку. Он смотрит на свои пустые руки, затем поднимает взгляд на Феликса, и в его тёмных, выразительных глазах появляется искреннее сожаление.              — Ой, – тихо выдыхает он, и его пальцы непроизвольно теребят край его собственного пиджака. – Мы же… Мы совсем не занимались. Я тебя отвлёк, заставил таскать эти тяжёлые журналы, а мы должны были повторять материал. Мне правда так жаль, Феликс...              Он произносит это с такой теплой, неподдельной заботой, будто совершил настоящее преступление. Его плечи слегка опускаются, и он выглядит вдруг меньше (казалось бы, куда ещё? Этот очаровашка почти достаёт Феликсу до подбородка!).              Альфа уже готов сказать, что это пустяки, что он и не помнит уже, ради чего они вообще должны были встречаться, но Чан продолжает, его слова спешат, спотыкаясь друг о друга, пытаясь загладить вину.              — Я… Я понимаю, если ты будешь занят, но… – он делает маленький шаг вперёд, и его персиковый аромат становится чуть гуще, слаще, смешиваясь с запахом старой бумаги. Его глаза, полные надежды и лёгкой тревоги, смотрят прямо на Феликса. – Может, ты зайдёшь в выходные? Ко мне домой? Мы точно ни на что не отвлечёмся. И… и папа как раз испечет тот самый штрудель для тебя. Ты же ещё не пробовал его по-настоящему, свежий, прямо из духовки.              Он произносит последнее предложение с таким смущённым, заговорщицким видом, словно предлагает не домашнюю выпечку, а нечто запретное и невероятно ценное. Делится своим маленьким миром с ним.              — У нас тихо. Никто не помешает. Обещаю, на этот раз мы действительно позанимаемся. Ну, то есть… после того, как попробуем штрудель, конечно.              Он замолкает, замирает в ожидании, слегка прикусывая свою пухлую губу. Его щёки снова покрываются румянцем, на этот раз от смеси смущения и смелости, которую потребовало это приглашение. Он весь – воплощение надежды и робости, и Феликс чувствует, как его внутренний альфа буквально мурлычет от удовлетворения: « Немедленно соглашайся! Ты что, идиот, не видишь, что он буквально сгорает от стыда? »              — Конечно, – наконец выдавливает он, сдерживая максимально глупую улыбку во все тридцать два белоснежных зуба. – Только, дай мне свой адрес, чтобы я мог заехать после спортзала.              Получив заветное СМС с геолокацией, Феликс с чистой душой уезжает домой.              Там, заперевшись в своей комнате и проигнорировав домработницу, он едва ли не разрывает от напряжения одну из своих мягких подушек, бегает по спальне и не знает, куда деть свою энергию.              Ему нужно сжать, затискать, зацеловать и вылюбить.