пышечка

      Утро пятницы для Чана начинается ровно так же, как и любое другое. Чат старост гудит (Намджун просит принести запасные перчатки для приближающегося субботника – альфы его класса растеряли и порвали половину из имеющихся, Хонджун умоляет прикрыть его опоздание на старостат, Соён пишет огромное гневное сообщение с выражением ненависти к учителю, подмазывающему определенной компании учеников), он едва успевает вникнуть в тему, когда телефон, прижатый к его румяной щечке, начинает безудержно вибрировать. Сонный, похожий на пушистого помятого щенка, он еле разлепляет замыленные глаза.              Встаёт он за несколько минут до будильника. В доме совсем тихо. Эри лениво помахивает хвостом, воцарившись на своей пушистой лежаночке, и издаёт блаженное мурчание, лёжа в тени. Чан, включив тихую расслабляющую музыку, начинает день с зарядки. Достаёт небольшой персиковый коврик, убирает волосы повязкой, поднимая чёлку, и принимается за упражнения. После долгого необходимого сна мышцы приятно ноют, напоминая о сладостном времени тёплой уютной ночи.              После занятий он направляется в ванную. Его кожа, бледная, сверкающая и приятная на ощупь, достигается путём ухода в несколько ступеней. Большинство продуктов для лица ему отдал Хёнджин, частенько путешествующий по миру вместе с родителями, и он же научил пользоваться всеми имеющимися сыворотками, кремами и подпитками. Его личико, опухшее и напоминающее розовый пельмень, становится похожим на привычное – мягкие круглые щёчки, блеклые напоминающие лепестки космеи губы, темнеющие на фоне алебастра родимые пятна (малюсенькие крошки на скуле да подбородке и выделяющаяся среди всех большая родинка на брови). После нанесения ухода, он делает лёгкий макияж, замазывая неровности, делая акцент в необходимых местах и рисуя короткие стрелки всего одним взмахом подводки.              Волосы он укладывает в послушные лёгкие вихры. Его мелкие кудри распрямляются, расческа воздушно скользит в отливающих золотом локонах. Омега снимает повязку (с кошачьими ушками!) и работает над чёлкой, немного прикрывая лоб. Форма садится идеально.              Через сорок минут он сидит за партой. Телефон уже не трещит (пришлось вмешаться, упорядочить поток сообщений и прижурить нескольких), одноклассники встречают его скучающим взглядом и сухо здороваются, когда он открывает кабинет заранее взятым из учительской ключом. Там он помогает классному руководителю подготовить проектор, протирает салфеткой подоконники и впускает в помещение воздух, немного сдвигая растения в сторону.              Вместе с подростками в комнату входит Феликс. Как обычно собранный, безупречный в своей красоте, он мгновенно привлекает внимание острыми чертами, томным взором и уверенной походкой. Чан машет ему, легонько покачивая рукой, и Ли окатывает его тёплым взглядом, повторяя жест.              Дверь в класс распахивается, на пороге появляется мисс Кан со стопкой тестов в руках. Сегодня должны выставить оценки за пересдачу по истории. Его собственный тест сдан безупречно, как всегда, но сейчас его волнует не свой, а чужой результат.              — Ли Ёнбок, – голос учительницы звучит четко, и упомянутый невольно выпрямляется. – Поздравляю. Ваш результат – девяносто два балла, значительно лучше по сравнению с предыдущей работой. Видно, что вы серьезно поработали над ошибками.              Чан ахает, не сдержавшись. Его сердце прыгает от радости, а на губы тут же наползает широкая, сияющая улыбка. Он оборачивается, чтобы посмотреть на Феликса, и видит, как он берет у учительницы свою работу, как его пальцы слегка дрожат. Кажется, с его плеч сваливается гиря. Урок продолжается, Чан украдкой наблюдает, как Феликс раз за разом бросает на него взгляд, в котором смешиваются гордость за себя и что-то ещё, более теплое и незнакомое.              После окончания урока Феликс не начинает, как обычно, собираться с Чонином и Сынмином. Он ждет, пока те выходят, и направляется прямо к парте около окна.              — Чан, – его голос звучит тихо. – Спасибо.              Он возвышается над крошечной по сравнению с ним фигуркой, стоит немного нервно и робко, сжимая в руках тетрадь с заветной оценкой. В этот момент он выглядит не как уверенный в себе альфа-наследник, а как мальчик, который изо всех сил старался и наконец-то добился успеха.              — Да брось, – смущенно бормочет Чан, чувствуя, как заливается румянцем. – Это ты всё сам сделал. Я просто немного помог.              — Нет, – Феликс качает головой, и его взгляд становится еще более пронзительным. – Ты сделал гораздо больше. Ты… ты заставил меня поверить, что я смогу. Спасибо, что не смеялся надо мной, когда мы…              Он замолкает, подбирая слова, и Чану кажется, что он видит в его глазах тень той самой уязвимости, которую Феликс так тщательно скрывает от других.              — Спасибо, что просто… увидел настоящего меня, – наконец выдыхает Феликс, и эти простые слова звучат искреннее любых громких фраз. – Многие считают, что альфа семьи Ли должен быть идеален. Папа мне такую нервотрёпку устроил из-за ухудшения оценок…              В этот момент Чан чувствует, как что-то теплое распирает его изнутри. Глубокое, щемящее чувство радости. Он, незаметный и неинтересный как личность омега-староста, чья главная гордость – чистые подоконники и вовремя сданные отчеты об успеваемости класса, смог помочь этому яркому, сложному, красивому альфе. Он смог стать для кого-то опорой! Стать кем-то более значимым, чем просто одноклассником! И благодарность в глазах Феликса ценнее любой похвалы от учителей или родителей.              — В следующий раз, если что-то будет непонятно, приходи сразу, ладно? – говорит Чан, и его голос звучит мягче, чем он предполагает. – Я всегда доступен и готов помочь.              — Договорились, – очаровательно смеётся Феликс, бархатисто и мягко, поправляя сумку на плече. – Но только если ты снова угостишь меня тем штруделем или поделишься пудингом. Или и тем, и другим.              — Шантажист, – фыркает Чан, неосознанно хихикая в рукав.              

***

             Конец учебного дня ознаменовывается не простым лёгким весенним дождём, а настоящим ливнем. Небо темнеет, нависает над Сонгюн свинцово-серым полотном, с которого сплошной стеной обрушиваются потоки воды, с силой бьющие по асфальту и крышам. Чан, наконец разобравшись со всеми отчетами и докладами, стоит под узким козырьком главного входа и, закусывая от досады губу, смотрит на разбушевавшуюся стихию. Он роется в рюкзаке, выгибает бровь в непонятках, затем ещё раз, тщательнее, и его сердце падает вниз. Зонта нигде нет. Должно быть, он забыл его в классе или в учительской, если вообще взял, а не оставил на тумбочке в прихожей. Мысль о том, чтобы мокнуть насквозь по пути до машины Хёнджина (который задерживается в клубе по органике), не вызывает энтузиазма.              Он оборачивается, когда дверь позади него с легким шипением открывается. На пороге возникает Феликс. Длинные черные волосы убраны под капюшон темного дорогого бомбера, на плече висит кожаная сумка для ноутбука. Он выглядит как картинка из осенней коллекции – собранный, стильный. И какой-то… серьезный. Чан тупит взгляд, поправляя свою лёгкую кофточку и рюкзак, увешанный брелоками с несколькими значками.              Феликс замечает его растерянное выражение и пустой взгляд, блуждающий по залитому дождем пространству. Он молча оценивает ситуацию: Чан, один, без зонта, в своем тонком пиджаке и с портфелем, набитым нотами и учебниками, которые наверняка промокнут.              В этот момент на парковку бесшумно подкатывает черный внедорожник. Водитель выходит, чтобы открыть заднюю дверь, держа над головой большой зонт.              Феликс смотрит на машину, принимает решение за долю секунды.              Он резко расстёгивает свою куртку и из внутреннего кармана достает сложенный компактный зонт темно-зеленого цвета, с деревянной ручкой, выглядящий дорого и надежно.              — Держи, – просто говорит он, протягивая.              — Что? Нет, Феликс, я не могу… – Чан хлопает ресницами, распахивает медовые глаза, затемнённые тенью грозовых туч. – Ты же сам промокнешь.              — Меня довезут до двери, – Феликс кивком показывает на ждущий автомобиль, – а тебе ещё ждать тут Хёнджина, пока машина не подъедет, а потом идти до парковки. Он, к слову, зонт тоже не брал.              Их пальцы встречаются, когда Чан, наконец, нерешительно берет зонт. Кожаная ручка теплая от обхвата тонких длинных пальцев. Феликс позволяет своим кончикам своих фаланг, легким, почти невесомым движением, коснуться ладони омеги. Прикосновение длится меньше секунды, оно… такое заботливое. Теплое, быстрое, как вспышка, и от этого еще более интимное. Электрический разряд пробегает по руке до самого локтя, заставляя сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой.              — С-спасибо, – шепчет Чан, сжимая в ладони деревянную ручку. Его собственный персиковый феромон, кажется, вспыхивает от этого прикосновения, смешиваясь с розмариновым шлейфом, все еще витающим вокруг альфы.              Тот лишь кротко улыбается, и в его серых глазах, обычно таких ясных, мелькает та самая, редкая глубина, которую юноша начинает замечать все чаще.              — Не за что. Увидимся в понедельник, Чан.              Он разворачивается, накидывает капюшон и быстрыми шагами, подставив плечи под струи дождя, пересекает пространство до машины и скрывается в её салоне. Внедорожник тут же трогается, растворяясь в серой пелене ливня.              Чан остается стоять под козырьком, сжимая в руке чужой зонт. Он чувствует жгучее, пульсирующее тепло в том месте, где пальцы Феликса касались его кожи. Дождь гремит по крыше, ветер брызгает ему в лицо холодными каплями, но он ничего не замечает. Он смотрит туда, где только что исчез автомобиль, и прижимает к груди тёмно-зеленый зонт, пахнущий розмарином, тимьяном и чем-то ещё, что он всё ещё не может определить, но что заставляет его улыбаться как сумасшедшего посреди разбушевавшейся грозы.              

***

             Ливень не утихает, но внутри дома семьи Хван это последнее, что волнует в нём находящихся. Чан, переодетый в мягкие штаны и растянутую футболку с принтом одной из любимых групп Хёнджина, которая ему кажется гигантской, сидит на огромном диване в гостиной и умиротворенно слушает, как с кухни доносятся звуки шипящего масла и голос мистера Хвана. Чан так часто гостит у них, что дядюшка даже отвёл ему отдельную полку с вещами.              — Чанни, сынок, не хочешь попробовать мой новый соус для пасты? – раздается с кухни звонкий не по годам голос. Сколько омега знает эту семью, кажется, что альфа не изменился в лице с того момента, как он увидел его впервые. Разве что добавились парочка морщинок, заметных только при яркой улыбке. – Добавил немного груши для сладости! Экспериментирую!              Мистер Хван, отец Хёнджина – воплощение большого ласкового медведя. Высокий и широкий, с седеющими висками и насмешливым, добрым прищуром, он обладает ароматом свежеиспеченного хлеба и жареного каштана, невероятно уютным. С Чаном он обращается как с ещё одним сыном, всегда подтрунивая над ним.              — Аппа, не разбалуй его ещё сильнее! – кричит ему в ответ Хёнджин, развалившись на диванчике рядом с Чаном. Он уже переоделся в домашнюю одежду – шелковые шорты и футболку, а его идеально уложенная прическа сменяется на небрежно взъерошенные волосы, делая похожим на ёжика.              — Молчи, мальчик! – доносится с кухни угрожающе смешливое. – Лучше хорошенько отогрейтесь и садитесь есть!              Чан смущённо улыбается, восседая в гостиной как у себя дома. За пятнадцать лет дружбы сложно сказать, кто у кого чаще был в гостях – эта квартира для омеги такая же родная и вдоль и поперек знакомая, как и его собственная. Вскоре мистер Хван выносит огромную миску пасты в сливочно-сырном соусе с беконом и грибами.              Когда тарелки пустеют, а мистер Хван узурпирует телевизор, друзья перемещаются в комнату Хёнджина. Стены выкрашены в нейтральный фисташковый цвет, одна из них – акцентная – завешена коллажами из распечатанных фотографий, постеров любимых исполнителей и скетчей. Рядом с профессиональными снимками из его же портфолио висят глупые селфи с Чаном (на нескольких Хёнджин пририсовал ему кошачьи и щенячьи ушки, а себе хорячьи розовые усики) и самые любимые мемы, которые раз в несколько дней меняются на другие, более свежие. У окна стоит компактный письменный стол, заваленный учебниками, планшетом и пустыми банками от энергетиков. Над столом висит пробковая доска, утыканная памятками, билетами с концертов и стикерами с напоминаниями, которые Хван никогда не прочтёт.              У одной стены располагается узкая, но высокая стойка с коллекцией кроссовок – от лимитированных моделей до затертых до дыр любимцев. Рядом стоит гитара, прислоненная к усилителю, на котором лежит стопка футболок, явно ожидающих своего часа.              Сама комната – не особо большая, но продуманная. Кровать занимает большую часть места, огромное спальное место с балдахином, кучей подушек разных размеров и мягких игрушек (несколько из них подарены или сделаны Чаном). На прикроватной тумбочке стоит лампа-проектор, отбрасывающая на потолок звезды, и заряжаются несколько пауэрбанков. Чан знает, что в первом отсеке у него маркеры, косметика, во втором спрятанное от родителей вишнёвое пиво, купленное братом, блокнотик в наклейках, а в самом нижнем два старых телефона, на которых столько фотографий (очевидно необходимых Хёнджину), что перекидывать их на новое устройство нет смысла.              Воздух пахнет смесью цветов, блистающих на подоконнике (Хван своими фиалками гордится больше всего! Ведь несмотря на всю свою лень и забывчивость, он смог вырастить их из крошечных ростков в шикарные бутоны), кондиционером для белья и ароматической водой для увлажнения воздуха. Здесь гламурная модель Хван Хёнджин превращается просто в Джинни – парня, который учится на, дай боже, пятьдесят баллов, тусуется с друзьями, коллекционирует кроссовки и иногда разбрасывает носки. А ещё выносит родителям мозги просьбами купить ему какую-нибудь экзотическую зверюшку (и Чан, до нового года, не расскажет ему, что они с папами уже выбрали ему подарок).              — Чанни, ты не представляешь, каким кошмаром были эти съемки.              Чан устраивается рядом, поджав под себя ноги, всем видом показывая свою заинтересованность.              — Рассказывай. В своих сторис ты показывал только красивые фотки.              — Потому что начало было ужасным! – Хёнджин мгновенно оживляется, поджимает между ног ортопедическую подушку, разминает в пальцах игрушку-антистресс (которой уже… лет семь?). – Представь, шесть часов утра, я после прогулки с родителями по Токио, а стилист, эта… фурия пытается нанести на меня тонну пудры, потому что моя кожа слишком тёмная для концепта! Ты ещё не представляешь, как от неё воняет этими отвратительными духами! Я чуть не чихнул ей прямо в лицо от этого запаха!              Чан фыркает.              — А потом! – Хёнджин продолжает, активно жестикулируя. – Фотограф, какой-то итальянец, орет на меня через переводчика: « Больше томности! Больше загадки! Ты не студент на пересдаче, ты падший ангел! ». А я стою под ледяным душем из искусственного дождя, дрожу от холода и думаю только о том, как бы мне сбежать в номер за твоим теплым свитером!              — Я же напоминал тебе его взять! – смеется юноша, качая головой.              — Знаю, знаю, но самое ужасное было в конце. Я лежал на каменном полу в позе мертвой бабочки, а с потолка на меня капала липкая, сладкая вода. И прямо в самый ответственный момент… я начинаю чихать. Из-за этой дурацкой воды в носу. Пришлось переснимать весь кадр. Мне казалось, стилистка готова убить меня своей кисточкой для румян. Она такая тяжёлая!              Он рассказывает с таким комичным отчаянием, так живо изображая злого стилиста и несчастного фотографа, что Чан хохочет до слез, держась за болящие щёки. Хёнджин приправляет рассказ мемами, искажает интонацию, показывает неудачные стоп-кадры, а потом переключается на пересказ сюжета отвратительного аниме, которое смотрел в самолёте, потратив на него несколько часов. Чан пытается быть тише, не желая мешать отцу друга, да всё равно срывается на безудержный хохот. Хёнджин всегда умел доводить его до слёз от смеха.              После душа, облаченные в пижамы (Чан в своём костюме из штанов и большой рубахи, в котором он напоминает пушистое белоснежное облачко, а Хёнджин – в шелковом комплекте цвета хаки и халате из рук самой Донателлы Версаче), они устраиваются посреди комнаты на расстеленном на полу толстом пледе. Включенный проектор устраивает на потолке настоящее звездное небо, а из портативной колонки тихо льется альбом малоизвестной солистки.              — Дай сюда, – командует Хёнджин, достав целый органайзер с лаками для ногтей. Он выбирает флакончик с глубоким темно-синим цветом, переливающимся мелкой фиолетовой мишурой. – Сегодня будешь сиять.              Чан послушно протягивает ему руку, устраиваясь поудобнее. Он всегда восхищается тем, как ловко Хёнджин управляется с кисточкой, несмотря на свои, казалось бы, исключительно модельные таланты. Дети его положения, обычно, имеют целый штат стилистов и визажистов, а Хёнджину нравится делать всё самостоятельно. Учиться путём проб и ошибок, становиться мастером в любимом деле.              — А мне дай тот, перламутровый бежевый, – просит Чан, кивая на другой флакон. – Я тебе тоже сделаю.              Пока Хёнджин с поразительной для него, с его-то вспыльчивостью и неусидчивостью, аккуратностью выводит ровные полоски лака на ногтях Чана, тот принимается за его руку. В комнате стоит сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тихой музыкой.              — Готово! – триумфально объявляет Хёнджин, закручивая флакон. – Смотри, не смажь, пока сохнет. А теперь жди сюрприз.              Он поднимается и приносит из ванной небольшую керамическую мисочку и несколько баночек.              — Специально для тебя, мой вечно перетруждающийся друг. Домашняя масочка для лица. Мед, клубничное пюре, немного овсяной муки… – он начинает что-то смешивать, а воздух наполняется сладким, фруктовым ароматом. – Чтоб ты сиял, как будто только что вернулся с отдыха на Бали.              Чан только улыбается, разглядывая свои сияющие ногти и вдыхая сладкий запах. Когда густая пастообразная масса готова, Хёнджин с придыханием начинает наносить её, приговаривая: « Сиди смирно, не шевелись ». Пока маска делает своё дело, они наконец добираются до подарков.              — Держи. Увидел и сразу подумал о тебе.              Внутри оказывается браслет из черных бусин с небольшим серебряным кулоном в виде скрипичного ключа. Он выглядит просто и неброско, контрастируя с украшениями, которые Чан обычно носит, и Хёнджин старательно держит язык за зубами, чтобы не ляпнуть, что на самом деле браслет сделан на заказ из черного австралийского сапфира и настоящего серебра. Знает, что омега начнёт скромничать и, если не вернёт подарок, то упрячет в коробку, стесняясь носить такую дорогую вещицу.              Чан тронут до слез. В ответ он протягивает свой подарок – коробку, в которой лежит ручная работа, сделанная им самим. Это подвеска из полимерной глины в двух обнимающихся зверьков, белоснежного хорька с родинкой под глазом, и серого волчонка с очаровательными ямочками.              — Чанни… – голос Хёнджина дрожит. Он тут же надевает подвеску поверх пижамы. – Это идеально.              Сидя с застывшими лицами, чтобы маска не потрескалась, они наконец переходят к самой главной теме ночевок – обсуждению парней.              — Ну так что, – начинает Хёнджин, растягивая слова, его голос звучит приглушенно. На часах уже около полуночи, папа вернулся с работы, родители легли спать. – Этот новенький… Ли Ёнбок. Феликс. Он что, строит тебе глазки?              Чан чувствует, как под маской загораются его щеки. Он благодарен, что ее толстый слой скрывает его румянец.              — Он не строит глазки, – бормочет он. – Он просто… вежливый. И благодарный. Я помогал ему с историей.              — Ага, «помогал», – фыркает Хёнджин. – Я видел, как он на тебя смотрит. Он даже тебе свой зонт отдал. Просто так. В дорогом костюме под дождь побежал. Это не просто вежливость, Чанни. Ты знаешь, кто его папа? Настоящий зверь. Феликс очень рискует своими нервами, пытаясь ухаживать за тобой.              Чан молчит, вспоминая то мимолетное, обжигающее прикосновение к своей ладони.              — А у тебя что? – спрашивает Чан, чтобы перевести тему. – Вон тот альфа из фото-клуба, с которым ты переписывался? Джухен?              Хёнджин взмахивает рукой.              — Скучно. Оказался фанатом моей родословной, а не меня. Все разговоры сводились к тому, может ли папа помочь его предкам в расширении бизнеса. Утомительно.              Они болтают еще около часа, перебирая всех возможных и невозможных кандидатов, смеясь над неудачными свиданиями и строя нереальные планы на будущее. Хёнджин делится, что хочет пригласить его семью в поездку в горы ближе к зиме, а Чан рассказывает планы отца на небольшую поездку в Техас ближе к июлю, где Хваны всегда будут долгожданными гостями для них. Когда они наконец смывают маски и ложатся спать, уютно устроившись на одном матрасе, Чан ловит себя на мысли, что его последнее сонное воспоминание – это не смех Хёнджина, его горячее дыхание или закинутая на него нога, а теплые серые глаза и стойкий запах розмарина, оставшийся лёгким флером на рукаве его оставленного дома пиджака.              Тишина в комнате Хёнджина становится густой и бархатистой, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего друга и далеким шуршанием дождя за окном. Гирлянда выключена, комната погружается во мрак. Чан лежит на спине, укрытый до подбородка мягким одеялом, и смотрит в потолок, где ещё отпечатываются в памяти узоры от светящихся звезд.              Тело его расслаблено после их вечера, масок и откровений, но разум отказывается отключаться. Он перебирает в памяти события дня, и все дороги неизбежно ведут к одному и тому же образу. К Феликсу.              Он закрывает глаза, и перед ним встают те самые серые глаза, которые сегодня смотрели на него не с обычной сдержанной вежливостью, а с чем-то… более теплым. Более глубоким. Он вспоминает, как они сияли, когда Феликс получил свою оценку. Искренняя, ничем не прикрытая радость и благодарность. Не та, показная, которую можно ожидать от кого угодно, а та, что идет из самой глубины. Разве так смотрят на людей, с которыми знаком от силы несколько недель?              Его мысли переносятся к тому моменту под дождем. К тому, как Феликс, не раздумывая, отдает ему свой зонт. Это не просто жест вежливости, а что-то инстинктивное, защитное. И это прикосновение… Легкое, мимолетное касание пальцев его ладони. Оно обожгло, как язык яркого раскалённого пламени. Чан медленно сжимает ту самую ладонь в кулак под одеялом, словно пытаясь удержать это призрачное ощущение.              « Он такой… другой, » – проносится в голове Чана. Не такой, как все альфы в школе, которые видят в нем либо невзрачного старосту, либо повод для насмешки. Феликс слушает, делится своими слабостями и переживаниями. Он не боится показаться уязвимым перед ним. Не строит из себя показного крутого парня, каким, по идее, должен быть, подобно его ровесникам из высшего общества.              Чан переворачивается на бок, лицом к спящему Хёнджину. Он всегда говорит, что он слишком много анализирует и слишком мало позволяет себе просто чувствовать. Но как можно не анализировать, когда внутри всё переворачивается от одной мысли?              Он вспоминает их занятия, тот вечер в своей комнате. Как легко они нашли общий язык, как потом переписывались несколько часов, когда альфа ушёл. Как загораются глаза Феликса, когда он говорит о своих увлечениях, о доме. Он не просто красивая картинка. У него есть душа, глубина, которая притягивает, так манит…              « А что, если… – робкая, безумная мысль заставляет его сердце екнуть. – Что, если я ему тоже небезразличен? Не как новый друг, а как… »              Он не решается додумать эту мысль до конца. Это кажется слишком нереальным. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он, Бан Чан, совершенно не вписывающийся в круг, в которой должен входить из-за влияния отца, не подходящий под образ идеального омеги из приличной семьи, не обладающий идеальной фигурой и внешностью – слишком громоздкий, неуклюжий, с огромным носом и щеками… И Феликс Ли – прирождённый аристократ с природным магнетизмом, причина воздыхания большей части омег школы, будущий известный бизнесмен с кучей связей и невероятными внешними данными. Высокий, крепкий… добрый, понимающий, милый, с очаровательной улыбкой и сиянием в глазах.              Альфа из другого, недосягаемого для такого неуверенного в себе омеги мира. Совершенно другой уровень.              Хёнджин что-то бурчит и переворачивается во сне. Чан улыбается в темноте. Его лучший друг, со всей своей проницательностью, наверняка уже все понял. Завтра ему предстоит выдержать немало подколок.              Чан снова переворачивается на спину и закрывает глаза, на этот раз решительно. Мысли о Феликсе постепенно начинают обретать горьковатый привкус. Его внутренний взгляд медленно сползает с сияющих серых глаз и опускается… на себя. На свое собственное тело, под тяжестью одеяла.              Его рука непроизвольно ложится на мягкий, округлый живот, поднимающийся и опускающийся под тканью пижамы. Он нажимает пальцами, чувствуя подушечкой упругость мышц. Пухлые щеки, полные бедра… Почему он не может быть таким же поджарым и изящным, как Феликс? Как Хёнджин?              У Чана нет проблем с весом или здоровьем. Начиная с четырнадцати лет, его тело начало преображаться. Грудь начала побаливать, стала мягче, из любимых брюк он внезапно вырос – стал шире в бедрах и значительно выше, годы занятий плаванием и гены отца дали знать о себе в виде плеч и сильных рук. Плавать он перестал, сел на диету, ушел в спорт, стал контролировать свой аппетит… Ничего не изменилось. Стало только хуже.              А одноклассники… Они не любят его не только за это. Они не любят его за то, что он староста. За то, что он не вписывается в их тусовки, предпочитая им музыкальный клуб или тихие посиделки с друзьями. За его занудство и ответственность. Его тело – просто самый очевидный и легкий предлог для насмешек. Эти шепотки и шутки над его фигурой не раз становились причиной истерик, дрожащих рук и разбитых кружек в попытке выпить воды. Он изнурял себя, вставал на пробежки, морился голодом. Вес постепенно уходил, а потом возвращался в двукратном размере. Тело становилось всё более зрелым, одежда закрытой, а слёзы и приступы горькой зависти по отношению к худеньким одноклассницам слишком частыми.              Как такой… такой омега, как он, может нравиться Феликсу?              Мысль сжимается в тугой, болезненный комок где-то под ребрами. Слёзы подступают к глазам, горячие, обжигающие.              В этот момент на его телефоне, лежащем на тумбочке, мягко загорается экран. Слышится тихий перезвон – уведомление из семейного чата.              Чан машинально тянется к нему. На экране горят сообщения, от которых у него щиплет глаза.              

Папа: Спокойной ночи, моё солнышко! Спи сладко, мой милый мальчик. Не забудь, что ты самое дорогое, что у нас есть. 🧸

Аппа: Все в порядке, Чан-а? Выспись. Горжусь тобой.

Бинни-хён: Чанни, оторвитесь там, спите крепко! 💤 Помни, ты круче всех! 💪

             Чан застывает, смотря на экран. Горячий комок в груди начинает медленно таять, вытесняемый волной другого, знакомого тепла. Его ласковый папа, строгий отец с его сдержанной нежностью, даже его назойливый, но бесконечно любящий брат… Они любят его. Со всеми его щеками, животиком и заботами.              И как будто в подтверждение этому, спящий рядом Хёнджин во сне что-то лепечет, поворачивается к нему и обвивает его рукой и ногой, как коала, вцепившаяся в дерево. В тесноте кровати, прижатый к омеге, с телефоном в руке, где светятся слова любви от его семьи, Чан вдруг понимает всей душой, всем своим существом.              Да, он не идеален. Да, над ним смеются. Да, он, возможно, никогда не будет похож на модель с обложки. Но разве это делает его менее достойным? Менее… любимым? Он не перестает от этого быть лучшим учеником, потрясающим начинающим продюсером и танцором, любимым сыном, понимающим другом. Как он только может забывать, что на два оскорбления в его адрес, обязательно найдутся десять приятных слов?              Он медленно выдыхает, и с этим выдохом уходят последние острые осколки его неуверенности. Он аккуратно кладет телефон обратно на тумбочку и поворачивается, чтобы удобнее устроиться в объятиях спящего Хёнджина.              — Пусть думают что хотят, – шепчет он едва слышно, прежде чем погрузиться в сон.              Телефон вновь пиликает, опасно нависая над пропастью между тумбой и кроватью.              Феликс.       

Феликс: Спокойной ночи, Чан.