пышечка

      На следующий день солнце светит по-особенному ярко, его лучи кажутся теплее и золотистее, будто сама вселенная благоволит Чану. Он, набравшись смелости, предлагает Феликсу прогуляться на велосипедах вдоль широкой, сверкающей ленты реки Хан. К его собственному удивлению и безудержному восторгу, Феликс соглашается мгновенно, без тени сомнения.              Они едут по ровной велодорожке, прохладный ветер треплет длинные черные волосы Феликса, выбившиеся из-под его простого ободка. Чан, в своей удобной, мягкой толстовке и с сияющей улыбкой, кажется настоящим воплощением беззаботной радости. Воздух чист и свеж, а вода в реке переливается и играет на солнце тысячами ослепительных, танцующих бликов. Феликс был здесь когда только приехал, решив прогуляться по городу: река была покрыта слоем льда, по которому прогуливался тёмный кот, а берега сияли от выпавшего накануне снега. Удивительно, прошло уже почти три месяца с тех пор, как он здесь, и уже через несколько недель начнутся летние каникулы. Каникулы, на которые он наконец улетит домой.              — Чан, – начинает Ли, плавно подъезжая ближе, чтобы их плечи почти соприкоснулись. – Можно я спрошу кое-что?              — Конечно, – легко и сразу отзывается Чан, слегка замедляя ход.              — У тебя потрясающие родители и, как я понимаю, твоя семья вполне имеет право относиться к богатому кругу Сеула, но живёте вы не на широкую ногу. Ты… добрый, заботливый, искренний. Как им удалось вырастить тебя таким?              Чан заливается смущённым смехом, его щеки розовеют, и он смотрит прямо перед собой на убегающую асфальтовую дорожку.       — Ох... спасибо. На самом деле, мой отец... он из знатной семьи. Богатой, аристократичной, со столетней историей. Не знаю, правда ли это, но одна из моих далёких бабушек была женой короля.              Феликс слушает, затаив дыхание, и его собственный велосипед будто движется сам по себе.              — А папа... он вырос в маленькой, уютной деревушке. Его семья держала скромную ферму. Они встретились, когда аппа приехал туда по делам своей семьи, это была настоящая любовь с первого взгляда. Но семья отца была категорически против, они прочили ему блестящую, выгодную партию, – Чан произносит это без злобы, скорее с легкой, грустной улыбкой, пожимая плечами. – И тогда он отказался от всего. От наследства, от положения, от своей семьи. Ушел с пустыми руками, лишь бы быть с моим папой.              Феликс не может себе этого даже представить. Его собственный отец никогда, ни за что не поступил бы так. Для Хэвона семья, имя и статус – это всё, что имеет значение. И позволить своему сыну поступить так же он бы не смог.              — Сначала им было невероятно тяжело, – продолжает Чан, и его голос становится тише. – Отец устроился простым клерком в маленькую фирму и работал днями и ночами, чтобы доказать всем, что он чего-то стоит сам по себе. Папа создавал уют, пёк хлеб, вязал смешные свитеры. Он учил меня и брата самому главному – быть добрыми, честными и не бояться проявлять свои чувства. Воспитанием в основном занимался именно он, аппа много работал, но он всегда, всегда находил для нас время вечером, хотя бы полчаса. Мы прошли вместе и взлеты, и падения, пока не достигли стабильности.              Феликс слушает, и его сердце сжимается от щемящей, острой боли и тихой, неприличной зависти.              Он не сдерживается, и слова вырываются сами, тихим шепотом.              — Я... я очень скучаю по маме, – признается он, глядя на убегающую вдаль ленту асфальта. – И по сестрам. Но у нас не было... никогда не было такого. Бывали времена, когда отец уезжал или задерживался на работе, мы могли расслабиться на несколько часов, но чувство предстоящего никогда не покидало. Ему нужен был идеальный наследник и две разменные монеты. Так вышло, что наследником стал я.              Феликс не помнит, чтобы Хэвон когда-либо обнимал его. Говорил хорошие вещи, желал сладких снов или, более того, проводил с ним время. Любое проявление чувств, любая слабость знаменовала горькое разочарование. Хэвон не наказывал за эмоции – он их игнорировал, и это было хуже любого наказания. Его молчаливое презрение к человеческим слабостям было столь всеобъемлющим, что Феликс с детства научился хоронить свои переживания так глубоко, что порой и сам не мог до них докопаться. Кажется, мама рассказывала, как однажды Хэвон несколько часов игнорировал его голодный визг, занимаясь делами фонда. Бизнес всегда этому омеге был дороже детей. Удивительно, что он родил их сам, а не поручил жене найти суррогатную мать.              Как ему разобраться со своей собственной жизнью, когда « лучшие друзья » – дети партнёров отца, будущая профессия – не его выбор, а место проживания – ненавистная своим лицемерием и лукизмом страна?              — Всё, хватит грустить! – выводит альфу из размышлений Чан. – Я точно знаю, что тебе сейчас нужно!              И прежде чем Феликс успевает опомниться или возразить, Чан уже ведет его не вдоль реки, а в сторону, где из-за раскидистых крон деревьев доносятся веселые крики, зажигательная музыка и стоит в воздухе густой, соблазнительный, запах жареной выпечки и сахарной ваты. Это оказывается небольшая, но шумная субботняя ярмарка.              — Мы идем есть хотток! – торжественно объявляет Чан, и его глаза сияют, как два маленьких уголька. – И тайяки! И всё, что только увидим! Потому что твоя тоска по дому лечится большими дозами сахара и острой лапши! Возражений не принимаю!              Ярмарка оглушает настоящей какофонией звуков, красок и запахов. Феликс, привыкший к стерильной, строгой элегантности бутиков и тихих галерей, редко получающий разрешение сходить на пляж, чувствует себя абсолютно потерянным в этом бурлящем море ярких цветов, зазывных криков торговцев и приторно-сладких десертов. Чан уверенно ведет его мимо лотков, ломящихся от пахнущей корицей выпечки, к козырьку с дешевыми, но такими милыми безделушками.              — Смотри! – омега тянет его за рукав к пестрому прилавку, полностью заваленному брелоками в виде всевозможных животных. – Давай найдем таких, которые будут похожи на нас!              Они с азартом принимаются перебирать фигурки: пухлые, упитанные коты, озорные еноты с полосатыми хвостами, даже задумчивая пара ленивцев. Феликс, напрочь забыв о своей минутной слабости, с широкой, непринужденной улыбкой примеряет к своему дорогому рюкзаку брелок в виде серьезного, мудрого филина, в то время как Чан мучительно выбирает между умилительной пандой и забавной лягушкой.              Альфа находит очаровательную выдру, держащую в руках перламутровый камушек, Чан – забавного манула с хмурой мордочкой. Оказывается, иногда Феликс невольно хмурится, а когда ест – кусает яростно и выглядит таким злым, что хочется потрепать за щёки.              Именно в этот момент из-за прилавка соседней лавки, где продают грубые вещицы из различных сортов дерева, появляется нечто большое, невероятно пушистое и величественное – огромный чау-чау с иссиня-чёрным языком и густой львиной гривой. Его темные раскосые глаза смотрят на суетливых продавцов и снующих покупателей с почти монаршим снисхождением. Пёс внушает величие, лениво расхаживая между рядами. Вальяжно так, по-хозяйски.              Феликс механически отступает на шаг назад, и его рука сама ложится на предплечье Чана, слабо оттягивая его назад от потенциальной опасности.              — Осторожно, – предупреждает он. – Эти собаки… они не очень любят незнакомцев. Могут быть непредсказуемы.              Но Чан вместо ответа лишь широко, сияюще улыбается и легко вырывается из его защитной хватки.              — Комджи! – радостно восклицает он и, не раздумывая, бросается к массивному зверю.              Феликс замирает на месте в леденящем ужасе, всё его тело напрягается в ожидании низкого рычания, оскала или резкого рывка. Вместо этого происходит нечто совершенно невероятное: массивный чау-чау, услышав знакомый голос, лишь низко и глухо вуфкает, принимается вилять своим пушистым закинутым на спину хвостом и почтительно подставляет свою лохматую, царственную голову для почесывания. Чан без тени страха утыкается лицом в его густую шерсть, бормоча поток ласковых, бессвязных слов. Из-за прилавка появляется пожилой мужчина с морщинистым добрым лицом и видными проседями.              — А, Чанни! Привел нового друга?              — Дядя Джэ! – Чан поднимает довольное лицо. – Это Феликс. Феликс, это дядя Джэ, хозяин этой лавки. А это Комджи, самый ленивый и самый лучший сторож на всей ярмарке. Я иногда подрабатываю у дяди Джэ, помогаю разбирать новый товар, бывает приглядываю за лавкой, когда дяде нужно отлучиться. Комджи ко мне привык.              Дядя Джэ громко и раскатисто смеется.              — Этот парень – единственный человек, которого он подпускает к себе ближе, чем на три метра, кроме меня и Хэсу. Чует, наверное, добрую, светлую душу, – он подмигивает ошеломленному Феликсу. – Твой друг, юноша, – золотой человек.              Феликс медленно, всё ещё настороженно, подходит ближе, не отрывая взгляда от лежащей на земле собаки. Комджи, полностью поглощенный почесушками, лишь бросает на него короткий, оценивающий взгляд и флегматично подвывает.              — Попробуй погладить его, – омега, чья рука теряется среди рыжей шерсти, кивает в сторону расслабленного пса. Феликс, неловко сделав несколько шагов, робко протягивает руку. Пузико теплое, упитанное, дыхание без одышки – о Комджи явно заботятся, альфа впервые видит настолько ласкового представителя этой породы. Сразу вспоминается оставленный в Сиднее Брут, невероятно тактильный малыш с надорванным ухом, который каждый раз несётся сломя голову к телефону, когда слышит его голос. – Вот видишь? Не такой уж он и страшный, правда?              Феликс поглаживает Комджи за ухом, чувствуя, как по его лицу расплывается широкая, почти глупая, но самая искренняя улыбка за долгое время. Он смотрит то на блестящие глазки питомца, лежащего под ладонями, то на Чана, который с горящими энтузиазмом глазами рассказывает дяде Джэ о их утренней велопрогулке. Он думает о грозной снаружи собаке, которая тает от одного прикосновения этого парня, о, казалось бы, суровом на вид старом альфе, который рассыпается, глядя на юного омегу.              Чан определённо очаровывает всех вокруг. Со стороны кажется неловким, простоватым, и чтобы узнать его настоящую, преданную, глубоко нежную сущность, нужно подойти без страха, без предубеждений, с открытым сердцем. И Феликс чувствует, как его переполняет волна бесконечной благодарности за то, что у него когда-то хватило смелости это сделать. Он сжимает в ладони пушистую выдру, зная, что она будет висеть на его рюкзаке вечно, как самый дорогой талисман. Ведь она так похожа на Чана.              

***

             Вечернее солнце окрашивает стены его спальни в теплые, медовые тона, когда Феликс возвращается домой. Он пребывает в мягком, согревающем послевкусии: в памяти всплывают образы велопрогулки, звук звонкого как колокольчик смеха, огни ярмарки и, самое главное, сияющие, как два стёклышка, глаза Чана. Его пальцы невольно находят в кармане куртки мягкость и он не может сдержать улыбку.              Ухмылка медленно сползает с лица, едва Феликс переступает порог. В просторной прихожей стоит неестественная гробовая тишина, а воздух кажется тяжелым и ледяным. Исходящий из-за двери кабинета густой, удушливый аромат ладана и морозного воздуха настолько насыщен, что почти физически давит на грудь, перекрывая дыхание.              — Феликс. В мой кабинет. Сейчас же.              Сердце летит куда-то в бездну, холодную, скользкую и склизкую, мерзкую. Он медленно, будто сквозь густую воду, проходит в кабинет. Отец стоит у огромного окна, спиной к нему, лишь длинные прямые светлые волосы выделяются на фоне чёрного смокинга.              — Где ты был? – спрашивает он, не оборачиваясь.              — На… на велопрогулке. С другом, – осторожно, подбирая слова, отвечает Феликс.              Хэвон резко, как на шарнирах, поворачивается. Его темные, пронзительные глаза, обычно холодные, как осколки побитого серебряного льда, сейчас пылают ледяным безжалостным огнем.              — С другом? – он с нескрываемым презрением растягивает это слово. – С тем ничтожным омегой из среднего класса?              Феликс чувствует, как по его спине бегут ледяные мурашки. Омега выпускает феромон – пробирающий до костей аромат мяты, обжигающий нос своей интенсивностью и резкостью, режущий глаза терпкостью. Пряный, ненавистный, властный, такой похожий на собственный запах Феликса.              — Он не ничтожный! Он…              — Замолчи! – Хэвон с силой бьет ладонью по полированной поверхности стола. Глухой удар гулко отдается в тишине комнаты. – Я не для того тащил тебя сюда, вкладывал ресурсы, чтобы ты опускался до уровня этой… серой, заурядной массы! Ты – Ли Ёнбок! Единственный наследник нашей семьи! Твое место среди равных, среди сильных! Я отправил тебя в Сонгюн чтобы ты учился на высший балл, обретал знакомства! А чем ты занят? Проводишь время с омегами!              Он подходит к Феликсу вплотную.              — Я всё уже давно решил за тебя, – мужчина протягивает ему распечатанную фотографию. На ней изображен молодой омега, возможно чуть старше, в изысканной блузке. – Сын моего ключевого делового партнера, Ким Сонхён. Молодой и перспективный омега из безупречной семьи, а главное – здоровый и послушный, в будущем обеспечит тебя наследниками с хорошими данными. Ваша помолвка будет объявлена как только ты достигнешь двадцатилетия.              — Что? – Феликс чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он вырывает фотографию из рук, сгребая её дрожащими пальцами. – Нет! Я… Я даже не знаю его! Я не хочу этой помолвки…              — Твои личные « хочу » никого не интересуют! – голос Хэвона повышается, его безупречная маска невозмутимого спокойствия трескается, обнажая сырую, неконтролируемую ярость. – Я не позволю тебе опозорить нашу фамилию, связав свою судьбу с этим! Ты прекратишь общаться с ним немедленно! Думать о нем забудь! Выбрось из головы! И… что это за безделушка?              В приступе слепой паники, ища хоть какую-то точку опоры, Феликс инстинктивно тянется к своим наушникам, висящим на его шее, с силой сжимает их.              Нет-нет-нет… он не может. Не может ведь?              Хэвон одним резким движением вырывает наушники из ослабевших пальцев.              — Нет! – кричит юноша, его собственный голос звучит чужим, надтреснутым и полным отчаяния. Он делает попытку отобрать их обратно, цепляясь в узкие плечи. – Отдай! Это моё!              Хэвон смотрит на нежную, изящную роспись с брезгливым, леденящим презрением.              — Это… он сделал? – фыркает он.              — Отдай! – снова взмаливается Феликс, чувствуя, как горячие, предательские слезы подступают к глазам. Это… это ведь самый дорогой, самый ценный подарок в его жизни. – Они… они мне очень дороги!              Хэвон смотрит на него, и в его глазах нет ничего, кроме абсолютного, ледяного презрения. Он сжимает наушники в своей изящно-тонкой ладони, а затем, с коротким, мощным усилием, швыряет их на острые, неотесанные грани каменного пола камина.              У Феликса всё внутри обрывается и холодеет.              Резкий звук бьющегося пластика, хруст ломающейся хрупкой электроники раздается в тишине громче любого выстрела. Веточки и стебельки превращаются в бессмысленные уродливые царапины на разлетающихся осколках.              — Дороги… Я не так тебя воспитывал, Ёнбок. Откуда в тебе взялось столько сентиментальности?              Феликс, парализованный, застывает на месте, не в силах пошевелиться. Он смотрит на осколки, разбросанные по темному камню, и в его ушах стоит оглушительный, пронзительный звон. Хэвон вздыхает, его дыхание снова становится ровным и контролируемым.              — Забудь о нём и о всех этих дурацких, детских иллюзиях, – он поворачивается спиной к сыну, к разбитым осколкам, демонстративно заканчивая разговор. – Твоя судьба предрешена. Не заставляй меня принимать по отношению к тебе… более жесткие и решительные меры. Ты знаешь, я не люблю марать руки.              Феликс не произносит ни слова в ответ. Он медленно опускается на колени перед холодным камином, не в силах отвести взгляд от обломков. Его пальцы мелко и предательски дрожат, когда он осторожно, как раненый зверь, касается одного из осколков, на котором еще угадывается кончик когда-то изящной веточки.              Ещё полгода назад он не предал бы этому значения. Сидел бы за уроками, Хэвон объявил бы ему о своих планах, и Феликс согласился бы – папа всегда говорил ему, что крепкий брак никогда не строится на любви, а на взаимовыгоде и уважении между супругами. Он бы оглянулся в сторону комнаты матери, снова ночующей на работе, и молча бы согласился. Какая ведь разница, если нет смысла противиться, и едва ли не с рождения ему вбивали в голову, что самое главное – расширить фонд?              Но сегодня в Феликсе что-то с оглушительным треском изменилось.              

***

             Ночь стоит тихая и безлунная, когда Феликс замирает перед знакомым белокаменным забором. В нём горячим булькает гнев, отчаяние и щемящая, всепоглощающая потребность в убежище. Он не может позвонить, не может послать сообщение. Ему нужно увидеть его. Прямо сейчас.              Он ловко, с отчаянием загнанной кошки, вскарабкивается на старое дерево, чья крепкая ветка тянется прямиком к окну спальни. Его сердце бешено колотится в груди от осознания всей безумности того, что он делает. Он стучит костяшками пальцев в холодное стекло. Сначала ничего не происходит, затем занавеска шевелится, и в темноте комнаты появляется сонное, испуганное лицо. Увидев за стеклом Феликса, бледного и опухшего, Чан мгновенно распахивает окно.              — Феликс? Что случилось? Ты как тут оказался?              Альфа, всё ещё сидя на неустойчивой ветке, пытается изобразить беззаботную улыбку, но она выходит кривой, вымученной и тут же сходит с его искусанных губ.              — Вообще-то, я не должен здесь быть, и ключа от ворот у меня нет… Твои родители ведь не будут против того, что я незаконно проник к тебе в комнату через окно?                     — Залезай уже, пока не сорвался и не сломал себе шею.              Феликс переваливается через подоконник и почти падает на пол в комнате Чана. Он сидит, обхватив колени руками, его плечи предательски подрагивают, то ли от холода, то ли от эмоций. В комнате пахнет ванилью (благодаря стоящему на полке диффузору) и ароматическими свечами (на столе стоит набор для ручного изготовления). Мяукнув, белый пушистый комочек подбегает к Феликсу и принимается настойчиво тереться о его бок и сжатые руки, громко и глубоко мурлыкая, будто чувствуя его внутреннее смятение. Эри тычется своей влажной мордочкой в его сжатые кулаки, требуя ласки и отвлекая от тяжёлых мыслей.              Чан присаживается перед ним на колени, лицо выдаёт беспокойство.              — Феликс, что произошло? Ты весь дрожишь.              Тот поднимает на него взгляд, и в его серых, обычно таких ясных глазах, блестящих от ярких эмоций, разливается нечто жгучее и изнутри обжигающее.              — Я… я поссорился с отцом, – звучит хрипло, прокурено. – Он… он против того, чтобы я виделся с тобой. Он…              Альфа просто протягивает руку и хватает Чана за запястье, сжимая его так сильно, будто юноша перед ним сейчас растворится. Его пальцы ледяные, почти неживые. Чан не отстраняется, позволяет ему держаться, его собственные теплые, мягкие пальцы мягко отвечают на его судорожную хватку.              — Подожди тут, – тихо говорит омега, осторожно высвобождая свою руку. – Посиди с Эри, я сейчас.              Он выходит из комнаты, оставляя Феликса на полу в объятиях мурлыкающей кошки. Проходит несколько долгих минут, и вот он возвращается, а за ним, в дверном проеме, появляется господин Ким. Увидев Феликса, сжатого в комок с белой кошкой в руках, прижавшейся к нему в попытке утешения, мужчина не задает ни единого лишнего вопроса, его лицо смягчается в всеобъемлющей нежности.              — Ох, малыш, – он подходит и опускается рядом с Феликсом на колени, не обращая никакого внимания на ночной холод пола. – Всё в порядке, ты в безопасности здесь. Всё хорошо.              Он не спрашивает « почему » или « что именно случилось », просто протягивает свою теплую руку и мягко, почти как перышком, начинает водить ей по спине Феликса, точь-в-точь так, как он это делал, когда утешал в детстве самого Чана. Его феромон, лёгкий и ненавязчивый, обволакивает, словно теплое и приятное на ощупь одеяло. Феликс жмурится, чувствуя, как предательский комок в горле сжимается до невыносимости. Он прижимает лоб к собственным коленям, а Эри, словно чувствуя смену атмосферы, перебирается к нему на ноги, продолжая свою вибрирующую трель.              — Пап, – тихо произносит Чан. – Он поссорился с отцом, очень сильно.              – Я так и понял, солнышко, – так же тихо отвечает омега, не прекращая своих успокаивающих, ритмичных поглаживаний. – Иногда отцы бывают очень, очень глупыми и слепыми… Чанни, принеси, пожалуйста, из ванной чистые полотенца и тот новый набор зубных щеток, что мы купили про запас, а я пока поищу пижаму.              Чан бросается выполнять просьбу, а господин Ким выходит и через мгновение возвращается с аккуратно сложенной пижамой – просторными мягкими брюками и футболкой с забавным принтом какого-то мультяшного енота. Вещи явно новые, куплены с расчетом на возможных гостей.              — Вот, переоденься, малыш, чувствуй себя как дома, – он кладёт вещи рядом, всё так же продолжая мягко гладить его по спине. – И не волнуйся ни о чем, скоро отец вернется с работы, и мы все вместе попьем чаю... Всё обязательно будет хорошо. Ну всё, всё, прекращай плакать…              Феликс, по прежнему подавленный, но уже гораздо более спокойный, просто кивает и шмыгает носом. Он берет вещи и направляется в ванную, чтобы переодеться, а Эри бежит за ним по пятам в качестве сопровождения. Когда он возвращается в комнату в просторной пижаме с ухмыляющимся енотом, он чувствует себя немного нелепо, но одновременно невероятно уютно. Ткань пахнет свежестью, Чан уже раскладывает на полу дополнительный матрас и стелет одеяло.              Внизу раздаются звук поворота ключа в замке и уставшие шаги. Сердце Феликса снова начинает колотиться. Отец Чана. Человек, с которым он мечтал познакомиться в совершенно других обстоятельствах – может быть, за обедом, демонстрируя свои лучшие манеры и воспитание, а не так – глубокой ночью, в одолженной одежде и с заплаканными глазами.              Дверь в комнату приоткрывается, и на пороге появляется мистер Бан. Он в строгом рабочем костюме, галстук уже ослаблен, а на лице залегла тень усталости в виде лёгких мешков под прикрытыми глазами. Оказывается, сверкающими глазами-щёлочками Чан пошёл в него. Его острый взгляд скользит по сыну, который нервно ерзает на месте, потом по дополнительному матрасу на полу, и, наконец, останавливается на Феликсе.              Тот замирает, внутренне сжимаясь в ожидании молчаливого неодобрения или холодного допроса. Он мысленно готовится к тому, что его вежливо, но твердо выпроводят обратно.              Лицо альфы не искажается гневом. Он внимательно, оценивающе, окидывает Феликса взглядом, отмечает его бледность, следы пережитого стресса в уголках глаз, его съежившуюся, защитную позу. И строгие черты заметно смягчаются. Он тихо вздыхает, снимает пиджак и вешает его на спинку стула.              — Я так понимаю, у нас появился гость, – произносит он без какого-либо упрека или раздражения.              Супруг, стоящий сзади, ласково кладет руку ему на локоть.              — У мальчика серьезные неприятности дома, мы не могли его не приютить.              — Конечно, не могли. С тобой всё в порядке? Не нужна медицинская помощь?              — Н-нет, мистер Бан, – Феликс, ошеломленный такой реакцией, может только покачать головой. – Со мной всё в порядке. Просто… очень серьезная ссора.              — Понимаю, – он делает шаг вперед и присаживается на мягкий пуф, чтобы оказаться на одном уровне. – Иногда отцы бывают слепы и слишком суровы. Особенно те, кто возлагает на нас слишком много собственных, нереализованных надежд. Ты в безопасности здесь. Оставайся настолько долго, насколько тебе это необходимо.              Феликс чувствует, как предательский комок в горле снова дает о себе знать, но на этот раз – от всеохватывающего облегчения. Он снова кивает, не в силах вымолвить ни слова.              Мистер Бан поднимается и обнимает своего омегу за талию, стоящего у двери в спальню.              — Хорошо. Правила на ночь просты и не подлежат обсуждению, – его взгляд скользит между подростками, в уголках глаз собираются лёгкие морщинки. – Вы не будете спать в одной кровати. И дверь в эту комнату остаётся открытой! Я знаю, в каком возрасте вы находитесь и я не хочу строить догадки о том, чем вы можете заниматься у меня над головой, оставшись наедине в закрытой комнате. Надеюсь, мне не нужно ничего вам объяснять.              Феликс краснеет до самых корней волос, а Чан издает сдавленный звук, похожий на смесь смеха, писка и смертельного смущения.              — Да, мистер Бан, – шепчет Ли. – Я понимаю. Спасибо за… за всё.              — Не за что, – альфа протягивает руку и неожиданно, почти по-отечески, мягко треплет юношу по волосам. – Спи спокойно.              Он выходит из комнаты, уводя с собой господина Кима, который на прощание ободряюще и тепло подмигивает им обоим, хихикая в руку.              Дверь остается открытой. Феликс стоит, глядя в пустой дверной проем, физически ощущая на своей голове легкое, кратковременное прикосновение руки. Его аромат наконец-то полностью успокаивается, растворяясь и переплетаясь со сладким персиком и нотами бергамота и меда, которые теперь наполняют воздух. Комната погружается в глубокую тишину, нарушаемую лишь размеренным тиканьем часов на стене и ровным дыханием Эри. Приглушенный свет из коридора мягко освещает пространство, отбрасывая на стенах длинные, танцующие тени. Феликс лежит на матрасе, укрытый до самого подбородка мягким одеялом, а кошка мнёт его грудь, прежде чем свернуться живым теплым комочком, и громко мурлычет под его бессознательными, легкими поглаживаниями.              — Феликс?              — М?              — Что ты будешь делать дальше?              Феликс закрывает глаза, продолжая механически гладить кошку.              — Не знаю, – честно признается он, после прочищает горло, чтобы голос не казался таким сорванным. – Противостоять ему всё равно, что пытаться сдвинуть с места целую гору голыми руками. У него на руках все козыри. Деньги, влияние, вся моя запланированная будущая карьера… – он замолкает, снова ощущая во рту знакомый привкус горечи и полного бессилия. – Вдруг он навредит сёстрам и матери?              Сверху, с кровати, доносится легкий шорох. Тёплая, мягкая рука спускается с края кровати и находит в темноте его руку, лежащую поверх одеяла. Чан не произносит ни единого слова, просто легонько сжимает его ладонь, и Феликс немедленно переплетает свои длинные, холодные пальцы с его. Рука омеги кажется такой теплой, почти обжигающей.              — Мы что-нибудь придумаем, – тихо, но с непоколебимой уверенностью говорит Чан. – Обязательно придумаем. Родители тоже помогут. Они не оставят тебя одного, я это точно знаю.              Ли просто кивает в темноте, хотя прекрасно понимает, что Чан не видит этого жеста.              — Спасибо, – шепчет он, и его голос предательски дрожит на последнем слоге. – За все. За… за то, что позволил остаться здесь…              — Дурак, – ласково, с нежностью бормочет омега, и его пальцы чуть сильнее сжимают его руку в ответ. – Спи уже.              Феликс лежит, прислушиваясь к убаюкивающему, вибрирующему мурлыканью Эри, и чувствуя живое, согревающее тепло чановой руки в своей. Его собственное дыхание постепенно выравнивается, сливаясь в один ритм с сопением омеги, глаза медленно слипаются вместо того, чтобы привыкнуть к темноте, и только тогда он понимает, как сильно болят глаза и нос. Эри двигается, устраиваясь удобнее, и каким-то образом её маленькая мордочка оказывается прямиком на сгибе шеи и плеча.              Феликс гладит её, очерчивая позвонки, и засыпает.