пышечка

      Договариваются они на следующий день. Помимо адреса, Феликс получает ещё и номер, и ему кажется, что даже набор цифр, способных связать с омегой его мечты, выглядит невероятно красивым и приятно звучащим. Профиль Чана в мессенджере красивый и аккуратный. Оформлен минималистично: в сторис – фотографии прошедшего дня, смазанные образы друзей из кружков, эстетичные снимки закатов, которые он встречает по дороге домой, редкие селфи с неким « Хённи », парнем приятной наружности, и с родителями. Всё под бледным фильтром, обеспечивающим фото более блеклые цвета. На аватарках очаровательные картинки: Усаги из « Сейлор Мун », забавная кошка, рисунки на белом фоне, скриншоты из игр. Обычный аккаунт современного подростка.              Изучая его, просматривая каждую историю и разыскивая взглядом мягкий стан Чана, Феликс едва ли не бьёт кулаками по матрасу, не закусывает нижнюю губу и не визжит в подушку, прижимая её к себе, пока разглядывает сверкающие в отблеске витрины задумчивое личико. Прям как влюбленная в старшеклассника школьница. Но разве он виноват, что омега – само очарование?!              Наконец, он решает написать ему. Диалог выходит сухим и скомканным, Ли не может выдавить из себя и слово. Что ему сказать? Что он думает об их предстоящем занятии уже сутки? Что он рассматривает каждую его публикацию с внимательностью детектива, потому что желает уловить яркий взгляд? Или может быть о том, как он бесповоротно влюбился в малознакомого юношу из своего класса, увидев его впервые?              Чан понимает его волнение, берёт на себя инициативу сам. Назначает время, говорит, что ему взять, спрашивает, хочет ли он перекусить, и предлагает даже заказать ему такси, чтобы он приехал точно по адресу. От такси Феликс отказывается, чтобы не выглядеть совсем уж смешно. Весь день вторника альфа витает в облаках, воображая, как будет происходить их встреча. Представляя, как он облажается перед Чаном или, страшнее, ляпнет слишком смущающий и выдающий его чувства комплимент, у парня появляется ком в горле и проступает холодный пот по спине.              « Феликс, умоляю тебя, чувак, только не опозорься ».              Одежду он выбирает особенно тщательно. Как ему одеться, чтобы выглядеть достаточно неброско и одновременно достойно? Будет ли пиджак смотреться на нём смешно, будет ли Чан из-за этого смотреть на него несерьёзно? А если он столкнётся с его родителями? Может, действительно костюм? Но Чан точно оценит его футболку с « Лигой »! Или таки плюнуть, и пойти прямо так, в майке и шортах? Это будет смущать его!              Из шкафа красноречиво вываливается свитшот с коротким замком, так и кричащий натянуть его сверху, и джинсы, увенчанные несколькими тонкими цепями-обвесами, прямо на взъерошенную голову. Одежда немного висит на нём, создавая впечатление лёгкой небрежности, и именно этот набор становится окончательным выбором. В качестве сумки он берёт джинсовый рюкзак, увешанный значками и брелоками. Последним штрихом становится тонкий ободок, убирающий надоедливую чёлку, очки в простой оправе и чёрные конверсы, завязанные звездой.              — Пап, я ушёл! К восьми вернусь! – кричит он в пустоту, натягивая на носки обувь. Колючая тишина отзывается ему едва слышным стуком длинных ногтей по клавишам, укалывает в грудь крохотной иглой и щиплет гортань своим безразличием. – Ты только поесть не забудь…              Хэвон не отвечает, продолжая выводить что-то на своём ноутбуке. Его вытянутое лицо сосредоточено, в уголках прищуренных глаз собрались морщинки. Он с безразличием отпивает остывший кофе, перехватывая чашку одной рукой, и не обращает внимание на звук щелчка замка комнаты сына и тихий шаг в сторону коридора. Даже на громкое копошение и шипящие ругательства, доносящиеся со стороны выхода, он не ведёт бровью.              В последний раз удостоверившись, что он готов, Феликс выходит из дома.              

***

             Домик семьи Бан небольшой. Издалека Феликс видит маленький садик, который окружил зелёный плющ, обвивающей колонны белокаменного забора, с крошечными бутонами будущих соцветий. Потом он разглядывает изящную белую кошечку с прижатыми к голове ушками, разгуливающую по ограждению, а после и светлую беседку. Дворик выглядит атмосферно, он отражает сущность владельцев и привлекает взгляд, пленяет своей аккуратностью и ухоженностью. Ли встречает небольшая камера со сканером сетчатки, которая мгновенно распознает его как постороннего и успокаивается только после тихого: « Всё в порядке, это запланированное посещение ».              — Феликс, привет! – парень не успевает отойти подальше – всматривается в своё отражение на экране домофона, а железная калитка бьёт его прямо по носу, ударяя в переносицу. Маленькие капельки крови проступают на бронзовой коже, болью начинает щипать расцарапанную кожу. – Божечки, прости меня, пожалуйста! Я не увидел, как близко ты стоишь…              — Всё в порядке, – мгновенно встрепенулся Феликс. Он касается пальцами ушиба, смазывая рубиновые капельки, и растягивает губы в улыбке. – Просто царапина, ничего страшного. Не умру, у меня есть пластыри в рюкзаке. Может… впустишь?              — Да, конечно.              На Чане пижамный костюм. Или просто невероятно милые свободные брюки в розовую клетку, и кофточка с изображением двух вишенок, обрамленная белым кружевом и бантами. Его каштановые, в свете садящегося солнца медовые, волосы увенчивают голову золотистым нимбом из закрученных кудрей, челка приподнята двумя невидимками. На его скулах и щеках лёгкий румянец от апрельского холодка, на губах малиновый тинт, придающий им акцента. И плюшевости. Наверное.              — Проходи, раздевайся.              Весь дом изнутри выглядит комфортно. Ли ставит обувь на небольшую полку, поютившись с берцами и кроссовками, и надевает тапочки в виде полярных мишек, которые Чан ему протягивает. В гостиную зайти ему не дают, лишь мельком удается подсмотреть мебель кремового оттенка и когтеточку возле плазменного телевизора. Утягивают юношу в столовую, красивое светлое помещение. Зелёные стены, картины английских и итальянских художников, корзинка фруктов посередине деревянного стола. Стоя посреди комнаты, пока Чан с гостеприимством отодвигает для него стул, Феликс замечает, как здесь много сделанных вручную вещей. Вязанные декоративные игрушки, пластиковые цветы, макраме, керамика… На комоде он видит неровную тонкую рамочку, в которой под тонким слоем стекла сверкает улыбками фотография. Семейная пара, стоящая позади двух мальчишек, облаченных в школьную форму с пурпурными лентами.              — Садись-садись! – от созерцания интерьера альфу отвлекает громкий, живой голос. – Ты ведь далеко живёшь, устал, наверное, так долго ехать сюда! Садись, сынок, поешь…              — Пап, от нас до Итэвона несколько минут езды…              Мужчина продолжает лепетать что-то своё, расставляя перед изумлённым Феликсом тарелки с едой. Белый рис, суп из соевой пасты, сундубу ччигэ, чорим и намуль… Как давно он не видел настолько переполненного блюдами стола! Даже на праздники его семья никогда не готовила так много, а на званых ужинах обходилась небольшим заказом.              — Большое спасибо, господин…              — Брось, для тебя я просто дядюшка, – улыбается он, журясь. Феликс замечает удивительную схожесть между ними: всё те же волнистые локоны, тёплые коньячные глаза, даже мимика одинаковая. Красотой Чан определенно пошёл в своего папу. Разговаривает омега только непривычно, резко, грубо, как-то незнакомо. – У тебя, наверное, какая-то особенная диета… Не знал, чем тебя накормить, поэтому приготовил что-то простое. Штрудель будет к вечеру! Чанни рассказал, как сильно он тебе понравился.              Чан вжимается в стул, пытаясь стать меньше, и застенчиво хихикает, прикрываясь ладонью, и по итогу скрывает своё красное личико в коленях, пока папа продолжает над ними подтрунивать. Дядюшка, он же господин Ким, приехал в Сеул из Тэгу, помогать другу с переездом, да получилось так, что встретил своего мужа, играющего на гитаре посреди центрального парка, и остался. Семейную ферму расширили, наняли работников, построили этот дом, запатентовали небольшую компанию по производству домашних продуктов, с тех пор и живут тихонько. Рассказывает о семье он так живо и счастливо, что у Феликса внизу живота что-то тянет, отбивает голод. Ему, в отличие от Кима, нечего рассказать.              — Ну что, пойдём заниматься? – Чан наконец поднимает свой полный маленьких искринок взгляд, всё ещё смущенный отцовскими подначками, но явно стремящийся сменить обстановку. – Комната у меня наверху.              Феликс, с трудом оторвавшись от щедро наложенной ему порции ччигэ (которую он, к своему удивлению, уплетает за обе щеки), кивает и следует за ним.              Лестница широкая, даже не скрипит под ногами, сделанная из светлого дерева. Комната Чана находится в самом конце коридора, напротив другой спальни. Дверь украшена табличкой, на которой корявым, ещё детским почерком выведено « Channie's Room » и наклеены стикеры с нотами, символом бесконечности, и самодельные вырезки с аниме-героями.              Комната выглядит как маленький космос. Светлое покрытие стен почти не видно под слоями постеров. Одна стена завешана звукопоглощающими панелями, перед которыми на стойке красуется микрофон, миди-клавиатура и небольшой аудиоинтерфейс. Над столом с двумя мониторами висят на клипсах десятки исписанных нотами листов. Кровать-чердак, под которой устроен уютный уголок с мягким креслом-мешком, гирляндой и стеллажами, забитыми до отказа. Рядом с постелью угадывается уютная кошачья лежанка, на которой клубочком свернулось что-то белое и пушистое. На тумбе светильник в виде серебристо-бледной луны.              Рядом со стопками манг и артбуков по анатомии стоят фигурки из культовых аниме, в том числе и та самая, лимитированная, как у Оливии. Рядом с коллекцией виниловых пластинок (и Феликс с ходу узнает несколько редких альбомов своих любимых инди-групп) лежат стопки игр для Nintendo Switch, включая самые хардкорные платформеры и ритм-игры, в которые он просиживал ночи в Австралии. На стене висят постеры не только с K-pop группами, но и с кадрами из культовых европейских артхаусных фильмов, которые Феликс обожал, но никогда не встречал фанатов среди сверстников.              — Прости за бардак, – смущенно бормочет Чан, пытаясь закрыть собой груду дисков на стуле. – Я весь день убирался, но… как-то не очень получилось.              Но Феликс его уже не слышит. Он делает шаг внутрь, его лёгкий аромат с лимонными и острыми пряными оттенками смешивается с пылью, запахом бумаги для скрапбукинга, и едва уловимым ладаном от ароматической палочки в углу. Его взгляд притягивает скейтборд, прислоненный к стене, на котором наклеены стикеры тех же брендов, что и на его собственном, оставшемся в Сиднее.              — Погоди… – Феликс не выдерживает и подходит к стеллажу. Он берет в руки виниловую пластинку с замысловатым черно-белым оформлением. – Это дебютный альбом « The Saints »? Тираж был всего пятьсот копий! Как ты его достал?              Чан замирает, приоткрывая рот от удивления.              —Ты знаешь « The Saints »? Никто их тут не знает!              — Знаю? Я летел в Сиэтл специально через Лондон, чтобы попасть на их последний концерт! – восклицает Феликс, глазами пробегаясь по дискам. Невероятно популярная в Австралии, группа не сыскала фанатов в Корее, и он даже не мог подумать, что найдёт кого-то, кто разделяет его любовь к этому бойз-бенду. – Эта песня… « One Way Street »… – он указывает на трек-лист, подушечкой пальца касается заламинированных букв. – Она моя любимая.              — Боже, да! – Чан всплескивает руками, его смущение мгновенно сменяется восторгом. Та неловкость, сопровождающая их всё время, улетучивается по щелчку пальца. – Я делал на неё ремикс прошлым летом! Хочешь послушать?              Он не ждет ответа, подбегает к своему DJ-пульту и через несколько секунд комната наполняется знакомыми Феликсу приглушенными аккордами и ярким вокалом, поверх которых Чан наложил сложный, но не подавляющий оригинал, бит.              — Это невероятно, – говорит он восхищённо. Альфа отводит взгляд от пульта и снова окидывает взглядом комнату. – И… « Легенда о Химико »? – он кивает на самодельный постер. – Я думал, только моя сестра и я смотрим такое забытое старьё.              — Оно хорошее! – восклицает Чан, и его глаза загораются блеском, отражающим яркое сияние в серебристых радужках Ли. – А твой рюкзак! Это же значки с « LOL »! Как давно ты в неё играешь?              Они стоят посреди комнаты, улыбаясь друг другу как сумасшедшие. Все планы насчет учебы мгновенно испаряются. В течение следующих двадцати минут они носятся по комнате, как угорелые, тыкая пальцами в различные предметы и находя все новые и новые точки соприкосновения. Оказывается, они оба фанатеют от одного и того же независимого разработчика видеоигр, оба считают, что второй сезон « Ведьмака » был сильнее первого, и оба в детстве собирали кукол « Монстр Хай » и « Бакуганов » (у Чана даже завалялись несколько).              Феликс забывает о своем нервном потении, о тщательно продуманном образе, о том, какой впечатление он должен воспроизвести. Он просто счастлив. Он смеется громче чем когда-либо, глядя на то, как Чан ломано показывает ему танец из старого клипа « TWICE », намеренно портя ритм и движения, и не успевая за треком.              — Ой, – вдруг спохватывается он, посмотрев на часы на своем мониторе. – Мы же должны были заниматься. Мисс Кан меня убьет.              — Пусть убьет, – машет рукой Феликс, с довольным видом развалившись в кресле-мешке. Он поднимает с пола гитарный медиатор с логотипом группы, которую они только что обсуждали. – Это было гораздо продуктивнее. Я узнал о тебе больше, чем узнал бы за десять уроков истории.              Чан краснеет, подёргивает в крошечной улыбке уголки пухлых губ. В его больших глазах, полных беспредельного удовольствия и дикой вовлечённости, плещется жидкое золото, освещающее блеклые веснушки. Феликс, не заметивший их сразу, будто бы распахивает глаза невообразимо широко, замирая на месте. Солнце, пробивающееся сквозь стекло окна, играет с темными зрачками, обласкивает янтарную радужку и задерживается на небольшом участке под глазом, где рассыпало малюсенькие бледные звёздочки. Он вырос в Сиднее, никогда не видел тени – веснушки стали для Феликса обыденностью, он не видел в них что-то особенное. Но эти крохотные точки, спрятанные на алебастровой коже…              Чан садится на пол напротив Феликса, скрестив ноги. Штанины его пижамный брюк закатываются, открывая щиколотки, удивительно тонкие и хрупкие.              — Да, – соглашается он тихо. – Это было… здорово.              В комнате повисает теплая, комфортная тишина. Альфа рассматривает многочисленные поделки, выполненные с точностью и скрупулёзностью, висящие на потолке в виде солнечной системы из папье-маше. На подоконнике у омеги несколько горшков в глиняных разрисованных вручную горшках.              — Наверное, нам всё же стоит открыть учебники, – с лёгким вздохом и тёплой улыбкой говорит Чан, подтягивая к себе рюкзак. – Мисс Кан вряд ли примет в качестве ответов на переписанный тест наш совместный анализ саундтрека к « Твоему имени ».              Феликс кивает, с некоторой неохотой вытаскивая тетрадь. Они раскрывают учебники по истории Кореи на теме периода Чосон. Ли старается сосредоточиться на терминах и датах, да мысли его путаются. Мисс Кан, оценки, ледяной взгляд Хэвона, вынужденный переезд вытесняют любую попытку сосредоточиться, запомнить важное событие. Его глаза сужаются, темнеют, брови направляются вниз, лицо приобретает хмурый и недовольный вид. Как можно учиться, когда вся голова забита сорванным и хриплым голосом Оливии, что позвонила накануне, криками матери и обвинениями в неблагодарности?              Он чувствует на себе спокойный, ободряющий взгляд. Бан без лишних слов сжимает его напряжённую руку. Напряжённую настолько, что вены вздымаются так сильно, что готовы вот-вот взорваться.              — Знаешь, Чан, – начинает он, глядя в страницу,, – иногда мне кажется, что все эти короли и династии даются мне легче, чем… обычная жизнь здесь.              — Что ты имеешь в виду?              — Всё, – Феликс со вздохом откладывает ручку. – Школа, общение… Даже этот чёртов язык. Я знаю, что у меня неплохой уровень, но иногда я чувствую себя таким… самозванцем. Будто все видят этого « идеального иностранного студента », а на самом деле я просто парень, который постоянно проваливает тесты потому, что не может сосредоточиться, и боится сказать что-то не так, чтобы не показаться глупым. Я… иногда не понимаю и половины, что написано на бланке, но не могу этого сказать.              Он не ожидал, что выскажет это вслух. Эти мысли сидели в нём с первого дня, но высказать их кому-то, особенно Чану, который кажется таким уверенным и укоренённым в этой среде, казалось чем-то страшным.              Чан слушает, не перебивая.              — Я… я думал, у тебя всё легко, – тихо говорит он. – Ты всегда такой уверенный, со всеми общаешься, с Чонином и Сынмином сразу нашёл общий язык.              Феликс горько усмехается.              — Это они нашли общий язык со мной. На самом деле я боялся подойти к кому-то. Думал, что перепутаю произношение, что заикнусь или, того хуже, переволнуюсь настолько, что поставлю в неловкое положение не только себя, но и собеседника. Мой отец… он с детства учил меня, что Ли никогда не должны показывать неуверенность и держаться столбняком. Но внутри… внутри иногда бывает очень одиноко. Особенно когда ты не просто новенький в школе, а новенький в целой стране, со своими правилами, которые никто не объясняет вслух. Я всю жизнь жил в Австралии, я не понимаю Корею. Она чужая для меня. А отец… просто выкинул меня из Сиднея в Сеул.              Он смотрит в окно, на уютный дворик дома Бан.              — Иногда я ловлю себя на том, что не понимаю шуток, или не знаю, как правильно отреагировать в простой ситуации. И все такие вежливые, никто не показывает, что заметил промах, но от этого только хуже. Чувствуешь себя актёром, который забыл текст в середине спектакля. Или, что они пытаются подмазаться. Чонин, Сынмин и ты – единственные, кто кажется мне искренними. Остальные… Они обратили на меня внимание только из-за статуса. Им нужен не я, им нужна моя фамилия.              Всё это время смотрящий в идеально гладкий стол с одной единственной трещиной, на деле являющейся царапиной от канцелярского ножа, юноша чувствует, как теплые пальцы, обнимающие его ладонь, начинают водить по напряжённым сухожилиям. Рука Чана достаточно большая, но по сравнению с Феликсом – кукольная. Аккуратная, нежная, ухоженная. Он пальчиками гладит побитую костяшку, ласкает покрытый чёрным лаком ноготь, и смотрит так душещипательно. Чутко-чутко.              — Знаешь, а мне кажется, это абсолютно нормально. Даже те, кто родился здесь, не всегда всё понимают с первого раза, – он ненадолго задумывается, возводя глаза к небу. – Я тот ещё растяпа, когда не сосредоточен, и все это знают. Но это же не делает меня хуже, правда? Просто я… человек. И ты просто человек, который попал в новую среду. Тебе нужно привыкнуть к ней, адаптироваться.              Его слова, такие простые и искренние, кажутся Феликсу целебными. Кому-то может показаться, что это пустые слова утешения, но исходящие от Чана, который сам никогда не пытается казаться идеальным, они звучат абсолютно правдиво.              — Спасибо, – тихо говорит Ли. – Серьёзно. Спасибо, что не говоришь, что я нытик.              — Ты не нытик, – Чан сжимает его большой палец, обхватывая двумя своими, такими беленькими на фоне блестящего золота. – Ты реально крутой, Феликс. Ты переехал через полмира, учишься на чужом языке и ещё находишь силы волноваться о том, что недостаточно хорош. Многие на твоём месте уже сдались бы. А ты… ты здесь. Со мной. И делишься этим. Для меня это многое значит.              Они сидят в тишине несколько секунд. Учебник истории всё так же лежит открытым на странице про династию Чосон, но теперь он кажется Феликсу не таким пугающим, даже смешным – особенно из-за козлиной бородки.              — Так, – Чан хлопает в ладоши, возвращаясь к реальности. – Давай сделаем так: сегодня мы разберём не только правление Седжона Великого, но и парочку аспектов языка, которые помогут тебе больше понимать окружающих. Сойдёт?              И он протягивает свой мизинчик, желая закрепить их уговор.              — Сойдёт.              Пожимая его теплую ладонь, Феликс уверен, что готов вызубрить весь учебник, обрести самый высший уровень знания корейского и, в придачу, обучиться всеми возможными трюками на скейте. Потому что пока Чан верит в него, он способен даже свернуть великую гору Тяньшань.              Потому что Чан и есть его сила, скрывающаяся в блистающих полумесяцах, рассыпанных на скулах созвездиях, в мраморных заботливых пальцах.              

***

             В понедельник, знаменующем начало новой школьной недели, в школе Сонгюн родился слух. Он витал в коридорах, шептался на задних партах, вспыхивал в групповых чатах: Хван Хёнджин возвращается.              Имя это произносилось с придыханием, особенно среди альф. Хван Хёнджин. Самый красивый парень в старшей школе, а возможно, и во всем Сеуле. Длинноногий и стройный, с идеальными чертами лица, харизмой, способной обезоружить даже педантичный преподавателей, и ароматом, который сводил с ума и вызывал ненависть у завистников. Он пропустил первый месяц учебы из-за съемок в каком-то модном каталоге для наследников богатых семей, именующимися чеболями.              И теперь он возвращается.              Феликс, слушая восторженные пересказы о Хёнджине, чувствовал, как в его душе закипает что-то темное и неприятное. Его феромон, обычно такой свежий, отдавал горьковатой ноткой тревоги. Он не видел этого Хёнджина, но уже его ненавидел. Потому что в его воображении выстраивалась четкая картина: такой популярный, идеальный омега неизбежно будет травить таких, как Чан. Он будет насмехаться над его фигурой, над его пухлыми щеками, над его любовью к сладкому и аниме, называя гиком. Феликс видел, как подобные « короли школы » разбирали на части более скромных и не таких уверенных омег.              Ему нужно защитить Чана!              — Ты чего такой мрачный? – спрашивает Чонин, заметив его хмурый вид. – Хёнджин ещё не успел приехать, а ты уже как на иголках.              — Ничего, – отрезает Феликс, с силой захлопывая шкафчик. Одноклассница рядом взвизгнула, испугавшись. Повезло, что не осталось вмятины, или дверца не вылетела. – Просто не люблю шумиху.              Он в этой школе уже достаточно, чтобы понять: его опасения не беспочвенны. Все омеги, желающие оставаться на вершине социальной лестницы, бывают либо невероятно милы и коварны, как змеи, либо откровенно жестоки. И Хёнджин, судя по всему, является их королем – длинной золотистой анакондой, которая как и все бросится ему на шею, желая удушить своим вниманием. И ядреными феромонами.              Незадолго до звонка на занятия двери распахиваются вновь, впуская в холл высокого, с идеально уложенными чёрными волосами средней длины и в безупречно сидящей на нем форме, которую он умудряется носить как дизайнерский костюм. Кажется, даже мешок из-под картошки он сможет превратить в наряд нереальной красоты. Его движения плавные, почти воздушные. И аромат… Даже с расстояния в несколько метров Феликс чувствует его. Лёгкий шлейф окутывает аурой чувственности, в нотах угадываются освежающие чайные нюансы, переплетающиеся с безграничной нежностью пиона. Это что, камелии?              Феликс сжимает кулаки, не понимая к чему готовиться. Его взгляд метнется к Чану, который как раз спускается по лестнице, задумчиво ковыряя в своем планшете. « Вот сейчас, – думает Феликс с холодом, из-за которого проступает капелька пота. – Сейчас он скажет что-то колкое. Столкнёт с лестницы, выльет ему на рубашку кофе… ».              Хёнджин замечает Чана. Его безупречное лицо, до этого выражавшее легкую скуку, внезапно преображается. Глаза расширяются, в них вспыхивает неподдельный, оглушительный восторг – до этого вселяющие трепет перед чем-то неизведанным, они превращаются в две круглые бусины, по надлежащие молодой лани. И вместо язвительной улыбки, его губы растягиваются в самой широкой, самой искренней, какую Феликс когда-либо видит.              — Чанни!              Голос его, громкий, звонкий и полный неподдельного счастья, прорезает гул холла. Он мчится к Чану, несётся так быстро, что едва не сбивает с ног пару преподавателей.              Чан поднимает голову, и его собственное лицо озаряется такой же радостной, знакомой улыбкой.              — Хёнджин-а!              И прежде чем Феликс успевает понять, что происходит, Хёнджин врезается в Чана с такой силой, что тот едва стоит на ногах, обвивая его в крепких объятиях. Его руки утопают в мягкой голубой жилетке, когда он прижимает омегу к себе, подбородок устраивая на плече.              — Божечки, я так по тебе скучал! – Хван отстраняется, держа за плечи, и принимается внимательно разглядывать его лицо. Выражение его лица меняется вновь, становится беспокойным, и он начинает ощупывать румяные щечки. – Ты как? Говорили, у тебя была жуткая температура! Ты точно поправился? Почему не звонил? Я звонил, но твой папа сказал, что ты спишь, а в остальные дни мои сообщения не отправлялись!              Лепечет он быстро, тараторя, его пальцы сжимают плечи Чана, будто тот может ускользнуть в любой момент.              Чан смеется, его скулы краснеют от смущения, но он выглядит абсолютно счастливым.              — Успокойся, Хёнджин-а! Я в порядке, правда. Просто простудился. Смотри, целый и невредимый. А как съемки? Всё прошло хорошо?              — Какие съемки, Чанни, я чуть с ума не сошел от волнения! – Хёнджин выдыхает с преувеличенным облегчением и снова притягивает его к себе в объятие, на этот раз более нежное, сравнимое с лёгким касанием. – Больше не болей, понял? Или я приеду к тебе и буду лично кормить тебя своим ужасным супом. Ты же знаешь, как я готовлю.              — Упаси боже, – фыркает Чан, высвобождаясь. – Лучше уж температура под сорок.              Они стоят, хихикая, абсолютно не замечая оглушенной публики вокруг. Весь холл замирает, наблюдая за этой сценой. Король школы Хван Хёнджин, этот недосягаемый идеал, висит на пухленьком, неказистом Бан Чане, как репейник, прицепившись к нему мёртвой хваткой.              Феликс стоит неподвижно, чувствуя, как волна жгучего стыда заливает его с головой. Он ошибся… О-о-о, он так чудовищно ошибся! Он выстроил в голове образ монстра, заведомо оболгав незнакомого человека, придумав ему несуществующую ненависть к Чану, а оказалось, что он… его лучший друг.              Сынмин присвистывает, наблюдая за сценой, и поправляет очки в своей забавной привычке, средним пальцем.              — Ну конечно,– бормочет он. – Все забывают, что Хёнджин и Чан – друзья с пелёнок. Хёнджин его просто обожает.              Чан что-то говорит, и Хёнджин смеется – громко, открыто, закинув голову назад. Потом он обнимает Чана за плечи, и они идут по коридору, их головы близко наклонены друг к другу, Хёнджин что-то оживленно рассказывает.              И тут их взгляды встречаются. Взгляд Хёнджина, внимательный и оценивающий, скользит по Феликсу, заметив его пристальный, вероятно, довольно глупый взгляд. На его лице на мгновение мелькает легкое любопытство, но Чан что-то говорит, и Хёнджин снова улыбается. Даже машет ему, дураку.              Главное – Чан в безопасности. Его омега не является мишенью для насмешек. Напротив, у него есть хороший, безумно популярный друг, который, судя по всему, готов растерзать любого, кто посмотрит на него косо.              Феликс медленно разжимает кулаки, обращает внимание на оживший коридор. Он с новым интересом смотрит вслед удаляющейся парочке. Особенно изучает Хёнджина. Возможно, они даже смогут поладить. Ради Чана, конечно же, а не потому, что он забрал его любимый горячий шоколад из автомата рядом со школой.