пышечка

      Рассвет в этом районе Сеула всегда какой-то особенный – возможно, потому что солнечные лучи живописно пробиваются сквозь перистые облака и молодые зелёные ветви, или потому что в этом районе живёт семья Бан. Воздух, ещё не успевший прогреться и пропитаться городской пылью и выхлопными газами, кристальной чистый и полон свежести. Он едва теплый и влажный, пахнет мокрым асфальтом, травой и ночной прохладой. Именно в это время суток Феликс любит совершать свои утренние пробежки. Его длинные, цвета темного шоколада волосы собраны в тугой высокий пучок, из которого выбиваются несколько шелковистых прядей, прилипших ко лбу от пота. В ушах у него плотно сидят наушники, из которых льется ритмичный, агрессивный бит, заглушающий все остальные звуки. Он бежит по знакомому маршруту, его тело, поджарое и рельефное, с каждым шагом демонстрирует работу тысяч часов, проведенных в спортзале; мускулы на ногах и прессе плавно играют под кожей. В последнее время он бегает чаще, чем в Сиднее: появилась важная причина прочистить голову (тренер даже похвалил его, сказав, что мышцы ног увеличились и стали крепче, и пошутил что-то про то, что ему следует увлечься спортом основательно).              Родители разводятся. Мама намерена вернуть его обратно и отсудить опеку над Оливией.              Тренер, суровый мужчина с невозмутимым лицом, бежит в нескольких метрах позади, внимательно следя за каждым движением, каждой постановкой стопы. И вот, пробегая мимо знакомого белокаменного забора, низкого и увитого тёмно-зеленым плющом, Феликс вдруг замедляется. Его бег переходит в быстрый шаг, а затем он и вовсе замирает на месте. За ажурной решеткой забора, в глубине ухоженного сада дома семьи Бан, он видит знакомую фигуру.              Чан стоит в своих пижамных штанах в крупную розовую клетку и в свободной кофте с забавными красными вишенками, в которых Феликс видел его в день их занятий. Он босиком, и его босые ноги тонут в холодной, изумрудной траве, сверкающей миллионами крошечных капель росы. Его воздушные объёмные кудри, ещё не причесанные после сна, венчают голову растрепанным, мягким ореолом, в котором золотые лучи утреннего солнца зажигают отдельные медные нити. Сам свет, ещё неяркий, ласковый и золотистый, мягко окутывает его фигуру, делая пухлые щеки персиковыми, а кожу – фарфоровой. Он кажется по-настоящему уютным, мягким, сотканным из тепла и беззащитности.              Он беспокойно расхаживает под раскидистым, старым деревом, растущим напротив окна в его комнату, босые ступни шлепают по мокрой траве. Он заламывает руки, его губы беззвучно шевелятся, бормоча что-то тревожное и несвязное.              Сердце Феликса, только что ровно и мощно отбивавшее ритм, вдруг срывается с привычного такта и начинает биться с неузнаваемой, хаотичной силой. Он замирает, словно завороженный, забывая о тренере, о музыке в ушах, о самой пробежке. Чан, залитый утренним светом, представляется ему самым прекрасным и хрупким зрелищем, которое он когда-либо видел. Его ванильный аромат, едва доносящийся сквозь решетку забора, кажется сейчас теплым, молочным, сладким, как пар от только что вскипевшего молока с медом.              Будто охотник увидел крошечного оленёнка.              Однако это мимолетное очарование быстро сменяется приступом острого беспокойства. Явно что-то не так.              Феликс делает короткий, почти небрежный знак рукой тренеру, давая понять что задержится, и уверенными шагами подходит к каменному забору ближе. Прохладный камень касается его ладоней.              — Чан? – окликает он, намеренно делая оглас тише, мягче, чтобы не испугать.              Чан вздрагивает всем телом, словно его ударили током, и резко оборачивается. Его большие, круглые глаза, цвета теплого шоколада, полные неподдельной паники, встречаются со взглядом Феликса. Увидев его, он не успокаивается, а, кажется, лишь смущается ещё сильнее. Легкий румянец заливает его щеки.              — Феликс? Что ты тут делаешь?              — Бегаю, – просто и легко отвечает он, перекидывая свои руки через прохладную каменную кладку забора. Его пронзительный взгляд скользит вниз, по босым, испачканным землей ногам Чана. – У тебя что-то случилось? Ты в порядке?              Чан горбится, отвечает неловкой глупой улыбкой. Он выглядит таким беспомощным, таким растерянным и маленьким, что у Феликса в груди что-то сжимается, становится горячо и тесно.              — Там… Эри, – сдавленно, почти шепотом произносит он и указывает куда-то вверх, на густую крону.              Феликс поднимает взгляд. На одной из толстых нижних ветвей, высоко над землей, сидит, поджав лапки, пушистая белоснежная вислоухая кошка, чья шерсть ярко белеет на фоне изумрудной листвы. Она сидит неподвижно, словно фарфоровая статуэтка, и смотрит вниз огромными, круглыми испуганными глазами цвета жидкого янтаря. Она издает громкое, жалобно-протяжное « мяу-у-у », и её пушистый хвост нервно, как хлыст, подергивается из стороны в сторону.              — Она залезла туда, когда я открыл окно, чтобы проветрить комнату, – торопливо, захлебываясь, объясняет Чан, и его звонкий голосок дрожит, как натянутая струна. – Увидела яркую птичку, наверное, и теперь боится слезать. Я уже почти полчаса её уговариваю, пробовал заманить её любимым лакомством, приносил лестницу, чтобы снять… но она не двигается! Я дико боюсь, что она оступится и упадет! Родители в гостях, я не хочу им звонить… Ох, Эри, глупышка моя, ну слезай же, пожалуйста…              Он снова обращается к кошке, и в его голосе, в интонациях, столько нежности, безысходной заботы и любви, что по лицу Феликса расплывается широкая, непроизвольная улыбка. Взъерошенный омега в нелепой пижаме с вишенками, стоящий босиком на мокрой от росы траве и готовый разрыдаться от беспокойства за своего маленького, пушистого друга. Насколько же огромно и чувствительно его сердце?              — Подожди, – наконец отвечает Ли. – Я помогу.              Он быстрым, оценивающим взглядом окидывает забор. Каменная кладка неровная, с выступами. Феликс без труда находит опору, ловко перекидывает через забор свою длинную, мускулистую ногу и оказывается по ту сторону. Холодная, мокрая трава сразу же пропитывает влагой ткань его дорогих кроссовок. Чан смотрит на него с широко раскрытыми глазами, в которых смешиваются паника, надежда и лёгкое изумление.              — Ты уверен? Там скользко!              — Конечно, – Феликс одаривает его ещё одной успокаивающей улыбкой, подходя к массивному стволу. Он смотрит на ветку, та выглядит крепкой, но кора на ней блестит от влаги и кажется скользкой. – В детстве я лазил на деревьях похуже и повыше. Это для меня как раз плюнуть.              Он снимает наушники, и мир вокруг внезапно наполняется утренним пением птиц, жалобным мяуканьем и шумом автомобилей. Засунув их в карман шорт, он ухватывается за шершавую кору сильными, длинными пальцами и легко, почти беззвучно подтягивается. Мускулы на его руках, плечах и спине напрягаются, вырисовываясь под тонкой, влажной тканью майки, демонстрируя не только спортивную форму, но и настоящую, грубую силу, скрытую в его поджаром теле. Чан снизу смотрит, затаив дыхание, его собственные руки сжаты в маленькие, бессильные кулачки.              Феликс ловко карабкается и добирается до толстой ветки. Эри, увидев приближающегося незнакомца, настораживается. Её уши плотно прижимаются к голове, спина выгибается, а тело становится неестественно жёстким.              — Тсс-с-с, малышка, тише, всё хорошо, – тихо и мелодично начинает напевать альфа, и его корейский с легким, певучим австралийским акцентом звучит сейчас как самая успокаивающая колыбельная. – Я тебе помогу, сейчас спущу тебя к папе. Он там внизу за тебя волнуется.              Он медленно, плавно, чтобы не спугнуть, подбирается к ней ближе, двигаясь по скользкой ветке. Эри издает предупреждающее шипение, но с места не двигается, парализованная страхом. Феликс осторожно, почти с благоговением, протягивает руку и подносит тыльную сторону ладони к ее носу, давая ей обнюхать свои пальцы. Его запах, видимо, не кажется ей враждебным, потому что шипение стихает, а в глазах появляется проблеск любопытства.              — Умница, хорошая девочка, – шепчет он. – А теперь пошли вниз.              Он аккуратно и уверенно поддевает её под теплый, мягкий живот, крепко, но с нежностью обхватывая все её пушистое, трепещущее тельце. Эри на мгновение замирает, а потом вся обвисает в его надежной руке, издавая тихое, покорное « мявк ». Феликс, держа ее как драгоценность одной рукой, начинает медленно спускаться вниз по шершавому стволу.              Чан внизу выдыхает с таким глубоким, сокрушительным облегчением, когда Феликс мягко спрыгивает на траву и протягивает ему кошку.              — О, божечки, спасибо!              Чан жадно прижимает Эри к своей груди и зарывается лицом в её белоснежную густую шерсть. Кошка отвечает ему громким, вибрирующим, безостановочным мурлыканьем, тычась маленькой влажной мордочкой в его подбородок и шею, нагло вжимаясь в его теплую кожу. Испугалась, бедняжка.              — Глупая, глупая, бестолковая девочка, – бормочет он бархатным, пронизанным безграничной нежностью тоном. – Никогда больше так не пугай меня, слышишь?              Он поднимает взгляд на Феликса, и его глаза, ещё недавно полные слёз и беспокойства, теперь сияют такой искренней, безграничной благодарностью и обожанием, что у Феликса перехватывает дыхание. Утреннее солнце, поднявшееся чуть выше, теперь играет в его растрепанных каштановых кудрях, зажигая в них целую россыпь золотых и медных искр. Его щёки горят ярким румянцем, а на ресницах блестят крошечные, незаметные капельки влаги.              — Феликс, правда, огромное, огромное тебе спасибо. Я не знаю, что бы я без тебя делал. Я бы, наверное, с ума сошел.              Альфа стоит, чувствуя, как по его собственным щекам разливается горячий, неконтролируемый румянец. Он смотрит на счастливого, сияющего омегу, прижимающего к себе спасенную, мурлыкающую кошку, осознавая, что сам – весь потный, в грязных кроссовках, с взъерошенными от бега волосами. Не самый презентабельный вид. Несмотря на это, в сияющих глазах-камушках он видит лишь чистый восторг.              — Пустяки, – с трудом выдавливает из себя он, сглатывая внезапно образовавшийся в горле тугой, горячий комок, и поправляет волосы, пытаясь закрыть бордовые уши. – Я рад, что смог помочь.              Они замирают на несколько долгих секунд в неловком молчании, нарушает его лишь Эри, которая, почувствовав свободу, ловко выскальзывает из объятий Чана и, грациозно виляя хвостом, бежит к крыльцу дома.              — Мне… мне надо, наверное, идти, – наконец произносит Ли, кивая головой в сторону тренера, который все так же неподвижно и бесстрастно ждёт его на дороге, превратившись в каменную статую. Очевидно, очень недовольную. – Мой тренер ненавидит, когда я срываю график. Он сейчас, наверное, кипит от негодования.              — Да, конечно! – Чан встрепенулся, словно вынырнув из глубокой задумчивости. – Прости, что отвлек тебя от пробежки. И… ещё раз спасибо. Может, зайдешь как-нибудь на чай?              — Не за что, – юноша улыбается ему, и на этот раз его улыбка становится по-настоящему легкой, широкой и непринужденной. – У меня дела, так что, увы, не смогу. Увидимся в школе, Чан.              — Увидимся.              Феликс так же ловко, одним плавным движением перелезает обратно через прохладный камень забора и, кивнув тренеру, снова пускается в бег.              

***

             На следующий день в школе между ними витает что-то новое, невысказанное. Они не ищут друг друга специально, не сговариваются о встрече, но их взгляды теперь встречаются чаще, задерживаясь на секунду дольше необходимого, а улыбки, которые они бросают через толпу учеников, становятся менее сдержанными, более открытыми. Когда Феликс случайно натыкается на Чана в полутемном коридоре возле тяжелых деревянных дверей библиотеки, тот не смущается и не отпрянывает, а просто мягко и спокойно улыбается ему, и его глаза сужаются от улыбки, превращаясь в крошечные щёлочки.              Они поднимаются вместе по прохладным ступеням, шаги отдаются глухим эхом в пустынных помещениях. Львиная доля учащихся и персонала сейчас на обеденном перерыве. В библиотеке царит благоговейная, гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц, тихим гулом процессоров и редким приглушенным кашлем. Они устраиваются за одним из больших дубовых столов в самом дальнем, залитом мягким светом от торшера углу, заваленном стопками старых журналов. Чан снимает с плеча свой рюкзак и достает оттуда не учебники, а небольшую, но многофункциональную пластиковую коробочку-органайзер с множеством маленьких отделений. Внутри, как в сокровищнице, лежат десятки баночек с акриловой краской, тонкие миниатюрные кисточки, пузырьки с лаками и листы с крошечными наклейками.              Феликс с нескрываемым интересом наблюдает, как ловкие, умелые пальцы Чана с завидной скоростью и точностью раскладывают на столе свои инструменты, создавая идеальный рабочий порядок.              — Что это?              — Кастом, – тихо отвечает Чан. – Мы с маленькими кругом друзей любим разрисовывать вещи, давать им вторую жизнь или придавать красивый вид. Обувь, чехлы для телефонов, ну, всякое такое. Это успокаивает. Помогает расслабиться.              Он открывает одну из маленьких баночек, и резкий, химический запах краски и растворителя мгновенно смешивается с его собственным сладким персиковым ароматом и свежим розмариновым шлейфом Феликса, создавая странный, но приятный коктейль. Он берет старый, потрепанный временем пластиковый пенал и начинает уверенными, отточенными движениями наносить на его серую поверхность тонкие, изящные линии, которые постепенно складываются в сложный абстрактный узор из звезд, планет и соединяющих их созвездий.              Феликс смотрит, совершенно завороженный этим процессом. Он наблюдает, как тончайший кончик кисточки скользит по гладкому пластику, оставляя за собой серебристый, почти светящийся след, как Чан иногда непроизвольно прикусывает свою нижнюю губу, полностью погружаясь в процесс, отключаясь от внешнего мира.              — У тебя невероятно получается, – искренне и громче, чем планировал, говорит Феликс, нарушая тишину.              — Правда? Спасибо… – Чан вздрагивает, возвращаясь из транса, и по его щекам разливается знакомый румянец. – Это просто одно из моих дурацких хобби.              — Ты делаешь то, что тебе нравится, близкие поддерживают тебя в этом, увлечение приносит тебе спокойствие и удовлетворение. Это… действительно здорово, что ты нашёл то, к чему у тебя лежит душа.              Они сидят в комфортной тишине еще несколько минут. Феликс механически листает свою тяжелую книгу по архитектуре, но большую часть времени краем глаза внимательно следит за работой Чана, за каждым движением. Вдруг он замечает, как тот на мгновение замирает, его взгляд падает на наушники, лежащие на столе рядом с книгой.              — Феликс, – начинает омега неуверенно, аккуратно откладывая в сторону свою кисточку. – Если хочешь… я могу сделать что-нибудь для тебя. В знак благодарности за вчерашнее. И… за всё остальное.              Феликс чувствует, как по его спине пробегают мелкие, но отчетливые мурашки. Сделать что-то для него. Лично для него. Нечто уникальное, созданное его собственными руками. Внутри него что-то встрепенулось, заурчало от удовольствия.              — Правда?              Феликс колеблется всего одну секунду. Его рука сама тянется к наушникам, сделанным на заказ одним известным австралийским звукоинженером. Их матово-черный корпус лишен каких-либо опознавательных знаков, но их качество звука и цена были заоблачными. Он не считал эту вещь чем-то необычным, думал, что обычное устройство для прослушивания музыки не может стоить таких огромных денег. Теперь, если Чан притронется к ним… Эта безделушка станет бесценной.              Он протягивает наушники через стол.              — Вот. Делай с ними всё, что захочешь.              — Феликс, это же… – Чан смотрит на них, затем на него, и снова на наушники. – Они ведь очень дорогие. Я не уверен, что стоит…              — Зато я уверен, – твердо и без тени сомнения говорит Феликс. – Я видел, что ты умеешь. Я хочу, чтобы ты украсил их.              — Хорошо, – прошептал омега, с трепетом проводя по гладкому, матовому пластику корпуса. – Я… я постараюсь сделать что-то действительно особенное. Обещаю.              Он долго и внимательно подбирает цвета, тщательно смешивает оттенки на маленькой пластиковой палитре, пробует разные кисти на клочке бумаги. Феликс окончательно откладывает свою книгу в сторону и просто сидит, зачарованно наблюдая, полностью забыв о времени и окружающем мире. Наконец, Чан делает первый, решительный мазок. Сначала это просто тонкий, едва заметный серебристый контур на боковой панели. Он работает с невероятной, почти хирургической сосредоточенностью, его дыхание ровное и глубокое, а взгляд прикован к поверхности, как у ювелира. Феликс видит, как из-под острого кончика его кисти начинает медленно проступать изящная, стилизованная веточка, с мелкими, игольчатыми листочками и едва намеченными крошечными бутонами. Рядом с ней он начинает выводить стебель с маленькими, почти точечными листочками.              Тишина библиотеки внезапно разрывается резкой, настойчивой вибрацией телефона Феликса. На экране холодно горит: « Отец ». Ледяная струйка страха мгновенно пробегает по его спине. Игнорировать звонок – непозволительно.              — Прости, мне нужно ответить, – тихо говорит он, видя, как Чан поднимает на него вопрошающий взгляд.              Юноша просто кивает, его внимание уже возвращается к работе. Он продолжает с ювелирной точностью выводить тончайшие, почти невидимые прожилки на миниатюрном листике. Его концентрация настолько полная, абсолютная, что он кажется отгороженным от всего мира невидимым куполом.              Феликс отходит к высокому окну в дальнем конце зала, откуда открывается вид на школьный двор. Он подносит телефон к уху, и его ладонь становится чуть влажной.              — Да, папа?              Голос Хэвона в трубке холодный, размеренный и безэмоциональный, как всегда. Он требует детального отчета об успеваемости, о планах на предстоящие экзамены, о « полезных » связях, которые заводит Феликс. Тот отвечает односложно, Хэвон продолжает наседать. Они упрямо игнорируют огромного слона в комнате, скользя вокруг да около. Омега уверен в своей предстоящей победе, наверняка уже подыскивает местечко в средней школе для Оливии, в то время как Феликс с силой кусает губу, чтобы не пререкаться.              Именно в этот момент его слух улавливает приглушенные, но пропитанные злобой голоса. Они доносятся из-за массивного стеллажа с литературой по искусству, что стоит неподалеку от него. Группа старшеклассниц, пять омег, собралась в тесный, шипящий кружок. Судя по голосам, две из них – его одноклассницы, хвалёные отличницы, остальные – омеги из параллели.              — Думает, что если подмажется, то станет хоть немного заметнее, – фыркает одна из них. – Неужели не понимает, что Ёнбок возится с ним только из вежливости?              Феликс замирает на месте. Его пальцы непроизвольно сжимают корпус телефона так, что костяшки белеют.              — Кто-то должен поставить его на место, – раздается третий, самый ядовитый и знакомый голос. Та самая девушка, что распускала сплетни о Чане в его первый же день. Его самая навязчивая поклонница, которая постоянно закидывает его письмами и подарками с признаниями в любви. – Он слишком много о себе возомнил. Надо напомнить этому жирному зазнайке, что он всего лишь грёбаный неудачник, которого терпят из жалости. Ему повезло, что его отец смог получить солидную должность, иначе я разобралась бы прямо сейчас. После уроков его будет ждать маленький сюрприз. Мы с ним… поговорим.              — Не трать на эту бедную шлюху время. Мальчик ни лицом, ни фигурой не вышел, нужно же ему как-то пробиться в высшее общество. Пусть насладится крошками внимания, пока есть возможность. Таким альфам, как Ёнбок, омеги его типа противны. Всё, что у него есть – огромная задница и глубокая глотка, благодаря которым он зарабатывает хорошие оценки. Достаточно, чтобы поиграться пару раз.              — Лучше расскажи, что там с Вонхи? Эта малолетняя сучка по прежнему подрабатывает в той псарне?              В ушах у Феликса начинает звенеть. Голос отца в трубке превращается в отдаленный, невнятный гул.              — Прости, у меня срочные дела, – его собственный голос звучит хрипло, резко и отрезающе. – Я перезвоню позже.              Не дожидаясь ответа, он просто сбрасывает вызов и почти зашвыривает телефон в карман. Альфа несется к тому стеллажу, его шаги гулко и громко отдаются в звенящей теперь тишине. Несколько студентов поднимают на него удивленные, даже испуганные взгляды.              Девчонки, застигнутые врасплох этим стремительным появлением, резко оборачиваются. Увидев Феликса, его лицо, искаженное холодной, сдержанной яростью, они замирают в ступоре. Его поклонница сначала пытается растянуть губы в сладкую, подобострастную улыбку, но улыбка застывает мертвой маской.              Феликс не дает ей даже сказать, подходит так близко, что они чувствуют исходящий от него жар. Глаза его, обычно такие добрые, мягкие и яркие, становятся в тени темными, грозными, почти чёрными. Ли сжимает кулаки – нужно сдерживать плещущийся внутри гнев. Мама учила, что конфликты нужно решать словом, и пусть за всю свою жизнь он редко выходил из школы без синяков или сбитых костяшек, он старался правила этого придерживаться. Нельзя драться в библиотеке, нельзя подводить свою и Чана репутацию, нельзя поднимать руку на омег, способных только сеять раздор.              — Если вы, – говорит он тихо жёстким и не терпящим возражения тоном, – если вы хотя бы пальцем тронете Бан Чана, если хоть одно ваше гнилое слово долетит до его ушей… – он медленно, методично переводит взгляд с одной испуганной лица на другое, и каждая чувствует ледяной укол животного страха, – вам не поздоровится.              Он делает паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро, влить туда леденящий ужас.              — Вы все так мечтаете о заветном приглашении на весенний бал от моего отца? О престижной стажировке в его корпоративном фонде? Забудьте. Ваши семьи получат такие звонки, после которых вы будете молиться, чтобы вас просто перевели в самую захудалую школу на окраине. Я уничтожу ваши и без того жалкие жизни. Я сделаю так, что вы станете настоящими изгоями. Вам понятно?              Феликсу плевать на себя, плевать на свой добродушный образ, на вежливость, которую он оказывал, на наставления Хэвона – гораздо важнее не позволить продолжать нести эту грязь. Чан – добродушен, эмоционален и восприимчив, и очевидно слеп, раз не замечает их выходки. Если они обсуждают его и ту очаровательную девочку из первого класса, значит через их рты прошли и остальные ученики, не подходящие их кругу. Со стороны эти девочки кажутся такими милыми и воспитанными…              Они лишь беспомощно кивают, не в силах вымолвить ни слова, их глаза полны чистого, неприкрытого ужаса.              — А теперь, – Феликс отступает на шаг, – исчезните с моих глаз. Драться или препираться я с вами не буду – мне нужно всего один раз сходить к мистеру Квану, чтобы вы забыли дорогу сюда.              Компания бросается врассыпную, как перепуганные тараканы, задевая стулья и не глядя по сторонам.              Феликс стоит на месте, пытаясь совладать с мелкой дрожью в руках и бешеным, учащенным стуком сердца, которое колотится где-то в горле. Он оборачивается. Чан, слава богу, всё так же сидит за столом на другом конце помещения, полностью погруженный в рисование, в свой маленький прекрасный мир. Он ничего не слышал.              Подойдя ближе, Феликс видит, что работа почти закончена. На матово-черном, девственно-гладком фоне наушников цветет и переливается изящная композиция: две веточки, нежно переплетающиеся у самого основания дужки. Это нежно, стильно, профессионально и невероятно красиво.              — Почти готово! Осталось только закрепить всё лаком, чтобы ничего не стерлось. – И тут он замечает странное выражение на лице Феликса, остатки напряжения в уголках губ. – Феликс? Что-то случилось? Ты выглядишь таким сердитым.              Феликс делает глубокий, медленный вдох, заставляя свои легкие наполниться воздухом, и снова находит в себе силу улыбнуться.              — Ничего важного, Чан. Просто… тяжёлый разговор, – он опускается на свое место напротив. – Расскажу позже. Покажи мне, что у тебя получилось. Я хочу всё рассмотреть.              И пока Чан, с сияющими от восторга глазами, объясняет ему каждый штрих, каждую деталь тонкого узора, Феликс размышляет о произошедшим. Их школа – самая лучшая, образцово показательная среди других, и никогда он не слышал, чтобы ученики опускались до подобного. Были случаи, когда между альфами случались конфликты, были моменты, когда омеги клеветали друг на друга, но всё решалось одним походом к директору. Большая часть учащихся – дети известных родителей или будущие деятели культуры, и такие случаи – пятна на репутации подростков. Юноши и девицы стараются не рушить себе карьеру заранее.              Эта группа сплетниц значительно ухудшила впечатление. Значит ли это, что в каждом классе, прикрываясь улыбками, хорошими отметками, добродушным отношением и миловидной внешностью, тоже есть подобные змеиные клубки? Настолько скрытные, что даже старосты не знают о них? Сколько же невинных людей пострадало от их злословий, желания выпустить желчь?              Феликс, потянувшись за бутылкой с водой, задевает локтем открытую баночку с разбавителем, которую Чан по неосторожности поставил на самый край стола. Пластиковая емкость опрокидывается с глухим, роковым стуком, и струя прозрачной, едкой жидкости веером разлетается по рукаву и на торс Чана, впитываясь в ткань.              — Ой! – вскрикивает он, отскакивая от стула, как ошпаренный.              Феликс застывает в леденящем ужасе. На нежно-голубой кофточке, прямо на области мягкого, округлого животика, расползается огромное, темное, отталкивающе-мокрое пятно. В воздухе тут же повисает резкий, химический запах, перебивающий сладкий цветущий персик.              — Чан, прости! Мне так жаль! Я нечаянно! – слова вырываются у альфы быстро, горько и беспомощно. Он чувствует себя полным немощным идиотом. Он ясно видит, как лицо омеги омрачается – не злостью, а глубокой, искренней досадой и растерянностью. Эта кофта явно была его любимой.              Как же он облажался!              — Ничего… страшного, – бормочет Чан, пытаясь стереть жидкость бумажной салфеткой, но пятно лишь размазывается, становясь больше и неопрятнее. – Выветрится, наверное…              — Нет, не выветрится! Она же испорчена! – почти панически врывается у Феликса. Не думая, на автомате он срывает с себя свою собственную дорогую, темно-серую ветровку из легкой, технологичной ткани, которая почти не весит. Под ней остается только тонкая рубашка. – Надень, – требует он, протягивая её дрожащими руками.              — Что? Нет, Феликс, это же твоя… – начинает было Чан, но Феликс уже накидывает широкую куртку на его плечи, натягивает рукава.              Ветровка Феликса висит на нем, как на вешалке, на несколько размеров больше. Она висит на нем, поглощая его фигуру, длинные рукава полностью скрывают его кисти, оставляя виднеться лишь кончики его пальцев. Одежда доходит ему почти до середины бедер, делая его ещё более миниатюрным и местами смешным – видно только мягкие кудряшки и кончик носа. Он инстинктивно утыкается в воротник, и его сладкий феромон мгновенно смешивается с густым розмариновым шлейфом, который насквозь пропитал ткань. Теперь это их общий, сплетенный запах.              Чан в его одежде… невыразимо прекрасен. Темная ткань лишь подчеркивает мягкость его очертаний, ещё детскую пухлость щек, делая их ещё более нежными и трогательными. Он как кто-то бесконечно дорогой, хрупкий и нуждающийся в защите. Его округлые плечи полностью теряются в объеме куртки, а маленькие, пухлые руки, спрятанные в рукава-глушители, вызывают у Феликса безумное, почти животное желание взять их в свои, согреть, удержать.              — Ну как? – смущенно шепчет Чан, и его голос, приглушенный тканью воротника, звучит особенно тихо, бархатисто и трогательно.              Феликс не находит слов, воздух застревает у него в легких. Он может только смотреть на этого пушистого, закутанного в его вещь омегу, который пахнет им и кажется теперь его самым сокровенным, самым главным владением. Он пометил его. И это чувствуется как самая правильная, самая естественная вещь, что только могла случиться.              — Идеально, – наконец выдыхает Феликс низко, сдавленно от переполняющих его чувств. – Сиди так… не снимай. Пожалуйста.              Он до ужаса боится, что если Чан сейчас ее снимет, что-то внутри него разорвется, лопнет тонкая, только что натянувшаяся нить. Потому что вид Чана, укутанного в его одежду, такой доверяющий, – это зрелище, которое он хочет впитать в себя и сохранить в памяти навсегда. Он, возможно, испортил этот день, но случайно создал кое-что другое, гораздо более ценное и прекрасное. И он не променял бы это абсолютно ни на что другое.              

***

             Они выходят из школы бок о бок. Чан кутается в просторную серую ветровку Феликса, смущённо молчит и улыбается в воротник, сжимая лямку рюкзака. Через пару минут ходьбы по школьному двору их перехватывает Хёнджин.              — Ого, не припомню, чтобы ты носил этот бренд, – протягивает он, его глаза сужаются с живым, заинтересованным блеском. – Хотя, стой... Что у вас случилось?              — Феликс случайно пролил разбавитель, – Чан смущенно отводит взгляд, его пальцы теребят слишком длинные рукава. – И дал мне свою куртку.              Хван переводит взгляд на Феликса, который стоит чуть поодаль, всё ещё выглядя немного виноватым и напряженным. Он, кажется, сканирует Феликса, оглядывая с ног до головы с нахмуренным видом и почесывая подбородок, а затем снова возвращается к Чану, закутанному в чужую, но такую подходящую ему одежду. Губы Хёнджина расплываются в мягкую снисходительную улыбку.              В этот момент в кармане Феликса снова вибрирует телефон. Взглянув на экран, он мгновенно мрачнеет и непроизвольно напрягается.              — Мне нужно ответить. Это… отец.              Как только Феликс оказывается вне зоны досягаемости слуха, Хёнджин тут же придвигается к Чану вплотную.              — Только что мимо меня пронеслась Минджи со своим серпентарием, – легким движением головы показывает в сторону, куда умчались девчонки. – Она была не просто зла, она была в ярости. Белая как полотно, тряслась, как осиновый лист, и смотрела таким взглядом, точно хотела испепелить на месте. Это как-то связано с этим?              Чан лишь беспомощно пожимает плечами, искренне не понимая.              — Я не знаю. Мы были в библиотеке, Феликс отошел поговорить с отцом, потом вернулся немного взволнованный.              — Похоже, что он их предупредил. Они явно что-то задумали. Я слышал, как они шептались сегодня утром, строили какие-то планы. А он, – Хёнджин снова кивает в сторону Феликса, – видимо, подслушал и… поставил их на место. Основательно, судя по состоянию Минджи.              Он делает паузу, давая осознать масштаб произошедшего. Чан смотрит на него широко раскрытыми глазами, а потом медленно, почти не веря, переводит взгляд на Феликса. Тот, закончив разговор, поворачивается и идет к ним обратно.              — Спасибо, – сразу говорит ему Хёнджин, и тот, удивленный, замирает на месте.              — За что?              — За то, что присматриваешь за моим Чанни, – он кладет руку на плечо Чана и слегка притягивает его к себе в защищающем жесте. – И за то, что помогаешь ему регулировать поведение в классе. У меня… не всегда есть возможность ходить за ним хвостиком, а у него – следить за всеми одноклассниками сразу и ставить всех на место. Ты… на удивление хороший парень, Феликс. Серьезно.              Эти слова, прозвучавшие из уст Хёнджина, который разбрасывается похвалами с большой неохотой, значат очень много. Феликс чувствует, как с его души спадает тяжелый, невидимый камень. Он просто кивает, не находя нужных слов в ответ.              — Ладно, пошли, куколка, – Хёнджин решительно поворачивает Чана к выходу с территории школы. – Надо срочно спасать твою многострадальную кофточку, пока пятно не въелось, а то твой рыцарь в доспехах, – он бросает многозначительный взгляд на Феликса, – не успокоится, пока не будет уверен, что ты в полном спокойствии.              Чан позволяет увести себя, но на прощание оборачивается и смотрит на Феликса. Его взгляд, полный тепла, смешанного с легким смятением и безмерной, немой благодарностью, говорит громче любых слов. В этот момент Феликс с абсолютной ясностью понимает, что никакие угрозы или школьные интриги не страшны. По-настоящему страшно было бы лишь одно – видеть этот тихий, доверчивый свет в глазах Чана погасшим. И он сделает всё, что в его силах, чтобы этого никогда не случилось.              Может, ему стоит стать заместителем старосты?