пышечка

      Первые лучи утреннего солнца робко пробиваются в комнату Чана. Феликс просыпается от непривычной тишины и невыносимого ощущения – ему жарко. Он лежит несколько мгновений, прислушиваясь к ровному сопению, доносящемуся сверху.              Юноша приподнимается на локте и замирает, глядя на кровать. Чан спит, закутавшись в одеяло по самые уши так, что виднеется только макушка с растрепанными каштановыми кудрями. К его спине, образуя идеальный пушистый бублик, прижимается Эри, её белая шерсть сливается со светлым одеялом, и только легкое подрагивание кончика хвоста и розового носика выдает её. Картина такая безмятежная и милая, что у Феликса на мгновение перехватывает дыхание, он боится пошевелиться, чтобы не нарушить этот покой.              Осторожно, чтобы не разбудить их, он поднимается, находит брошенные мягкие тапочки для гостей и на цыпочках выходит из комнаты.              Внизу его встречает набор из аппетитных запахов и голос господина Кима, весьма бодрый для такого раннего утра.              — А, наш ночной гость проснулся! – он, уже полностью одетый и сияющий, расставляет на столе тарелки с омлетом, тостами и салатом. Ароматизатор выстреливает в воздух, альфа вздрагивает от резкого механического звука. – Эта соня ещё спит? А ты как спал, малыш?              — Спасибо, хорошо, – тихо отвечает Феликс, всё ещё чувствуя себя немного не в своей тарелке.              — Садись, садись, не стесняйся! – мужчина пододвигает ему стул. – Мой муж сейчас спустится, он как раз хочет с тобой поговорить.              Как по волшебству, на кухне появляется мистер Бан, уже одетый в строгую рубашку, но без пиджака, и в руках держит две чашки кофе. Одну он ставит перед Феликсом, тот неловко перенимает кружку, не зная, как сообщить, что совсем не пьёт кофе.              — Доброе утро, Феликс, – альфа садится напротив, отпивает глоток кофе и внимательно смотрит на юношу. – Как самочувствие?              — Лучше, спасибо, – кивает Ли, сжимая ладони в кулаки.              — Хорошо. Раз проснулся, давай мыслить стратегически. Ты ещё совсем ребенок, и от тебя одного в противостоянии с таким человеком, как твой отец, толку будет мало. Оставь самое сложное взрослым.              Феликс хочет было возразить, что он не ребенок, что он готов бороться, но под твердым, опытным взглядом слова застревают в горле. Этот мужчина видел в жизни вещи и посерьезнее его подростковых драм, за его плечами тысячи подобных дел, тысячи детей, как он, и Бан действительно знает больше него.              — Дай мне контакты твоей матери, – продолжает он. – Я поговорю с ней, дам номер хорошего адвоката по семейным делам. Твоя задача сейчас – учиться, есть и набираться сил, – мужчина указывает взглядом на тарелку с омлетом.              Господин Ким, подходя к столу с дымящейся сковородой, ласково кладет руку на плечо юноши.              — Отец прав, солнышко, ты не один в этом деле, мы не позволим твоему отцу взять верх. А сейчас – завтрак! Чанни всё равно встанет позже, так что не церемонься!              Феликс сидит, сжимая в ладони теплую чашку, и слушает их. Эти двое мужчин, почти незнакомых ему вчера, сейчас говорят с ним как с любимым сыном. Они не требуют вернуться домой, не осуждают за столь импульсивный поступок. Они предлагают ему поддержку и… горячий завтрак.              Он кивает, чувствуя, как удавка на шее становится чуть свободнее.              — Хорошо,– говорит он. – Я… я дам вам контакты. И спасибо. Ещё раз.              — Не за что, сынок, – улыбается мистер Бан, и в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на отеческое тепло. – Теперь ешь. Война войной, а завтрак по расписанию.              Спустя некоторое время на лестнице слышатся шаркающие шаги. На кухню, с заспанными глазами и растрепанными кудрями, почему-то стоящими вверх, спускается Чан. Он всё тот же мягкий, укутанный в одеяло комочек, только теперь переместившийся в вертикальное положение – румяный и жмякательный.              — Доброе утро, соня, – щебечет ему папа нараспев, сияя ещё ярче.              Чан что-то неразборчиво мычит в ответ и, как большой медвежонок, подходит и утыкается лбом в его плечо, позволяя тому обнять себя свободной рукой. Его глаза с интересом следят за чайником, который старший омега снимает с плиты.              — Жасминовый чай? – хрипло спрашивает он, дуя розовые губки.              — С лимоном и медом, как ты любишь, малыш, – подтверждает Ким, нежно теребя его спутанные волосы.              В этот момент отец, уже собравшийся уходить, подходит к ним. Он берет свой портфель, поправляет манжеты и, прежде чем выйти, наклоняется и крепко, по-отцовски, чмокает Чана в макушку, вдыхая лёгкий флёр его природного аромата.              — Не безобразничай, – говорит он хрипло, пытаясь казаться строгим, пока в его тоне сквозит очевидная нежность. – И присматривай за нашим гостем.              — Угу, – мычит Чан, прилипший к папе.              Когда дверь закрывается, Чан наконец нехотя отлипает, бурча что-то неразборчивое под нос, берет свою кружку с чаем и поворачивается к Феликсу лицом. Он проводит ладонями по лицу, пытаясь проснуться, и комично падает на столик, шлепаясь лбом о поверхность. Потом он снимает повязку, его густые завитки остаются в стоячем положении, будто ночью он побывал в маленьком торнадо. Феликс, не сдержавшись, издаёт смешок и давится, вызывая у омеги лёгкую улыбку.              — Так… У меня сегодня репетиция в танцевальной студии, – говорит Чан, делая глоток. – Хочешь со мной? Можешь посмотреть, как мы с командой прогоняем танец. Там уютно.              Идея провести день наблюдая за Чаном, кажется невероятно соблазнительной, но разговор с мистером Баном напоминает Феликсу необходимость четкого понимания своих приоритетов.              — Я… я не могу, – говорит он. – Мне нужно попробовать вернуться домой пока отца нет. Забрать кое-какие вещи, документы, деньги… А потом… – он делает глубокий вдох, – мне нужно начать искать квартиру. Я не могу вечно сидеть у вас на шее.              Господин Ким, услышав это, тут же машет руками в возмущении, и хватает Феликса за краснеющие от стыда и неловкости чуть заострённые уши.              — Чанни, ты только послушай! – тянет он, голова как неваляшка наклоняется то в одну сторону, то в другую. – Какие глупости! Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно! Ты нам не в тягость, правда, Чанни?              — Конечно!              Феликс смотрит на них – на большие распахнутые глаза цвета амбры, в которых плещется бездонная доброта и сверкают яркие солнечные лучи, и на Чана, который тянется через весь стол, чтобы коснуться его сжатой руки. От господина Кима пахнет мёдом, выпечкой, земным и воздушным, возможно, лаской и заботой, которых Феликс от своего родителя-омеги никогда не ощущал и вряд ли когда-либо ощутит. Его пальцы приглаживают темные волосы в совершенно отцовском жесте.              — Я знаю. И я бесконечно благодарен, – Феликс молчит, обдумывая что-то, а потом поднимает взгляд на Чана, который смотрит на него с легким ожиданием. – Думаю… это может подождать до обеда. Сначала студия. Я очень хочу посмотреть, как ты танцуешь.              Лицо Чана светлеет, приобретая теплый молочный оттенок (или всё дело в крошечном солнечном лучике, что пробирается через приоткрытое окно, и приземляется прямиком на персиково-бархатную щёчку?), и он отвечает сияющей улыбкой, открывающей его удивительно глубокие ямочки.              — Правда? Отлично! – несмотря на предостережения папы, Чан хватает чашку и делает большой глоток. – Тогда я быстро переоденусь!              И он мчится наверх, а Феликс остаётся на кухне.              « Тогда договорились… ».              Насколько же этот омега всё-таки шебутной.              

***

             Студия пуста и погружена в тишину, нарушаемую лишь ровным, отдаленным гулом кондиционера. Пахнет пылью, лаком для пола и старым деревом, из которого изготовлены балетные станки, сложенные у дальней стены. Гладкий, как темная вода, лакированный пол идеально отражает свет софитов, разливаясь по нему десятками мягких лунных луж. Огромные зеркала во всю стену, в тонких алюминиевых рамах, умножают пространство, создавая бесконечный тоннель из отражений, где каждый одинокий предмет – стул, рюкзак, бутылка с водой – обретает своего двойника.              — Мы первые, – поясняет Чан, скидывая свой объемный чёрный рюкзак у стены. Феликс не видел, как он его собирал, но уверен, что в рюкзаке спрятана половина комнаты. – Всегда прихожу пораньше, люблю это время. Можно размяться в тишине.              Феликс садится на гимнастический мат, поджав ноги.       — А что ты обычно танцуешь? – спрашивает он, с интересом оглядывая студию.              Чан, разминаясь, оживляется. Огромная футболка (с маленькими пятнышками масла и лака, оставшимися от рукоделия, или чего-то иного, потому что альфа подозревает, что футболка была отбита в нечестном бою у брата или отца) скрывает его округлую фигуру, личико кажется по-детски беззаботным, пусть в карих глазах сверкает сосредоточенная серьезность. Темные кудри, собранные в маленький хвостик, выбиваются прядями на лоб и виски. От челки, которую не удалось собрать резинкой, омега избавляется при помощи бархатных заколок.              —В основном кавер-денс, – он делает несколько тестовых движений, которые выглядят отточенными и четкими даже в разминке. – Я тебе как-то показывал, когда мы дурачились.              Он показывает несколько связок. Резкий, почти механический кивок головы в такт воображаемому биту, за которым следует волнообразное, змеиное движение грудной клетки, перетекающее в быструю, дробную работу стоп. Энергия, исходящая от него, теперь совсем иная – собранная, страстная, уверенная. Каждое движение – это не просто жест, а слово, фраза, высказанная телом. Феликс смотрит, завороженный. Видеть Чана таким – не милым и неуклюжим другом, а сильным, сконцентрированным артистом, контролирующим каждую мышцу, – становится открытием.              — А ты? – Чан останавливается, его дыхание учащается лишь слегка. – Хочешь попробовать? Хотя бы базовый шаг?              Феликс с сожалением улыбается и качает головой.              — Не-а, не получится.              — Почему? Я не кусаюсь, ругаться не буду.              — При рождении мне наступил на ноги и отдавил уши медведь, я абсолютно деревянный. Меня учили… другому. Я умею танцевать вальс.              — Правда? Ты умеешь танцевать вальс? – глаза Чана загораются неподдельным любопытством, сидящий напротив, он подползает поближе. – Научи меня.              — Серьезно? – Феликс смеется. – Здесь? Сейчас?              — А что? Пространства полно! – омега широко разводит руками, указывая на пустую, залитую светом студию, где их отражения смотрят на них из зеркальной бесконечности. – Пожалуйста, Феликс. Я всегда хотел попробовать.              И как такому человеку, строящему такие большие светящиеся глазки, противиться? Чан – искусный очаровательный манипулятор, неосознанно давящий на слабости, а Феликс – просто по уши влюбленный невероятно слабый альфа.              Не в силах отказать ему ни в чем, Ли даже не старается сопротивляться. Он поднимается с мата, откашливается, принимая более официальный, прямой вид.              — Хорошо. Но предупреждаю, я веду.              Феликс осторожно берет его правую руку, поднимая её в классическую позицию. Его собственная левая рука находит талию Чана под толстой тканью футболки, пальцы мягко смыкаются, ощущая под ней теплую, упругую округлость. Он чувствует, как его собственное сердце пропускает удар, учащенно замирая.              — Так, – голос Феликса звучит чуть хрипло, он заставляет себя сконцентрироваться. – Это базовый шаг. Раз-два-три. Раз-два-три. Я шагаю вперед с левой, ты назад с правой. Не смотри на ноги, смотри на меня.              Он начинает медленно вести его. Первые шаги неуверенные, Чан наступает ему на носок, смущенно хихикая.              — Прости! Кажется, я оттопчу тебе ноги.              — Ничего, – улыбается Феликс. – Продолжаем.              И они продолжают медленно двигаться по большому кругу в центре залитого светом зала, под неслышную музыку, что звучит лишь в их головах. Феликс, обычно такой неловкий рядом с ним, чувствует, как его тело оживает в этом знакомом, трехдольном ритме. Это совершенно иначе, чем на тех бесконечных, холодных балах, на которых он присутствовал ради галочки и говорил заученные слова.              Он ведет Чана, и тот постепенно начинает расслабляться, всё больше доверяя его руководству. Его тело, такое мягкое и податливое в руках, но одновременно полное скрытой силы, прекрасно следует за его движениями, улавливая легчайший намек, едва заметное давление пальцев. Они кружатся, и Феликс боковым зрением ловит их отражение в зеркалах – высокий, темноволосый альфа в простой футболке и джинсах, ведущий пухленького омегу в в изящном, вечном вальсе. Такая красивая нелепость и дурачество.              Феликс чувствует исходящее от Чана тепло сквозь ткань, слышит его ровное, лишь слегка участившееся дыхание, видит, как его медовые глаза, широко раскрытые, смотрят на него с полным доверием и восхищением. Его сладкий персиковый феромон смешивается с терпким розмариновым, создавая пьянящую, густую смесь, от которой кружится голова сильнее, чем от любого спиртного.              Он забывает о разбитых наушниках, о гневе отца, о поиске квартиры. В этом мире его беспокоит только этот танец, только этот зал, застывший во времени, и только Чан в его объятиях, легкий, как пух, и бесконечно, до боли любимый.              — Вот так, – шепчет Феликс, чуть крепче прижимая его к себе на повороте, чувствуя, как их тела на мгновение сливаются в едином движении. – Идеально.              Чан улыбается, невероятно пухлые губы вытягиваются в улыбку, а глаза превращаются в две узкие, сияющие щелочки. Они делают последний разворот, прежде чем до них долетают голоса друзей Чана по танцевальному клубу.              

***

             После обеда они выходят из студии и останавливаются на перекрестке.              — Ты точно уверен? – снова спрашивает Чан, беспокойно теребя ремень своего рюкзака. – Может, я пойду с тобой?              Феликс качает головой.       — Нет, это я должен сделать один. Не хочу, чтобы ты влезал в это, – припоминает альфа слова, которыми Хэвон разбрасывался в его морену. Не будь этот омега таким благовоспитанным и не подбирай он слова, из его уст вылилось бы намного больше отвратительной грязи. Феликс не хочет, чтобы она долетела до чьих-либо ушей. – Иди к Хёнджину. Я позвоню, как только… как только освобожусь. Встретимся у реки Хан.              Они обмениваются долгим, многозначительным взглядом, затем Феликс поворачивается и шагивает в сторону своего района. Его высокая одинокая фигура быстро растворяется в толпе. Чан смотрит ему вслед, пока тот не исчезает из виду, а потом, с тяжелым сердцем, идет в противоположном направлении – к дому Хёнджина. Тот открывает дверь почти сразу, на нем мягкие домашние шорты и футболка, а в руках он держит дымящуюся чашку чая.              — Заходи, я как раз заварил тот улун, что ты принес в прошлый раз, – сразу начинает он, пропуская внутрь.              Они устраиваются на удобных мягких стульях на кухне, Чан принимает чашку с благодарностью, одиноко попивая чай и таская из вазы ореховые конфеты. Он начинает рассказывать Хёнджину о произошедшем, о том, как странно и прекрасно было чувствовать себя в чужих руках, о сосредоточенном выражении лица Феликса.              Их разговор прерывает громкий топот в гостиной, в комнату врывается Джисон, старший брат Хёнджина. Высокий, долговязый альфа с такой же, как у брата, модельной внешностью, но с вечно насмешливым, озорным блеском в глазах. А ещё почему-то почти без одежды – каждый раз, когда Чан приходит и застаёт его, Джисон светит бицепсами так, будто хочет впечатлить всех вокруг, но получает в свой адрес только: « Хван Джисон, немедленно оденься, отмороженный! ».              — О, Чанни! – Джисон широко улыбается, его взгляд сразу же падает на кухонный столик, где рядом с чашкой чая стоит тарелка с остатками воздушных блинчиков, куда Хёнджин каждые несколько секунд подбрасывает новые, румяные и хрустящие. – Что это у нас тут? Подачка голодающему студенту будет?              — Руки прочь! – взвизгивает Хёнджин, пытаясь прикрыть тарелку руками. – Это мои! Я их пек!              Рука Джисона оказывается куда быстрее и проворнее, он делает обманное движение – будто тянется к тарелке, заставляя отвлечься, а затем молниеносно протягивает руку и хватает самый пышный и аппетитный блин прямо в воздухе, прежде чем тот успевает упасть обратно в сковороду.              — Ага! Попался!              — Джисон! – вопит Хёнджин, подрываясь с места и поскальзываясь. – Я тебя убью! Верни немедленно!              Джисон с оглушительным топотом несётся в направлении своей комнаты, издавая громкий низкий смех. Хёнджин остаётся стоять, сжав кулаки в возмущении.              — Ненавижу его! Каждый раз! Он как ненасытный пудель, чувствует еду за версту!              — А почему именно пудель?              — Видел, какие патлы отрастил? Ещё и кудрявые! Клянусь, я налью ему в шампунь средство для облысения.              Чан не может сдержать смех, напряжение немного спадает и уходит из его плечей.              — Ничего, – успокаивает он Хёнджина, подавая ему его чашку чая. – В следующий раз спрячешь. Или сделаешь с перцем.              Хёнджин с негодованием плюхается на стул, протягивая ему тарелку с угощением, а потом тянется к холодильнику, желая найти что-нибудь для соусницы.              — Ладно, забудем, мой брат идиот и это неисправимо, я уважаю отсутствие у него интеллекта и жалею, что мы родились от одного омеги. Хотя, насчёт этого сомневаюсь, в нашей семье нет дармоедов. Продолжай рассказывать про своего принца, – делает Хван глоток чая, попутно ворча. – Он действительно научил тебя вальсировать? Это так… старомодно. И чертовски романтично.              И пока Чан, улыбаясь, продолжает свой рассказ, он мысленно надеется, что у Феликса всё идёт так же хорошо. Однако, чем больше он погружается в воспоминания, тем тише становится его голос. Чан замолкает, уставившись в свою чашку с остывшим чаем.              — Хёнджин… – его голос дрожит. – А ты не думаешь, что я был… ну… ужасно неуклюжим? Я же наступил ему на ногу. И я… я такой неповоротливый. А он… он грациозный, будто создан для этого, – он поднимает на друга глаза, полные слёз. – Я просто хотел ему понравиться, а вместо этого показал, какой я толстый и неловкий…              Слезы катятся по его щекам, оставляя мокрые дорожки. Он пытается их смахнуть, но они текут снова.              — Ой, ну-ну-ну, – Хёнджин отставляет свою чашку и, придвинувшись, берет его лицо в ладони. Он большими пальцами аккуратно вытирает крошечные прозрачные жемчужины, его движения всего в одно мгновение становятся такими нежными. – Чего ты? Вытирай глазки, слышишь? Не то опухшими станут, и твой Феликс тебя не узнает.              Омега тянется к сухим салфеткам, красиво сложенным в виде белого лебедя, и вытирает влажное лицо.              — Во-первых, слушай и запоминай: ты – не неуклюжий, ты – один из самых талантливых и трудолюбивых людей, которых я знаю. Ты можешь выучить сложнейший танец за два дня, а тут какой-то дурацкий вальс! Во-вторых, желание показаться с лучшей стороны тому, кто тебе нравится – это нормально. Я бы на твоем месте, наверное, вообще споткнулся о собственные ноги и упал ему на руки. А в-третьих, – в тоне его проступают стальные нотки, – если Феликс действительно посчитает тебя « ужасным » из-за такой мелочи… тогда он должен собрать свои чемоданы и идти далеко и как можно дальше, потому что он слепой идиот, не видящий сокровища прямо перед носом.              Чан всхлипывает, но уже скорее от облегчения, и вытирается рукавом.              — Прости… Я не хотел плакать как маленький. Просто… так страшно.              — Дурок ты, Чанни, – Хёнджин отпускает его лицо и обнимает за плечи, притянув к себе. – Ты же впервые по-настоящему влюбился, это как… как сильный ураган внутри. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, боишься каждого промаха, каждой мысли, тебе кажется, что ты всё портишь. Это абсолютно нормально, так что не извиняйся. К тому же, ты у меня самый любимый, тебе разрешено абсолютно всё. Пойдём, я тебя накрашу, м? Хочешь?              Чан немощно всхлипывает, чувствуя, как лёгкий сквозняк щекочет его болящие щёки и горящий пламенем нос.              — Пошли.              — Если твой бойфренд не заметит моих стараний, то я утоплю его в бассейне.              

***

             Ближе к вечеру они встречаются у реки Хан, как и договаривались. Закатное солнце окрашивает воду в оттенки золота и пурпура, а длинные тени от деревьев ложатся на землю. Феликс расстилает на траве свою дорогую кожаную куртку – теперь его единственное ценное имущество, кроме телефона. Чан без лишних слов пристраивается рядом, устраивается поудобнее и кладет голову ему на грудь. Так они и лежат в тишине, слушая, как вода лениво плещется о берег, а ветер шелестит листьями.              Феликс молчит, его пальцы бессознательно перебирают каштановые кудри Чана. Он смотрит в небо, где зажигаются первые звезды, и сердце его бьётся медленно-медленно, но так оглушающе громко.              — Он сменил пароль от ворот, – наконец тихо произносит он, нарушая тишину. – И отвязал мои карты. У меня… ничего больше нет. Я не смог забрать даже старые фотографии.              Его рука на мгновение замирает во вьющихся локонах. Чан прижимается к нему чуть сильнее, словно пытаясь передать ему часть своего тепла.              — Ничего, – шепчет он. – Мы справимся.              Они снова замолкают. Затем Чан, глядя на воду, задаёт вопрос, который давно вертится у него в голове.              — Феликс… а каким ты вообще… представлял себе своего омегу? До всего этого. Каков твой тип?              Альфа на мгновение задумывается: он никогда не формулировал это вслух. Эта мысль кажется слишком сокровенной, даже постыдной, учитывая как он издевался над Джеем и Джейком, не давая им покоя и не раскрывая правды.              — Не таким, как все, – начинает он медленно, пальцами снова пробегая по кудрям. – Мне пытались сватать послушных, тихих, невероятно умных омег. Друзья толкали на свидания с оторвами, популярными девчонками из клуба, даже уговаривали своих кузин ехать в Сидней.              Он говорит, глядя вдаль, и не видит, как широко раскрываются глаза Чана, прижатого к его груди.              — Я хотел кого-то совершенно иного для себя. Чтобы он был… мягким, – продолжает Феликс, и в его голосе появляется нежность. – Не спортивным или изящным, чтобы, знаешь, его можно было обнять, а он был мягким. Уютным. Чтобы щечки были пухлыми, а улыбка… чтобы от нее становилось тепло здесь, внутри.              Альфа кладет свободную руку себе на грудь, прямо под тем местом, где лежит голова.              — Чтобы у него были увлечения, которые я бы разделял, чтобы он был преданным и заботливым. Мне нужен не только возлюбленный и в будущем папа моих детей, но и прекрасный верный друг, – спустя маленькую паузу он посмеивается: – Иногда я представлял, как возвращаюсь домой, ко мне бегут двое или трое детей, у нас собака… А потом я прихожу на кухню, и он обнимает меня. Крепко-крепко. И мне хочется расплакаться от того, как сильно я этого омегу люблю.              Он замолкает, как будто только что осознает, что наговорил. Его описание настолько точным, настолько детальным, что становится немного неловко. Феликс, специально или случайно, поглядывая на уходящие облака, описывал его – лежащего на его груди Чана. Тот лежит не двигаясь, затаив дыхание. Его сердце колотится так громко и быстро, как птичка, пытающаяся пробиться наружу из клетки, что, кажется, слышно даже над шумом реки.              — А почему ты…              Феликс опускает взгляд, смотрит на широко раскрытые, блестящие глаза, раскрасневшиеся щеки, и его собственное сердце пропускает удар. Альфа ничего не говорит, просто наклоняется и мягко, как перышком, касается губами его макушки, оставляя там безмолвный поцелуй, а потом снова устраивается поудобнее, прижимая его к себе.              Завтра… Завтра в понедельник после школы, Ли Феликс признается Бан Чану в своих истинных чувствах.