Отверженный

12 октября 1858 года. Предрассветный холод октября был злее сентябрьского. Он впивался в щёки и нос не просто щипками, а тонкими, невидимыми иглами, предвещая скорое пришествие настоящей зимы. Воздух, густой и промозглый, пах ледяной влагой, дымом первых растопленных печей и прелой листвой, прибитой к земле ночным морозцем. Поместье просыпалось в своем отработанном за десятилетия темпе. Из людской в стороне от господского дома выходили крепостные, кутаясь в потертые тулупы и платки. Женщины, стуча зубами от холода, спешили к хлеву и скотному двору, а их заиндевевшие шали белели в скупом свете зари. Мужики, молчаливые, сонные и голодные, брели к сараям, откуда доносился глухой стук топоров и где другие уже рубили лучину, заготавливая дрова на долгий день. У колодца толпились девицы, звеня пустыми ведрами и перебрасываясь короткими фразами. Ледяная вода обжигала их тонкие руки, заставляя девушек вздрагивать и торопиться обратно в поместье. А на кухне меж тем кипела своя особая жизнь. Печь пылала, наполняя помещение божественным ароматом свежеиспечённого хлеба и густой каши. Краснолицая Галина, властная по нраву, командовала помощницами, которые тенями мелькали между столом и печью, то раскатывая тесто для пирогов, то раздувая огонь. Вдалеке от кухонной суеты, у конюшни хлопотал кучер. Осип был коренастым мужчиной лет сорока и мог похвастаться знанием каждой лошадиной жилки. Сеим утром он готовил большую крытую карету, на роскошных дверцах которой был расположен герб Орликовских. Там, на лазурном щите раскинул крылья чёрный двуглавый орёл с золотыми клювами и когтями. В одной лапе он держал меч, в другой — лавровую ветвь, знаменовавшую мир, добытый кровью. По обе стороны щита высились двое бурых медведей. Могучие и опершиеся на задние лапы, они были служили верными стражами орла. Над щитом возвышалась княжеская шапка из тёмно-малинового бархата, с горностаевой опушкой и тремя золотыми дугами, усеянными жемчужинами; поверх неё сияла золотая держава с крестом. Под щитом развевалась узкая лента с девизом рода: "Когтями держим мир". Осип внимательно проверяя сбрую и колеса, пока рядом, фыркая и переминаясь, стояла пара гнедых, любимцы Олега. Их готовили особо: чистили шерсть до глянца, проверяли подковы и кормили полно. Юноша-конюх, весь заспанный и продрогший, сновал между стойлами с охапкой сена, стараясь угнаться за своим отцом Осипом. — Живей, Иван! — покрикивал тот, боясь не успеть. — Барин скоро выйдет. В этот момент из поместья показался Фридрих, выглядевший безупречно даже в столь ранний час. Он коротко кивнул Осипу, проверил багаж и взглянул на небо, прикидывая, какой будет погода. Из кухни выбежала Анастасия, держа в руках завернутый в чистую ткань узелок. То был дорожный провиант для князя. Она передала его Ивану, торопливо поклонилась Фридриху и скрылась обратно. Управляющий успел заметить, как молодой конюх пригладил девичью руку с неприкрытой страстью во взгляде, а та ответила ему мягким румянцем на щеках, который можно было легко списать на утренний мороз. Вскоре запряженная карета уже стояла у парадного входа. Лошади нетерпеливо били копытами по чистой, благодаря Василию, дорожке, выпуская в холодный воздух густые клубы пара. Кучер закутался в тулуп и занял свое место на облучке, тогда как Фридрих замер у дверей дома с остальными слугами в ожидании князя. Когда Орликовский вышел из поместья, все встретили его поклоном. Поправив свои белые перчатки, он мягко обратился к Фридриху, чтобы отдать последние поручения перед отъездом: — Оставляю порядок в поместье на вас. Прошу, проследите, чтобы Маргарита продолжила хорошо есть. Если Вернер вновь выведет её во двор, оденьте её как следует. На его одежду тоже обратите внимание, иначе он простудится и заразит Риту. Начнёт препираться — скажите, что то был мой приказ. И проведите им занятие по этикету вместо меня — я заметил у Вернера дурную привычку неправильно держать вилку и есть суп к себе, а не черпать его от себя. Эсмарх кивнул, и тогда Олег подозвал к себе Василия. Тот всё это время прятался в конце ряда, однако даже так не остался незамеченным. — Вася, — начал Орликовский, а садовнику оставалось лишь слушать. — Ты поможешь Фридриху с ремонтом подвала в правом крыле. Необходимые материалы уже привезены, и плотник в пути — встретишь его да покажешь всё. Коль постараешься, выделю тебе пару дней для отдыха. — Всё сделаю, батюшка! Всё, как велено! — просиял тот, кланяясь пуще прежнего. Одобрительно кивнув, помещик сел в карету. Его взгляд метнулся к окну единственной комнаты, где всё ещё спала его маленькая принцесса, а после устремился вперёд, навстречу открывающимся воротам усадьбы и просыпающемуся лесу. Проводив своего господина, слуги разбежались по делам, не желая нарваться на Фридриха, который всегда найдёт для них поручение. Сам дворецкий отправился в покои Олега, чтобы навести там порядок. Комната князя была просторной и без излишней роскоши. Свет из окон ложился на тяжелые портьеры из темно-зеленого сукна, а посреди комнаты стоял небольшой письменный стол из красного дерева. Его Олег использовал только для своих личных дел, далеких от государственной службы. Над столом висел портрет молодого мужчины в мундире. То был прадед Олега, Михаил Орликовский, обладавший теми же горбинкой на носу и молчаливым взглядом, что были у нынешнего главы рода. Под портретом располагался старый охотничий трофей: давным-давно выцветшее орлиное крыло, расправленное под стеклом. У дальней стены стоял массивный шкаф с книгами. На полках теснились военные уставы, переплетенные в кожу тома Плутарха и Монтескье, аккуратно подшитые карты губерний. Рядом находилась застекленная витрина с орденами, старым палашом и засохшей веткой лавра. У камина стояло широкое кресло, покрытое серой меховой накидкой. На маленьком столике рядом лежала недочитанная книга с чашкой остывшего кофе. Фридрих подошел к столу, выровнял стопку бумаг, пригладил край суконной скатерти и осторожно закрыл крышку чернильницы. Перебрав гардероб Олега, который отличался от прочих господских обилием простой недорогой одежды, немец перешел к постельному белью. Когда он подошёл к широкой кровати и стянул одеяло, его взгляд остановился на странном комке в углу постели. Приблизившись ближе, он понял, что это ночной колпак. Эсмарх пробыл в замешательстве несколько мгновений, прежде чем понять, что тот принадлежал Вернеру. Как он оказался здесь? Гувернер бы не смог войти в комнату Олега незамеченным из-за чуткого сна помещика. Кроме того, почему колпак лежал именно на кровати? Фридрих хорошо знал своего воспитанника и то, насколько тот брезглив. В здравом уме Олег ни за что не оставил бы чужую вещь на своей постели. Спрятав находку в карман, чтобы позже выяснить, в чём дело, старый управляющий продолжил уборку в покоях князя.

𝄞𝄞𝄞

Вернер проснулся до рассвета. Открыв глаза, он обнаружил лишь обволакивающую тьму вокруг, что подняла в душе доселе забытую тревогу. Воздух в комнате был столь тяжелым, что захотелось открыть окно. Однако ставни были наглухо забиты досками. Попытавшись встать с кровати, парень ощутил слабость в ногах, а его руки ныли от беспричинной боли. Преодолев короткое расстояние от кровати до зеркала, Карсу стало не по себе от отражения, которое удалось слабо разглядеть в темноте. Он резко отвернулся и поспешил выйти из комнаты. Ни свет луны, ни огни горящих в коридоре свечей — ничто не могло осветить путь, по которому он шёл. Странное чувство вело его в кабинет князя, словно там он сможет найти защиту. Однако стоило приблизиться к заветной двери, как та отдалилась на прежнее расстояние. Нарастающая паника заставила юношу идти быстрее, превознемогая боль в теле. Он шёл и шёл, и чем быстрее становился его шаг, тем стремительнее отдалялась от него дверь. Вдруг уловив сбоку движение, он увидел тёмную фигуру, также уходящую от него прочь. С той стороны подул холодный ветер с едким запахом табака. Вернер двинулся тому навстречу, стараясь догнать фигуру вдалеке. Когда та неожиданно остановилась и развернулась, француз увидел, что силуэт принадлежал Орликовскому. Мужчина молчаливо взирал на него некоторое время, пока юноша бежал к нему изо всех сил, а после отвернулся. Испугавшись, что тот исчезнет, Вернер прокричал: — Постойте! Однако князь не оборачивался. — Прошу вас, подождите! — парень рвался вперёд, не замечая, как ветер усилился, поднимая пыль и острые блестящие осколки, что летели прямо в его лицо. Они царапали кожу, оставляя после себя тонкие струи крови. — Умоляю! Князь! — взывал Вернер, но помещик оставался равнодушным к его мольбам, даже не оборачиваясь. — Олег! — закричал юноша, срываясь на отчаяние, видя, как силуэт мужчины превращается в маленькую удаляющуюся точку. Поняв, что его голос тонет в гуле ветра и никто его не слышит, Вернер упал на колени, укрывая голову окровавленными руками, чтобы не слышать эхо собственных криков и ужасный рёв ветра. Последнее, что он почувствовал, было холодное прикосновение к плечу, но когда он обернулся, никого уже не было. Ветер стих, оставив после себя лишь разрушенные стены и запах табака. — Вернер… — послышался тихий голос. Кто-то коснулся его плеча, но уже по-настоящему, и тогда юноша резко выдохнул, выныривая из своего кошмара.

𝄞𝄞𝄞

Святая Мария! Это утро могло начаться с хорошего, не встреться я после пробуждения со взволнованным лицом Фридриха. Мы чуть не столкнулись лбами, когда я проснулся! Месье, стоит быть осторожнее, когда человек наслаждается своим отдыхом! И вы, господа, к моему совету прислушайтесь, и ни в коем случае не будите спящего — он вас не поблагодарит. Ведь ни в жизни при открытых веках, ни во сне с закрытыми глазами люди не желают очнуться и встретиться с реальностью. Я так тем более! Или вы думаете, что я чем-то отличаюсь? — Фридрих... — выдохнул я, осматривая свою комнату. Сердце страшно колотилось. Ни досок на окне, ни удушающей тьмы больше не было, и я попытался успокоиться, спрятав дрожащие руки под одеяло. Подумаешь, кошмар приснился. Хотите сказать, что у вас их нет? Так будут, не переживайте! Только не желаю вам в них увидеть своего работодателя — уж больно в кошмаре ужасов пересчитаете, такого я никому не пожелаю. Моя светлая (или не очень) душонка едва не покинула это тело — вот до чего доводят ночные чаепития! Что ж, на этом мои бредовые размышления закончатся, потому как я чувствую огромную усталость и не в силах продолжать развлекать вас, дорогие гости моего разума. Прошу вас выйти за эту дверь и открыть следующую: у меня их предостаточно, каждый найдёт что-то свое. — Выпейте воды, Вернер, — сказал Фридрих, подавая мне стакан. На моем столе всегда стоял полный кувшин. — Благодарю, — ответил я, как только утолил жажду. — Я услышал из коридора ваши крики, — начал объяснять управляющий, на лице которого всё ещё были признаки беспокойства. — Вы очень долго не отзывались на мои попытки разбудить вас. Как вы себя чувствуете? Я молчал, вспоминая отрывки из сна. — Ах, снова эти лисы! Прошу прощения, Фридрих, они мне порой снятся. Представляете, я видел, как они растащили всю мою комнату и разбили склянки духов! — мне стало стыдно за то, что, вероятно, Фридрих слышал, как я звал Орликовского, поэтому я не придумал ничего лучше. Старик в ответ лишь коротко выдохнул, мирясь с моей ложью. Протянув мне мой колпачок, о котором я и забыл, он перед уходом сказал: — Мне стоит проверить, проснулась ли юная леди. Как придёте в себя, спускайтесь к завтраку, месье. — Непременно, Фридрих, — кивнул я, смотря вслед уходящему дворецкому. Как только я остался один в своей комнате, то поспешил распахнуть окно, впуская свежий воздух. С каждым днём становилось всё холоднее, оттого я приложил большие усилия, чтобы направиться в свою купальню, а не спрятаться под одеялом. После ванных процедур я уже стоял у зеркала и долго выбирал что надеть. Настроения наряжаться, как в обычные дни, у меня не было. В конечном счете я решил ограничиться хлопковой рубашкой кремового оттенка и чёрными брюками. Однако осознавая, что этот образ не вписывается в моё видение, я добавил к нему винного цвета шейный платок. Не стараясь завязать его правильно, я оставил края свободно свисать. Зачем? Разумеется, чтоб у всех глаз дергался. Я достал из шкафа любимые яблочные духи, чтобы завершить образ, и вспомнил слова князя: "Вас выдал парфюм, Вернер." Взглянув внимательнее на флакончик, я улыбнулся. — Вчера ты подарил мне прекрасную ночь, мой друг, — я с благодарностью поцеловал хрупкое стекло. Увидев, что остальные десять баночек грустно наблюдают со стороны, я и им подарил по поцелую, а после сгреб в охапку и вытер пыль на полке, где они стояли. Я прошу прислугу не убираться в моей комнате и зову её только в случае, если желаю принять ванну, поэтому в свободное время устраиваю уборку самостоятельно. Мне не нравится, когда кто-то копошится в моих вещах. Как Орликовский не доверяет мне, так и я к услугам его крепостных отношусь скептически. Обжился я неплохо, как и сообщил ранее братцу в письме: расставил книги с разными склянками на полке; личные записи спрятал в носок, а носок — в ящик под письменным столом; на самом столе всегда оставляю кувшин с водой и ручки с прочими принадлежностями. Больше мне ничего не нужно. Чуть позже я решил, что стоит навести порядок в шкафу. Потом вытереть раму окна. Следом посчитать, как быстро закончатся мои флакончики с духами. А после... Впрочем, вы уже должны были догадаться, что я старался найти повод не спускаться на завтрак. Мысль о встрече с Олегом, который, возможно, даже не составит нам с fillette компанию за утренним столом, сильно беспокоила меня, и я не мог отделаться от ощущения, что обманываю себя самого. На что в глубине души я надеюсь? На его снисходительность? На то, что вчерашнее чаепитие было им организовано не для того, чтобы выведать информацию о моём прошлом, а из добрых намерений? Что я действительно ему интересен? Что этот холодный человек будет относиться ко мне лучше? Как же я смешон в своих несостоятельных желаниях, господа: выпил разок чашку чая с князем и уже напридумывал себе всякого. Ему ведь душу греет возможность из раза в раз указывать мне унизительным способом на моё место. Вы ведь посмеялись вместе со мной, не так ли? Почему вы всё ещё здесь? Я ведь попросил вас найти другую дверь. Ну же, ступайте! Я устал...

𝄞𝄞𝄞

Анастасия постучала в комнату гувернера, которую неделю назад князь велел отапливать лучше, ибо Вернер слабо переносит наступившие русские холода. Василию самому пришлось заняться этим из-за того, что Дементий, главный истопник, впервые за свои тридцать три стал отцом. Его жена, двадцатилетняя Маремьяна, попросила помещика позволить мужу побыть первые дни с новорожденным сыном. Орликовский не отказал ей в просьбе и даже дал церковное имя мальчику — Архелай, под стать родительским, одарив молодую семью золотом. Вот и приходилось бедной Анастасии выслушивать жалобы Василия, страдающего не потому, что приходится теплить комнату Вернера, а из-за отсутствия самогона под рукой — Олег уничтожил все запасы несчастного. Даже те, о которых он, по мнению Мицкевича, не мог догадываться. И чтобы Василий не обивал княжеский порог, скуля, как пёс, Орликовский нагрузил его работой. Сама девушка привыкла видеться с Вернером. Юноша не выказывал к ней особого интереса, о чем беспокоился в самом начале избранник Анастасии, тот самый Иван, сетовавший на то, что девушка найдет заморского дворянина с прекрасным личиком приятнее обычного сына крепостного кучера. А услышав о том, как странен этот гувернер, вечно говорящий сам с собой и абсолютно растерянный, когда дело касается поиска собственной комнаты, выдохнул с облегчением, ныне желая самому познакомиться с Вернером поближе. В самом деле, даже если бы Анастасии этот Карс приглянулся, разве он взглянул бы на неё, как на равную себе и достойную его покровительства? Он не принадлежал к ним, простому люду, а происходил из мира почтенных господ, подобных их благородному князю. Анастасия долго ждала ответа, начиная беспокоиться. Фридрих успел сообщить ей, что если Вернер будет вести себя страннее обычного, нужно предупредить управляющего об этом. Девушка, постучав в пятый раз, уже думала и впрямь пойти за дворецким, как вдруг дверь распахнулась. На пороге возник Вернер. Пожелав девушке доброго утра и извинившись за задержку, он спустился вместе с ней в столовую, больше не пророня ни слова. Анастасия не заметила в его поведении чего-то необычного, ведь лёгкие невнимательность и рассеянность всегда сопровождали этого юношу, потому с улыбкой вернулась к своим делам в поместье, оставляя маленькую княжну с её гувернером. — Веня, представляете, папенька уехал и опять не предупредил меня! — поделилась негодованием Рита после объятий с любимым учителем. — Выходит, князь отправился в город? — удивился парень, спрашивая не то крутящегося вокруг стола Фридриха, не то ученицу, тянущую руку к блюдцу с ягодами. — Да, — кивнул старый дворецкий, подавая маленькой Орликовской смородину с земляникой. — И когда папа вернётся? — спросила Рита, добавляя ягоды к своей каше, как то сделал Вернер. Она старалась повторять за ним, потому её отец был обеспокоен тем, что дочь нахватается дурных застольных привычек от француза. — Через пару дней, — ответил немец, внимательно следя за эмоциями на лице сидящего рядом гувернера. Француз не выказал более заинтересованности в делах князя. Вместо этого он радостно спросил: — У нас не будет сегодня занятия по этикету? Рита, поняв, что раз папы нет в поместье, то и некому провести скучный урок, также обрадовалась, хлопнув в ладоши и заговорщически переглянувшись с учителем. Однако счастье обоих длилось недолго: — Его проведу я, — ответил старый немец, наблюдая, как мигом сползли улыбки с лиц напротив. Вздохнув, Фридрих добавил: — Господин распорядился, чтобы я занялся вашим столовым этикетом, Вернер. Занятие пройдёт здесь после французской грамоты и математики. — С моим этикетом всё отлично! Князь придумывает. Гляньте, Фридрих, я не кладу локти на стол и не чавкаю — никакого дурного тона! — возразил юноша, оскорбленный не то обвинениями помещика, не то согласием Фридриха с его мнением. — Безусловно, вы знакомы с основными правилами, однако ваши знания поверхностны и лишены полноты. Не думаю, что господин преследовал цель задеть вас. Он лишь беспокоится за вас и вашу репутацию. Если вы однажды сядете за один стол с гостями высокого ранга, то рискуете упасть лицом в грязь. — О, позвольте угадать: Его Превосходительство боится быть высмеянным из-за своего непутевого гувернера, не так ли? Так пусть знает, что я ни за что не дам сварливым ханжам разделить со мной трапезу! Ему не о чем беспокоиться. — Вернер, — спокойно отозвался дворецкий. Его пронзительного взгляда хватило, чтобы успокоить эмоционального француза. Тот, как провинившийся ребёнок, извинился и продолжил завтракать, погрузившись в себя, словно желая спрятаться в омуте сумасбродных чувств и мыслей. — Веня, простите, это из-за меня папенька сказал Фридриху научить нас столовому этикету, — неожиданно подала голос Маргарита, виновато глядя на поникшего гувернера. — Я забываю перекреститься перед тем, как сесть за стол, и он часто напоминает мне об этом. Вернер, по-доброму засмеявшись, поспешил переубедить ученицу: — Что вы, ma fillette! В этом совершенно нет вашей вины — напротив, вы прекрасно держитесь за столом. Лучше меня в вашем возрасте! — Правда? — удивилась юная леди, которой казалось, что ее любимый гувернер идеален во всём и всегда. — Да, я знал об этикете вполовину меньше вашего, моя дорогая. Быть может, даже больше, чем вполовину, — засмеялся парень. Он умолчал, что в её возрасте не участвовал в семейных застольях, потому не мог знать о правилах надлежащего поведения. *** — Je n'aime pas de thé vert! — Presque parfait, ma fillette ! Mais on dit: "Je n'aime pas le thé vert". Quand on parle de quelque chose en général, on utilise "le", "la", "les". Est-ce plus clair? — Oui! Княжна продолжила играть в чаепитие с куклами, проговаривая за них фразы на французском. Вернер решил, что после занятия по грамматике, которое состояло из столь ненавистной ему теории, стоит занять свою ученицу делом более интересным. Так он предложил маленькой Орликовской закрепить знания на практике и пригласить в уютный зал с камином её любимых кукол. Анастасия помогла подготовить маленький стол с фарфоровыми блюдцами и чашечками для чая и принесла оставшийся со вчерашнего вечера десерт из кондитерской Ours. — Какой изумительный вкус, — удивился француз, когда Рита поднесла к его рту ложечку со сладким. — Да, папенька всегда заказывает новые пирожные оттуда, — юная леди обрадовалась, что её наставнику полюбилось лакомство, и указала на изящный вензель кондитерской. — "Ours"? — Карс задумался, видел ли в Петербурге это название или нет. — "Мишка", — тут же перевела Рита, желая продемонстрировать собственную осведомленность. Она тайно ждала похвалы и быстро её получила: — Quelle amie intelligente nous avons, Lizzie! — сказал юноша, попытавшись сымитировать девичий голос после того, как аккуратно взял в руки вторую куклу. Услышав смущённый смех княжны, Вернер не мог сдержать улыбки. За низким столиком восседали три роскошные куклы. Одна была с густыми золотистыми волосами, убранными в тяжёлую косу, и в скромном платьице небесного цвета. Вторая же в изысканной кружевной шляпке, бежевом наряде с рюшами и туфельками, тщательно выписанными до мельчайших линий на подошве. Но третья... У третьей были большие зелёные глаза, точь-в-точь как у самой княжны, и шелковистые каштановые волосы, уложенные в сложную причёску с миниатюрной жемчужной диадемой. На кукле была пачка из воздушного тюля, а платье переливалось крошечными бусинами, напоминая россыпь бриллиантов. Нежно-розовые пуанты с шёлковыми лентами, завязанными изящным бантом, приковали к себе особое внимание француза. Когда Маргарита принесла своих кукол, Вернер на мгновение замер, ведь его привлекла именно последняя из них. За месяц, проведённый в доме Орликовских, он успел заметить: Олег не балует дочь, воспитывая в ней скромность и понимание цены вещей. Ни пышных платьев, ни дорогих безделушек, ни потакания капризам — всё то, что было доступно другим дворянкам, не нашлось у Маргариты, чье положение в разы выше. Юноше казалось, что князь растил дочь в той же суровой дисциплине, что царила в его собственном детстве. И всё же, видимо, даже в его душе случались оттепели, раз он разрешил Рите держать у себя куклу, чья стоимость равнялась целому состоянию. Вернер бы не удивился, сообщи ему, что эта кукла стоит его годового жалования гувернером. После чаепития и занятия по математике этих двоих позвали в столовую. Фридрих решил соединить урок по этикету с обедом, на что Карс откровенно пожаловался: — Вы нашли худший способ испортить аппетит... Управляющий в недоумении взглянул на юношу. Чуть погодя он слабо улыбнулся, покачав головой, и ответил: — Похоже, мой воспитанник плохо влияет на вас, Вернер... Сегодня вы ворчливее Олега в его четырнадцать. Француз залился краской. Почему его каждый раз сравнивают то с ребёнком, то с подростком? Ему двадцать два — он давным-давно зрелый и ответственный за себя человек! Как ни странно, Фридрих подействовал на неугомонного гувернера отрезвляюще, и более юноша не высказал ни одной жалобы. На обед подали борщ, жаркое, запечённую рыбу с лимоном и картофельное пюре. Вернер никогда не понимал, для чего нужно подавать тысячу и одно блюдо. Особенно сегодня, когда хозяин поместья в отъезде, и в столовой присутствуют только шестилетняя девочка и не слишком прожорливый парень. Как только Фридрих рассказал им правила сервировки, Карс с интересом спросил: — Насколько я помню, французы переняли у русских традицию подавать блюда по очереди. Почему же здесь всё расставляют одновременно? — Всё началось ещё с Евгения Орликовского, — ответил Эсмарх. — Бывший князь не терпел медленной трапезы, потому приказывал подавать всё сразу. Олег Евгеньевич с детства привык к такому темпу, поэтому мы до сих пор выставляем все блюда в одно время. — Папа не рассказывал мне ничего про дедушку, — задумалась Маргарита, впервые, как и Вернер, услышавшая об этой семейной особенности. — Уверен, он сделает это чуть позже, — мягко улыбнулся старик. — Зато я могу рассказать кое-что забавное уже сейчас! — очевидно, гувернер решил сменить тему. — Вы знаете, почему раньше дворяне обедали строго в час дня? — спросил Вернер, увидев на лице своих собеседников заинтересованность. — Император Павел 1 стремился заставить каждого следовать данному расписанию. И однажды весной, перед отъездом на дачу, Его Величество гулял после обеда по Эрмитажу и вышел на балкон, который смотрел на набережную. Тут он услышал звон какого-то колокола. Тот не был похож на церковный, потому он спросил, что это, и ему сказали, что это баронесса Строганова созывает гостей к обеду. Император ужасно рассердился: баронесса обедала в три часа, а он считал, что обед должен быть ровно в час. И он сразу же послал к ней офицера с приказом впредь обедать именно в час. У неё в этот момент как раз были гости, и ей доложили о приходе офицера. Представьте себе их лица, когда к ним заявился полицейский с императорским приказом, — засмеялся француз, вызывая ответный смех у своих слушателей. — Кто же вам поведал эту забавную историю? — спросил Фридрих, уже забыв о том, для чего они все собрались здесь. Француз умело убалтывал людей. — Народ, месье. Будучи ближе к нему, можно узнать очень многое, — подмигнул Карс.

𝄞𝄞𝄞

С наступлением ночи у меня выдался шанс провести время в библиотеке, куда я вчера так и не добрался. На сей раз я попросил Анастасию сопроводить меня, чтобы вновь случайно не забрести в совершенно ненужную комнату. Библиотека нашлась быстро — высокие дубовые двери предстали перед мной так неожиданно, что я затаил дыхание. Поблагодарив девушку за сопровождение, я прикоснулся к холодной дверной ручке и медленно приоткрыл створку. Внутри царила тишина. Яркая луна пробивалась сквозь высокие окна, освещая тысячи книг на полках. От кожаных и тисненных золотом переплетов пахло старой бумагой, ванилью и воском. От открывшейся красоты я приоткрыл рот. — О-о, mon Dieu, — прошептал я. — Если бы братец увидел всё это, он бы продал меня за возможность забрать пару томов отсюда! Я прошёл вдоль стеллажей, проводя пальцем по корешкам. Некоторые книги явно не трогали годами. Другие стояли с небольшими зазорами, словно кто-то недавно возвращал их на место — может быть, сам князь. Интересно, он читает по ночам здесь? Если да, то что? Историю? Право? Или, может, романы для одиноких женщин? Коротко посмеявшись над собственными бредовыми мыслями, я продолжил исследовать этот книжный клад. Пройдя вдоль одного из шкафов, я остановился. Мой взгляд зацепила безымянная книга в когда-то белоснежном переплете. Пожелтевшая, но сохранившая иной от всех остальных томов вид, она вызвала во мне интерес. Открыв ее, я обнаружил, что она написана на немецком. Удивившись ещё больше, я решил, что пора вспомнить свои корни по материнской линии, потому начал искать, куда бы присесть. Пройдя чуть дальше, я выбрал высокое кресло у самого окна и устроился в нём, поджав под себя ноги. Зажженные свечи и свет луны придавали этой ночи такой романтический вид, что я наконец почувствовал удовлетворение от своего присутствия в этом поместье. Я почти принялся за чтение, как вдруг в конце зала скрипнула лестница, приставленная к одному из шкафов. Я замер. — Только не привидение… Я сегодня не готов, — прошептал я, хотя в глубине души был спокоен, ведь призраки хотя бы не начальствуют и не указывают на мои плохие манеры. Один... два... На третью секунду вновь воцарилась тишина, и я облегчённо выдохнул. Мало ли это дух бывшего князя? У них с сыном это семейное — пугать меня до чёртиков, а потом извиняться за "грубость"? Когда Олег сетовал на моё воспитание, ему следовало посмотреть в зеркало! Наконец вернувшись к книге, я устроился поудобнее. То есть лёг поперёк всего кресла, закинув ноги на подлокотник. Я часто так делаю, потому не удивляйтесь, господа. Взяв книгу так, что со стороны окна на нее падал лунный свет вместе с огнём свечей, я принялся читать. Начав с благодарностей автора, я быстро заскучал, поэтому перелистнул непосредственно к началу повествования. Чтобы скрасить тишину, я принялся читать вслух: — Die erste Regel, welche sich ein Erzieher voranzustellen hat, besteht darin, die Fähigkeiten des Zöglings, dessen Pflege ihm anvertraut ist, vorher mit Sorgfalt zu erforschen und die an ihm zu verwendenden Mühen und Bestrebungen dessen Kräften und Gaben gemäß einzurichten. Die innere Neigung ist stets bereit, sich in uns zu offenbaren; man muß sie nur mit glücklicher Hand zu rühren wissen... — Господи, что за скукотища! Как это попало сюда? — жалобно протянул я, накрывая своё лицо книгой. — Я привёз её с собой из Саксонии, — послышался знакомый голос. Ошарашенный, я почти подпрыгнул на кресле. Убрав книгу с лица, я увидел перед собой Фридриха. Старик стоял у полки, проверяя, сколько пыли скопилось на ней. А я мысленно возмутился, с чего вдруг каждый в этом чёртовом поместье решил, что может подкрадываться ко мне! Могу я побыть один?! — Фридрих, что вы здесь делаете? — Прошу прощения, что отвлек вас, Вернер. В обед Василий привёз из города письма, и три из них принадлежат вам, — дворецкий протянул мне конверты, присаживаясь на диван сбоку. — Я хотел отдать вам их раньше, однако видел, как вы напряжены с самого утра и решил не беспокоить вас, пока юная леди рядом. Анастасия сообщила мне, что вы находитесь в библиотеке, поэтому я пришёл сюда, сочтя это подходящим моментом, — рассказал мужчина, а я провел пальцем по своему семейному сургучу. Очевидно, это письмо от брата, в то время как остальные два были от Мариньи, моего дорогого друга, и Барановского, благодаря которому я сейчас работаю на Орликовских. — Большое спасибо, — ответил я, откладывая конверты. Мы оба молчали. Я смотрел на сложенные руки Фридриха, его идеальную осанку и безмятежный взгляд, направленный на меня в ожидании. Прошло не меньше минуты, прежде чем я сдался и заговорил: — Прошлой ночью я пытался найти библиотеку. Но вместо этого случайно зашёл в комнату, где хранились вещи Лидии Дмитриевны. Князь поймал меня с поличным, после чего пригласил выпить чай. Знаете, я часто злюсь на него за то, что он не считается с моим мнением и чересчур опекает fillette, лишая её простых детских радостей. Однако вчера, когда мы провели долгую беседу, мне показалось, что я впервые за долгое время встретил кого-то настолько интересного. И всё же я чувствую неопределенность, Фридрих. Мне непонятно, почему князь так холоден со мной, если вчера ему удалось проявить нежность. — Это вполне в его духе, Вернер... Но как ваш ночной колпак оказался у господина на кровати? Неужели вы... — Заходил в его комнату? Да ни в жизни, месье! Я лучше отращу усы, чем окажусь в логове зверя! — смущенно воскликнул я. — Кажется, я забыл свой колпачок в кармане его пальто. А как тот оказался на кровати смогут объяснить только князь и Господь. Надо бы постирать теперь этот колпак... — я скривил лицо от мыслей, что вдруг пришли в мою светлую голову. Фридрих тихо рассмеялся. Не понимаю, его настолько позабавило моё вчерашнее путешествие? Или была другая причина? В любом случае, мне было что ответить. — Теперь ваша очередь, месье. Вы обещали рассказать о детстве князя и о том времени, когда были его гувернером, — напомнил я, жалея о том, что не прихватил с собой сладостей. Фридрих молчаливо глядел на меня некоторое мгновение, прежде чем смириться и признать, что и впрямь давал своё слово. — Что ж, Вернер... — начал он, и я понял, что история будет длиною в вечность.

𝄞𝄞𝄞

26 июня 1821 года. 37 лет назад. Утомленные долгой дорогой, лошади остановились у запертых ворот большого поместья. Карете удалось проехать внутрь лишь после тщательной проверки документов, из-за чего молодой человек слышал снаружи возмущенный голос своего возничего, спорящего с охраной дома. — Генрих, прошу, успокойся, — вежливо попросил юноша, не терпящий споров и конфликтов. — Этот болван смеет преграждать нам путь и сомневаться в том, что мы те, за кого себя выдаём! Как будто кто-то в ясном уме добровольно забредёт в эту дыру! — злился мужчина, презрительно глядя на главного стражника. Тот оставался абсолютно равнодушным к чужому гневу. — Следи за словами, друг мой, — покачал головой парень. — Мы не в том положении, чтобы перечить здешнему порядку. Придя на чужую землю, мы не смеем противиться. Обойдя своего возничего, юноша медленно подошёл к стражникам, всем видом показывая, что не имеет дурных помыслов и абсолютно безоружен. — Прошу прощения, господа, за грубость моего друга. Генрих не ел целый день, а когда он голоден, то имеет дурную привычку срываться на всех подряд, — молодой человек попытался смягчить ситуацию, не обращая внимание на ещё больше возмутившегося мужчину. — Моё имя Фридрих Иоганн Август фон Эсмарх. Я прибыл из Саксонии, чтобы по рекомендации своих близких стать гувернером для семьи Орликовских. Когда стражники отступили, не пророрив ни слова, немцам открылась картина, навсегда врезавшаяся в их память. Богатое поместье русского князя сильно отличалось от изящных саксонских вилл. По обеим сторонам от выметенной до щебня подъездной аллеи стояли на постаментах мраморные медведи. Белоснежные колонны парадного входа были лишены какого-либо изящества. Во дворе не было ни одного лишнего куста, только голый гравий да стриженые в виде правильных шаров кусты самшита по краям. Генрих сморщил лицо, выказывая максимальное непринятие этой идеальной картины. Фридрих молча разделил его неприязнь, чувствуя, что всё было слишком чисто и вылизано. Когда они вошли в дом, то сразу заметили слуг с обязательно опущенными взглядами. — Они что... трясутся? — как бы между делом уточнил Генрих, наклонившись к уху своего господина. Фридрих ничего не ответил, предпочтя оставить вопрос открытым. Эсмарх, воспитанный в традициях саксонской гармонии, где богатство сочеталось с уютом, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Как только их встретил управляющий, он не пригласил гостей к столу и не справился об их самочувствии после долгой дороги, а направил Фридриха на второй этаж к хозяину поместья, в то время как Генриху было велено вернуться во двор и помочь уследить за лошадьми. — Одну минуту, — мужчина был недоволен отношением к себе и господину фон Эсмарху. Генрих был не простым слугой или кучером, а прекрасно владел русским языком и получил образование в одном из лучших университетов Саксонии, как и Фридрих. Он не терпел неподобающего отношения к себе или окружающим только за то, что выглядел, как простак. — Лучше займи своих бездельников-стражей. Они прекрасно справятся с тем, чтобы убрать навоз. И никогда больше не смей мне приказывать, — немец угрожающе навис над низким управляющим средних лет. У того был настолько несуразный вид, что Генрих невольно сравнил его с шутом, похожим на большую крысу, каких порой изображают бродячие циркачи. — Может, мне стоит долож... — начал бурмистр, но его быстро перебили. — Прошу прощения, — завораживающие голубые глаза, взглянувшие на старшего товарища, искрились критикой и немой просьбой заткнуться. Фридрих встал между двумя мужчинами. Его взгляд с Генриха метнулся на управляющего, который до сих пор не представился. — Мой дорогой друг желает познакомиться с хозяином поместья и выразить ему благодарность за тёплый приём, — с нажимом сказал юноша, чей взор был наполнен презрением к человеку напротив. — Господин Орликовский на втором этаже, не так ли? Мы сейчас же последуем туда, — и, не дожидаясь ответа, взял Генриха за руку, ведя его за собой. — Господин, давай вернёмся домой. Уверен, в Саксонии тебя с радостью примут другие семьи, нет никакого смысла задерживаться в этом гиблом месте! — Генрих, — парень остановился посередине лестницы, внимательно смотря в глаза напротив. — Ты не понимаешь... Я должен вернуть долг этой семье. Они спасли жизнь моего отца, я не смею противиться. Даже будь Евгений Орликовский в сотню раз монстром, я в тысячу раз окажусь терпимее. Я не позволю своей семье быть в чьем-то долгу. — К чему эта жертвенность?! Ты не понимаешь, что потеряешь здесь, в этой дыре, в этом богом забытом месте свои лучшие годы?! У тебя прекрасное образование, воспитание и происхождение — тебе на роду написано стать кем-то бóльшим, чем слугой у какого-то русского урода! Что останется от тебя, если ты согласишься на каторгу здесь?! — Генрих сорвался, пытаясь вразумить своего господина. Эсмарх не успел ответить — по лестнице в слезах пробежал ребёнок. Немцы посмотрели ему вслед, заметив, что на перилах остались следы крови. Озверев пуще прежнего, Генрих схватил юношу за плечи: — Пойдём, это не наша обязанность. Не твоя. Ты никому ничего не должен, Рих. Прошу, вернись со мной домой. — Ты устроил целую драму, словно я собрался умереть прямо в этом поместье, — холодно ответил парень, сбрасывая с себя чужие тяжёлые руки. Гораздо больше его беспокоило дитя. Мальчику на вид было не больше пяти. Что с ним приключилось? Кто и почему оставил эти раны? Прежде чем кто-либо из них успел разобраться с собственными мыслями, на вершине лестницы появился высокий мужчина. — Добро пожаловать, господин фон Эсмарх. Надеюсь, вы добрались без происшествий. Если вы не против, прошу последовать в мой кабинет. *** — Как поживает ваш отец? — задал свой первый вопрос Евгений Орликовский, внимательно следя за реакцией собеседника. Фридрих по указанию мужчины занял место на диване, в то время как помещик предпочел сесть в кресло напротив. Между ними стоял низкий круглый столик с двумя чашками кофе. Юноша не стал говорить, что его тошнит от одного аромата этого напитка, посчитав это неуважением к хозяину дома. Евгений, в свою очередь, не спросил у гостя, чего тот желает. — Благодарю, Ваше Сиятельство. Мой отец в полном здравии благодаря вам, — вежливо улыбнулся Эсмарх, словно не понимая, в чем заключалась игра слов. — Мы с Никлаусом давно не виделись. Не ожидал, что его дети так повзрослели. Сколько вам лет? Вы поразительно похожи на своего отца, Фридрих, — пусть мужчина и говорил приятные слова, его лицо не выражало доброжелательности. Евгений Орликовский без стеснения рассматривал парня: прямая, как струна, спина; безупречно выбритое лицо; голубые глаза, выражающие не по годам таящуюся в них зрелость; взъерошенные из-за дороги черные волосы, ровный нос с острым кончиком; опрятная одежда — всё кричало о красоте, скромности и прекрасном воспитании. Но было в Фридрихе и то, чего никогда не доставало его отцу Никлаусу, — мудрость и гордость. Парень не отставал и тоже заметил внешность Евгения: суровый расчетливый взгляд, густые брови, глубокие зелёные глаза, высокий рост, не массивное, но крепкое телосложение, длинный нос с грубой горбинкой, придававший мужчине хищную выразительность. — Мне восемнадцать. Пусть я далёк от достижений своего отца, однако стремлюсь быть достойным сыном, — ответ юноши заставил помещика задуматься, а после ухмыльнуться. — Надеюсь, мой сын будет разделять с вами это стремление. Сейчас он способен лишь разочаровывать меня, — в голосе мужчины было легко различить презрение. — Прошу прощения, я не успел получить информацию о вашем сыне. Не могли бы вы... — Дать вам его досье? Не глупите, господин фон Эсмарх. Спрашивайте меня обо всём, что вам нужно знать для работы, пока я уделяю вам время, — перебил помещик, у которого уже лежал договор на подписание. *** Генрих уехал спустя неделю, не добившись от Фридриха согласия нарушить обещание и вернуться домой. Юноша оказался слишком упрям, чтобы прислушаться к верному другу, а спустя месяц пожалел о том, что не покинул поместье вместе с Генрихом. Жизнь под властью Евгения Орликовского оказалась суровой, к чему парень не был готов, пусть и хвалился, что со всем справится. Отрадой было лишь одно — сын этого мужчины. Эсмарх быстро привязался к маленькому Олегу. По этой же причине он не мог собрать вещи и уйти — ему было жаль ребенка. Олегу, на тот момент единственному сыну Евгения, оказалось всего лишь четыре года. Помещик взялся за его воспитание год назад, когда мальчику только исполнилось три. Были приглашены разные преподаватели: от учителей грамоты до скрипачей, которым было велено обучить юного господина. Мальчик был поразительно умён. Учеба давалась ему легко, однако он ненавидел уроки скрипки. Нагрузка на детские плечи и руки была слишком большой, чтобы ребёнок справился с инструментом без капризов. В тот день, когда Фридрих приехал в поместье, маленький княжич прибежал в кабинет к отцу, чтобы попросить уменьшить количество занятий на скрипке. Евгений Орликовский, не терпящий любого рода возражений, отказал в просьбе. Мальчик, подобно отцу, с рождения обладал стойким характером и желал, чтобы родитель гордился им, однако в тот день пошёл против него и сломал на его глазах скрипку, которую в очередной раз непутевый учитель пытался ему пихнуть для продолжения занятия. Получив суровое и давно привычное наказание, он убежал в свою комнату и заперся там. Вечером в его дверь аккуратно постучали. То был Фридрих, который привел себя в порядок после дороги. От Евгения Орликовского он узнал достаточно, чтобы понять, что сейчас Олегу нужно обработать раны. Мальчик не впустил его с первого раза. Юноша прождал у двери не меньше часа, прежде чем княжич решился-таки открыть дверь. — Кто вы? — раздался детский голос. Перед Фридрихом предстал самый обычный на вид ребёнок. Однако то, с какой стойкостью тот пытался стоять перед незнакомым взрослым, несмотря на переполнявшие боль и обиду, поразило юношу. Эсмарх был готов поклясться, что ощутил жалость к этому уверенно стоявшему ребенку больше, чем если бы перед ним было плачущее дитя. Фридрих, представившись и сообщив, что с этого дня он будет гувернером молодого господина, приступил к обработке его ладоней, покрытых кровавыми волдырями и тонкими алыми полосами. С того дня Эсмарх стал невидимым щитом для маленького княжича. Он присутствовал на занятиях со скрипачами, учителями грамоты, математики и всеми прочими, и его застывший в углу комнаты силуэт сковывал руки преподавателей, привыкших к легкому и жестокому методу обучения. Один из скрипачей, раздражённый неподвижностью мальчика у ненавистного инструмента, однажды обрушил свой гнев на молодого гувернера: — Ребёнок – это маленький взрослый, господин фон Эсмарх! Неужели в вашей просвещённой Саксонии не ведают, что воля и дисциплина куются исключительно силой? Без должной строгости из него никогда не вырастет ничего, кроме никчёмного мечтателя! Ни в музыке, ни в жизни слабость не прощается! — Вы глубоко заблуждаетесь, — парировал Фридрих, чувствуя, как за его спиной замирает Олег, ловящий каждое слово. — Ребёнок есть ребёнок, и его воля – хрупкий росток, требующий терпеливого ухода, а не бесформенный кусок металла, годный лишь для молота и наковальни. Сломать есть дело простое и быстрое, тогда как вырастить – трудное и долгое. И я буду внимательно следить, чтобы никто не прибегал к легкому пути. Иначе за что вам платят и как вы смеете зваться преподавателем? Мне следует поговорить с князем о вашей компетентности. Вы занимаетесь с юным господином уже месяц и до сих пор не смогли привить ему любовь к скрипке. Чья это вина? Моя? Или же Олега Евгеньевича? Учитель умолк, и в тот день Олег впервые за неделю правильно взял смычок, а в его глазах, поднятых на Фридриха, мелькнул первый проблеск доверия, что впоследствии станет для них обоих спасением в этом доме. Евгений Орликовский наблюдал за новым гувернером с тайным любопытством, которое постепенно сменилось на своеобразное уважение. Он начал советоваться с ним не только о методах обучения и подборе книг, но и о хозяйственных делах, находя в рассудительном и образованном юноше ту твердость и преданность, которых так катастрофически не хватало его собственной супруге. Княгина Орликовская, Светлана Дмитриевна, была изящным призраком в собственном доме, чьё существование протекало в параллельной реальности светских приёмов, благотворительных вечеров и вышивания, оставив сына на попечение сначала нянек, а затем и вовсе переложив эту обязанность на плечи молодого саксонца. Её брак с Евгением был делом сугубо расчётливым, и место материнской любви в нём отведено не было, что Олег чувствовал с ранних лет. Потому с каждым годом его растущая привязанность к Фридриху становилась единственным тёплым лучом в царстве отцовской жестокости и материнского равнодушия. Всё окончательно рухнуло, когда Олегу едва исполнилось семь лет. Князь, вернувшийся с охоты раньше срока, застал жену в полумраке одной из карет в объятиях молодого кучера. В ту ночь никто не спал. Вся прислуга стояла на коленях, допрашиваемая стражей, пока помещик уединился с супругой и её любовником в своём кабинете. Причиной его гнева была далеко не ревность, а ярость в ответ на нанесенное его достоинству личное оскорбление. — Потаскуха, как долго ты водила меня за нос?! — его полный презения и ненависти рев сотряс поместье, когда он швырнул предательницу в стену, а после схватил за волосы, заставляя поднять взгляд. Рядом на коленях стоял молодой кучер, скрученный и избитый стражами. Он был вынужден смотреть заплывшими от крови глазами на издевательства, которым подвергают его любимую женщину, и еле держался из-за боли от сломанных рёбер. — Я позволял тебе заниматься, чем ты хотела, дал свободу, какой не заслужила от своего мужа ни одна женщина, и вот чем ты оплатила мне, чёртова дешевка?! Тебе так хотелось лечь под вонючего кучера, что ты решила предать меня?! — кричал в гневе князь, а после заставил рыдающую жену подняться. Держа её за волосы, он повел несчастную к зеркалу, неожиданно хладнокровно произнеся: — Я уничтожу тебя, слышишь? Вся твоя жалкая семейка, десять лет назад умолявшая меня взять тебя в жены, потонет в крови и всему виной будешь только ты, моя дорогая, — он оставил нежный поцелуй на шее супруги, вызывая у той ещё более громкие рыдания. Княгиня тряслась от страха и отвращения, не в силах сопротивляться мужу, и была на грани потери сознания, осознавая, что Евгений не шутит. — Я лично срежу кожу с каждого из твоих выродков вместе с драгоценностями, которые они надели по моей милости. Ты думала, я не знаю, куда ты тратишь мои деньги, маленькая мразь? Я позволял тебе всё до сегодняшнего дня, но теперь тебя ждет ад в этом поместье, я клянусь. Я не оставлю камня на камня от твоего дома. Уничтожу все записи о существовании вашей чертовой семейки. Даже церковь не спасет вас, милая, и ни один священник не отпоет ваши души. А если я выясню, что ты нагуляла моего сына от этого пса, я убью тебя вместе с мелким ублюдком. Никто в тот миг не ведал, что за дверью кабинета, прижавшись к холодной древесине лбом, стоял семилетний Олег. Он слышал приглушенные удары, рыдания и мольбы матери, леденящие душу угрозы, обрушивавшиеся на её родню, и страшный вопрос, был ли он сыном своего отца. Он позволил ярости в голосе родителя отпечататься в своем детском сознании. Княжичу казалось, что с появлением Фридриха всё образумилось: теперь у него был человек, способный подарить любовь и заботу, а мать и отец могут продолжать быть недосягаемыми фигурами, требующими уважения и покорности. Но как же он ошибался... Мир мальчика, бывший и без того зыбким, разрушился в одночасье, превратившись в хаос из страха, стыда и рождающегося в глубине души непримиримого гнева. На следующее утро крепостной кучер бесследно исчез. Никто не видел, как его увозили, и никто не осмеливался задавать вопросов, но каждому было известно, что с ним случилось. Фридрих провёл в комнате Олега всю ночь, боясь, что разгневанный князь может отыграться на сыне, потому сторожил сон мальчика. Он не ведал, что ребенок, притворившийся спящим, знал обо всём куда больше него, ведь в те роковые минуты гувернер оказался в плотном кольце стражи и проходил через унизительные допросы вместе с остальной прислугой. Чуть позже Евгений Орликовский вызвал его в свой кабинет для личного допроса. Не получив никакой новой информации, лишь в очередной раз убедившись в молчаливой преданности юноши, князь с раздражением махнул рукой, собираясь его отпустить. Но в этот момент произошло нечто, заставившее его замереть: гордый Фридрих, не говоря ни слова, опустился перед ним на колени. — Прошу вас, смилуйтесь над госпожой, — голос его был как никогда тих. — Она не ела несколько дней и находится на грани истощения. И Олег... Он хочет увидеть мать, услышать её голос. Мальчик думает, что вы убили её и не верит моим словам, что с госпожой всё в порядке. В кабинете повисла тишина. Евгений Орликовский медленно поднялся из-за стола и приблизился к преклонившему колени гувернеру. Он наклонился, и его пальцы замерли у лица Фридриха, так и не притронувшись к нему. — Вы на коленях, — князь произнёс это с искренним недоумением. — Ради кого? Ради продажной твари, опозорившей мой дом? Или ради мальчишки? — зеленые глаза впились в голубые. — И почему я, собственно, должен верить, что это он является моим сыном? Почему он — не ублюдок того выродка, что осмелился прикоснуться к моей собственности? И тогда Фридрих, все еще стоя на коленях, взмолился за душу ребенка; — Ваше Сиятельство, Олег — ваша кровь! — в его голосе впервые за три года прорвалось настоящее отчаяние. Копившееся всё это время несогласие наконец вырвалось из парня. — Взгляните на него, он ведь ваше отражение, всё в нем от вас! В каждом его жесте вы можете увидеть себя. Он ваш, князь, по плоти и по духу, и отнять это у него — все равно что убить ребёнка! Прошу вас, одумайтесь... Не отнимайте у своего сына родную мать. Помещик долго вглядывался в лицо парня, ища в его глазах тень лжи. Светлана Дмитриевна смогла покинуть свою комнату, где была заперта неделю, лишь после подписания тайного контракта с мужем. Никто не знал, в обмен на что женщина обрела возможность вновь увидеть дневной свет. Ровно с той поры редкие улыбки маленького княжича окончательно угасли, уступив место молчаливому наблюдению. Казалось, это состояние продлится у Олега долго, однако следующее потрясение настигло наследника совсем скоро. Спустя два года родился Павел. Евгений, к изумлению всех в поместье, одарил второго сына непривычной лаской и снисхождением. Мальчик рос, не зная ни в чем отказа, окруженный заботой и потаканием его капризам. Олег, уже вступавший в трудный возраст отрочества, наблюдал за этой сценой со стороны с ничего не выражающим лицом, но Фридрих, знавший его как никто другой, видел, как в глубине юношеской души копилось и зрело горькое недоумение. Почему он? Почему именно Павлу досталась отцовская нежность? Эти вопросы отравляли душу старшего сына, заставляя его ненавидеть каждую минуту, проведённую в родном доме. Спустя годы маленький мальчик вырос и превратился в статного юношу. Его бунт, долго зревший внутри, вскоре стал неизбежным. Побеги из усадьбы в ближайший лес, дерзкие, продуманные ответы отцу, отказ подчиняться мелочным правилам — всё это было попыткой заявить о своей воле. Евгений отвечал на эти выпады не розгами, которые Олег переносил молча, а пощечинами, унижающими его зарождающееся мужское достоинство. Фридрих всегда заступался, вступая в открытую дуэль с помещиком, но это была заведомо проигранная война. Это бесконечное противостояние отца и сына закончилось лишь тогда, когда Олегу исполнилось четырнадцать. Евгений тут же определил его в военную гимназию в Петербург. — Пусть научится служить Царю и Отечеству, если уж не может быть достойным сыном, — был его ответ. В день отъезда Олег стоял у ворот рядом с запряженной каретой со взглядом победителя. Его лицо с признаками подступавшей мужественности уже почти полностью скрылось под маской холодной надменности, которую он перенял у своего отца. Но в тот миг, когда он на мгновение повернулся к Фридриху, чтобы в последний раз окинуть взглядом место своего заточения, Эсмарх увидел перед собой того самого испуганного мальчика с окровавленными ладонями, который много лет назад с недоверием впустил его в свою комнату. Подойдя к своему наставнику, повзрослевший Олег поклонился Фридриху, поцеловав его руку прямо перед провожавшими его братом и матерью. На глазах мужчины выступили слезы, которые юноша поспешил вытереть своей большой теплой ладонью, усыпанной тонкими белыми шрамами. — Берегите себя, Фридрих, — сказал он напоследок, прежде чем шагнуть в карету. Олег не бросил прощального взгляда ни на отчий дом, ни на мать, ни на маленького брата. Даже окно отцовского кабинета, из которого Евгений тайно наблюдал за сыном, осталось без внимания юноши.

𝄞𝄞𝄞

Господа, признаю, что жестоко ошибался, когда сетовал на забытые сладости — после такого откровения мне оставалось лишь судорожно сглатывать ком в горле и еле держать себя в руках, чтобы не начать грызть ногти. Помню, в день моего прибытия в поместье я успел разглядеть в одном из залов портреты Евгения и Светланы Орликовских и тогда пошутил об их возможном скверном характере. Кто бы мог подумать, что моё поверхностное суждение окажется столь прозорливым! Если когда-нибудь Его Превосходительство меня уволит, я подамся в частные детективы и построю большую карьеру. — Но почему вы рассказываете всё это мне? — не удержался я. — Ведь я здесь чужак. Вполне возможно, опасный шпион, подосланный кем-нибудь из недругов князя, — я попытался придать своему лицу серьёзное выражение, однако сумел вызвать у старика лишь смех. — Вернер, будь вы и впрямь таковым, вы бы уже прибегли ко всем уловкам своих предшественников. — К каким уловкам? Прошу, расскажите мне, чтобы я смог развить свой шпионский талант, — я снова устроился в кресле по-своему, поджав ноги, и почувствовал, как с облегчением хрустнули позвонки. — Сомневаюсь, что Олег придёт в восторг, узнав, каким осведомленным вы сегодня стали, — усмехнулся Фридрих, давая понять, что тема исчерпана. — Зато мы с ним квиты! — ухмыльнулся я. — У него на столе уже лежит вся информация обо мне. И всё же кое-что остаётся для меня загадкой, — мне было тяжело уняться. — Почему вы не ушли? Разве вы не мечтали когда-нибудь о другой жизни? О собственной семье, детях? Вы никогда не жалели? — Я ни о чём не жалею, Вернер, — вопреки моей бесцеремонности, дворецкий улыбнулся. — Олег и Павел стали для меня сыновьями, которых у меня никогда не было. Я уже давно часть этой семьи. — А с вашей родней… вы всё ещё общаетесь? — осторожно уточнил я. — О, разумеется. Мы регулярно переписываемся. Я даже навещал Генриха полгода назад в Саксонии, когда на свет появилась его внучатая племянница, — Фридрих, кажется, был позабавлен моими вопросами. В библиотеке на некоторое время вновь воцарилась тишина. Я мысленно прокручивал услышанное, в то время как старик, вероятно, отгонял призраков прошлого. Он открыл мне далеко не всё, и едва ли мне суждено когда-либо узнать, что в действительности происходило в стенах поместья все эти долгие годы. Быть может, труп того несчастного любовника-кучера до сих пор лежит голыми костями где-то под этим домом. От этой мысли мне стало жутко. — Вернер, — управляющий внезапно нарушил молчание. — Я понимаю ваши чувства. Вам кажется, что князь вечно суров и категоричен, но теперь вы знаете о нём чуть больше. Я рассказал вам об этом из доверия и надежды, что вы поймете: нельзя войти в одну и ту же реку дважды — её воды вечно текут и меняются. Наберитесь терпения, и однажды вы увидите настоящего Олега.

𝄞𝄞𝄞

Фридрих проводил юношу в его комнату, как только они оба почувствовали усталость, но перед этим успел выяснить, что Карс знает немецкий благодаря тому, что его мать была немкой. Оказавшись у себя, Вернер вспомнил о полученных письмах и принялся за чтение. "Мой милый друг, Я был вне себя от радости, получив твоё письмо. Знал бы ты, в какой тревоге билось моё сердце каждый раз при мысли о тебе и твоей новой жизни в поместье Орликовских. Я очень переживаю и сержусь, что тебя ограничивают в поездках в Петербург. В городе выпал снег, наконец являя мне истинную природу Россию. Вдохновленный наступающей зимой, я использовал все имеющиеся у меня холсты. Ты знаешь, что я не смею поднять руку на картины, которые уже написал, однако ситуация вынуждает меня совершать это безумие — накладывать краску поверх для новых творений. Я критиковал всех художников, делающих то же самое, однако в кого превратился сам? Уподобился их варварству! Меня грызут муки совести, Вернер. Я чувствую, что начинаю сходить с ума без твоего присутствия. Глупцы вокруг меня не ведают, как именно нужно развлекаться, поселяя в моём сердце ещё большую горечь от нашего с тобой расставания. Единственной моей отрадой является она. Я ещё не рассказывал тебе о ней, но я нашёл даму, укравшую моё сердце! Потребовался лишь один взмах её длинных ресниц, чтобы я обрёл смысл жизни. Я предпринял десятки попыток разузнать её имя, однако она упряма и скрытна. Не уж то я влюбился в знатную красавицу? Но ведь по её виду не сказать: одевается просто, никаких излишеств и роскоши, за исключением дорогих серёг и духов. Ах, Вернер, ты бы непременно попытался купить такие же! Решено. Я хочу познакомить тебя с ней! Так ты убедишься в искренности моих чувств к ней, и она тоже! Поскорее приезжай в Петербург — я изнываю от тоски. То, как ты описал Орликовского, подсказывает мне, что не один я пропал в омуте романтических чувств. Но я бы никогда не подумал, что твоим выбором станет именно он! Это звучит дико, мой дорогой, потому я вне себя от восторга! Мне бы не хотелось пересекаться с этим человеком (мой страх не удалось прогнать даже после твоих добрых слов об этом мужчине), однако знай, что я молюсь за тебя и твоё благополучие рядом с ним. Должно быть, ты сам отказываешься принять свои зарождающиеся чувства — я ведь знаю тебя, Вернер, ты всегда прячешься за маской с другими людьми и не всегда различаешь, где в твоём сознании правда, а где — ложь. Я буду ждать тебя каждый полдень на Невском у нашего любимого места. Надеюсь скоро встретиться с тобой, мой милый друг. Я верю, что тебе удастся сбежать хотя бы на день! С любовью, Твой Лорес." "Мой дорогой мальчик, Благодарю тебя за то, что не забыл обо мне и написал, как тебе живётся у Олега. Он бывает ворчлив, как мои ровесники, но, безусловно, ценит тебя и твои навыки. Говорят, он даже велел лучше отапливать твою комнату — вот уж жест внимания, которому позавидует любой царедворец! За меня можешь не беспокоиться — я в добром здравии в окружении внуков. Представляешь, Вареньке, моей старшей внученьке, уже исполнилось пять. Дочь спохватилась срочно искать ей домашнего преподавателя. Я даже пожалел, что отдал тебя Олегу — он теперь тебя никуда не пустит, такой уж он ревнивец. Должно быть, ты задаешься вопросом, почему я так уверен, что ты ему приглянулся среди прочих гувернеров. А всё просто: ты единственный, кто смог продержаться у него целый месяц, прими мои искренние поздравления, дитя. Остальных он выпроваживал в первые же недели — не выносил их чопорности или что его там не устраивало лишь Бог знает... Если у тебя появятся заботы, с которыми ты не сможешь справиться сам, можешь рассчитывать на мою помощь — раз уж я взялся за поиск работы для тебя, то и поддержать в дальнейшем должен. Не стесняйся писать и рассказывать, как поживаешь, я всегда рад твоим письмам. Пусть ты и кажешься странным для других людей, но мне повезло встретить тебя настоящего в той лавке у Корниловых. Твоя искренность — редкий дар в наше время. Береги себя, не переутомляйся с этими вечными уроками! Твой Алексей Петрович. (Варенька на днях разбила мой любимый пенсне. Если Олег вдруг вздумает жаловаться на твои выходки, напомни ему, что есть на свете персона и пострашнее француза — это пятилетняя девица с куклой в руках!)" "Непутевый мальчишка, Не могу поверить, что ты всё же сделал это — нашёл работу. Из-за тебя мне пришлось отдать Винзавиру круглую сумму! Мы поспорили, вернёшься ты во Францию или нет: я поставил на срок в три месяца, но они прошли, а мой помощник рискнул поверить в тебя сильнее — целых пять лет! В тот момент я не мог остановить свой гогот, а потому, должно быть, в его глазах окончательно пропал. В любом случае, выражаю свои искренние соболезнования месье Орликовскому — он не подозревает, с кем начал спать под одной крышей. Вернее, не имеет представления, что за человеком является мой младший братец. Что касается меня: когда мне прислали твоё письмо, я находился на поминках. Прошёл ровно год со дня смерти Огюста Конта, и я не смог упустить возможность поймать на том вечере чёртова Жюльена де Бергаве, чтобы напомнить о долгах и о том, какими иными путями он может расплатиться. Теперь опустим шутки в сторону, Вернер. Я навёл справки на этого Орликовского, и он оказался совершенно непростым человеком. Оставайся глухим, слепым — каким ещё ты любишь притворяться — к его делам и не смей совать в политику русских свой прекрасный нос — даже я не в силах спасти тебя от изгнания в Сибирь или несчастного случая, коих в их державе случается достаточно. За места, подобные его собственному, платят большой кровью. Присмотрись и ты увидишь гору трупов у ног этого русского. Мы все милы к своим близким, особенно дочерям и сыновьям, потому не заблуждайся — этот человек не подпустит тебя к себе, а если попытается, то беги от него, иначе погрязнешь в черни его лжи и масок. Высылаю тебе с этим письмом запрошенные деньги. Найдёшь их в сберегательной кассе в здании Опекунского совета, дом семь. Твоя ячейка под номером сто двадцать семь. Об оставшейся части не переживай – детишки голодными не останутся. Я ведь не настолько жесток. Скажу честно, я был в бешенстве, когда ты написал, что потратил всё то состояние, что я дал тебе перед отъездом в Россию. Тех денег тебе должно было хватить на целый год! Идиот, ты потратил всё буквально за несколько месяцев! Как это возможно, черт тебя дери?! Будь ты дебитором, я бы ни за что не позволил тебе воспользоваться услугами моего банка! Беспечный мальчишка, только посмей написать мне спустя неделю с просьбой вновь выслать денег — я притворюсь, что у меня никогда не было второго младшего брата. В любом случае, оставайся бдителен. Россия — далеко не то место, где ты можешь позволить себе излюбленные вольности, тем более живя с человеком, в чьих силах заставить тебя бесследно исчезнуть. Помни, братец, что я не всесильный. Моя тень не покрывает русские земли. Береги себя, Ланцелин де Карс." Читая последнее письмо от брата, Вернер уснул, утомленный сегодняшним днём. Свернувшись калачиком под одеялом, француз выронил письма на пол, позволяя себе погрузиться в долгожданный сон.