Отверженный

27 сентября 1858 года. Василий... Василий... Василий... Я повторял про себя это имя из раза в раз, пытаясь понять, что должен чувствовать человек, подставивший невинного и сбежавший, как настоящий трус. Однако в голову мне пришло, что после предательства Василий, пожираемый муками совести, заглушит их парой рюмок водки. И мне бы это не помешало! Только глупец не догадался бы, к чему приведёт эта нелепая затея! И я догадался. Но что мне оставалось, господа? Не прими я участие, за молчание князь в любом случае вызвал бы меня в кабинет. Посему было проще позабавиться вместе с княжной, а уже после получать выговор. Но этот Василий... Сдаётся мне, и впрямь невзлюбил он меня с первой встречи. Не смею утверждать, что он подставил меня, ведь я сам повелся на его игру. Однако, имей садовник хоть каплю благородства, упомянул бы перед уходом, что инициатором был исключительно он. Впрочем, теперь это совершенно неважно. Пока я шёл позади Олега, я устал думать о Василие и гадать, кто сейчас отчитывает княжну. Вероятно, Анастасия вежливо сообщает ей, как не пристало юной леди совершать кражу. Ну вы ей большую тайну откроете, мадемуазель, в самом деле! Детям следует рассказывать о куда более важных вещах. Например, почему Земля круглая или как обрабатывать металлы. Это куда полезнее вечных нравоучений. Более того, "украла" она выпечку в своём же доме, а не у купца на базаре. И всё же мысль о том, что мне придётся стоять перед Орликовским в его кабинете и слушать причитания, как мальчишка, вызывала внутри меня неприятные ощущения. Я волновался, ведь на такой случай у меня не было плана, как спастись от гнева работодателя. Дабы отбить этот страх и отвлечься, я начал идти прямо по его пятам, ступая лишь туда, где только что была нога помещика. Вскоре князь неожиданно остановился. Благополучно врезавшись в него, я вздохнул. Что сей раз не так? Он повернулся и, подняв в недоумении бровь, спросил: — Что вы делаете? Я в абсолютной растерянности сказал: — Следую за вами. — Это не значит идти позади меня, Вернер. Держитесь сбоку, — холодно прозвучал ответ. — Прошу прощения. Должно быть, я неправильно вас понял, — виновато протянул я, думая о том, что бы ещё выкинуть, чтобы сбить у Орликовского всякие мысли о моём наказании. Вскоре мы подошли к лестнице, ведущей на второй этаж. Тут я прибегнул к другой хитрости: принялся идти с ним нога в ногу. Однако обнаружился нюанс: его шаги были гораздо шире. Мне пришлось увеличить размах, что сразу стало очевидным для князя, поскольку я потерял равновесие, незамедлительно подскользнулся на ковре и упал. — Колено подкосило, — оправдался я, изучая реакцию Олега. Неожиданно помещик подал мне руку. Приняв помощь, я встал на ноги и демонстративно долго поправлял сбившийся ковёр. Если вы думаете, что я нагло проверял терпение Орликовского, то не ошибаетесь. Так оно и было. — У вас тремор? — он заметил, что у меня дрожит правая рука. — С чего вы взяли? Я просто замёрз, — был мой ответ. — Когда люди мёрзнут, у них дрожит не только рука. — Видимо, я отношусь к другой категории людей... И, право, я большой мерзляк, господин Орликовский. — Раз так, я прикажу отапливать вашу комнату лучше, — князь мне не поверил, но всё же пообещал запрячь слуг. А я подумал, что тот мог бы не мелочиться и сразу пригласить меня спать в его покоях.

𝄞𝄞𝄞

Тишина твоего кабинета по сообщению тех, кто когда-либо здесь находился, невероятно давила. Но этот гувернер, видимо, ничего не ощущал. Ему даже не было дела до того, что ты собирался ему сказать. Вернер делал вид, что напряжен из-за сурового взгляда, брошенного тобой в его сторону, пока сидел напротив в ожидании, когда ты что-то скажешь. Ты видел, как на деле он скучал. Как склонил голову, притворяясь, что не может смотреть тебе в глаза. Как взглядом скользил по кабинету в поисках того, за что можно было зацепиться, чтобы развлечь себя, задавшись сотней бессмысленных вопросов. Тебе хотелось бы назвать его искусным актером, но осознаешь, что он лишь заложник своего разума. Карс вобрал все качества, столь ненавистные тебе в людях: непредсказуемый, ненастоящий, неконтролируемый. Он казался тебе подозрительным. Его история оставалась для тебя неизвестной — одобрение на запрос о деле француза, потребованного тобой вчера от Московского университета, можно ожидать не раньше, чем через неделю. Ты видел во французе угрозу, но та не была направлена на Маргариту — и это единственное, что заставляло тебя переждать, поиграть в чужую игру ещё некоторое время, пока ты не узнаешь всё, что тебе нужно. — Господин Орликовский, — Карс заговорил первым, и, вне всяких сомнений, ему просто наскучило ждать. — Ваши ребра болят? Позвольте мне извиниться за столкновение в коридоре. Оно было весьма болезненным, — он со вздохом потёр лоб, приглаживая сбившуюся прядь волос. Ты не ответил сразу, выбрав понаблюдать за ним пару секунд. Твой взгляд метнулся к запястью юноши, за которое он всё это время держался. — Мы квиты, Вернер, — ты рассчитал нанесенный ущерб. — Я не имел права к вам прикасаться. Прошу прощения. Если потребуется, я вызову врача. Извинения искренние. Ты просто не показывал, как злился на себя за несдержанность. А Вернер удивился и спрятал руку. — Это лишнее. Давайте поговорим о другом. Вы когда-нибудь пекли маффины? Ты приподнял бровь: — Вы собираетесь обсудить со мной рецепт выпечки? — Ежели возможно, я только рад, — француз словно не замечал, как иссякало твое терпение. — Однако мой интерес заключается в следующем: у вас не возникало в детстве... — Достаточно, — ты прервал надоевший лепет. — Месье де Карс, сегодня я вдоволь наслушался разного рода бреда не только от вас, но вы, я полагаю, имели на то гораздо меньшее право. Вы являетесь гувернером моей дочери и вашей обязанностью является не только обучение ее языкам и манерам, но и формирование нравственных основ. Однако сегодня я увидел, что мой ребенок получает от вас совершенно другой пример. Я воспитываю Маргариту не для того, чтобы в будущем она выросла воровкой. Вернер смотрел на тебя, не отводя взгляда. Наконец ты увидел, как исчезла его напускная непосредственность, уступая место скрытому раздражению. — И я никогда этого не допущу, — ответил он твердо. — Но то был небольшой эксперимент. Мне было важно, чтобы в ходе него Маргарита задалась некоторыми вопросами, после чего мы бы извинились перед слугами, приготовив для них угощение. — По-видимому, Вернер, вы не понимаете, что эти люди не предмет для детских шалостей. Они работают в моем доме. Как и вы. Вернер совсем умолк, опустив взгляд вниз. Ты догадался, что он начал теребить край своего фрака, и не ошибся, подтвердив догадку, когда встал, чтобы подойти к окну и закурить. — Завтра вы принесёте всем извинения. И возьмёте с собой Маргариту. Ей будет полезно увидеть, как должно исправлять свои ошибки. Она обязана извиниться после вас. — Как пожелаете, князь. — Ступайте.

𝄞𝄞𝄞

Чёртовы булочки, чёртовы слуги, чёртов Василий, чёртова моя голова! Я покинул кабинет, но далеко не ушёл — лёг пластом прямо у двери, смотря в потолок и щупая ворс дорогого старого ковра. Просто взял и лёг! От безысходности (пусть я и драматизирую). Всё это сопровождалось моими размышлениями о том, что может ожидать меня, если я останусь в этом поместье. Князь точно дышал ко мне неровно. Откуда я это взял? Вы хоть видели, как тяжело он вздыхал, когда говорил со мной, господа? Это явный признак! Чего? Да того, что я ему своими выходками в печенках засел, и он не прочь меня выставить за порог поместья сию минуту. Но, благо, отделался я поучениями, а не вычетом из жалования. Единственное, что меня на миг вывело, — категоричность Орликовского. Он не дал мне договорить, не желая слушать! Я высоко ценю каждое своё слово, потому оскорбился. К счастью, вскоре моя уязвленная гордость отвлеклась на шов, который я нащупал у края фрака. Мне стало непременно важно рассмотреть его. За сим занятием я не заметил, как бесшумно на этаж поднялась служанка, пока не услышал громкий визг и последовавшее за этим: — Господи! — подошедшая Анастасия столь сильно испугалась картины, где я лежу на полу, что выронила стопку одежды. Выглаженной, стоит полагать. Впрочем, я быстро перевёл взгляд с девушки обратно на себя, не будучи особо заинтересованным. — Месье, с вами всё в порядке? — беспокойно спросила она, тут же подбежав к лежащему на полу созданию, то есть к великолепному мне. Я бросил рассматривать свой фрак и лёг поудобнее. — Тшш... — я сложил указательный палец у губ, как бы намекая на то, чтобы Анастасия вела себя потише. У меня, между прочим, мыслительный процесс! Девушка выдохнула и, чуть наклонившись, негромко спросила: — Что вы здесь делаете? Вставайте, месье... Вы ведь заболеете. А если господин увидит? — Пытаюсь слиться с полом, мадемуазель. Прошу, возвращайтесь к своим делам, не смею вам никоим образом мешать, — лениво протянул я, легко приподнимаясь, чтобы снять свою обувь. В этот момент дверь позади скрипнула: в мою спину ударил холодный ветер, а тень сбоку, ранее принадлежавшая мне, вдруг увеличилась. И отчего-то я не хотел оборачиваться, чтобы узнать, в чем дело... — Немедленно встаньте. Я взглянул на Анастасию, которая опустила голову в лёгком поклоне, и застыл на месте. Мне хорошо сиделось, и вставать я не планировал. Встречаться взглядом со злым Орликовским — тем более. — Я не могу, — что-то во мне стремилось прощупать границы дозволенного, но не уточнило у меня, желаю ли я сегодня умирать или быть униженным на глазах у Анастасии. — Не можете? — князь не повысил тон, но девушка, стоявшая в сторонке, поёжилась, словно и её отчитали. Я медленно опустился обратно на ковёр, закрывая глаза, чтобы не видеть мужчину. — Временно лишился воли к вертикальному положению, — пробормотал я. — Вы лежите на полу в коридоре, Вернер, — я почувствовал, как он шагнул ближе. Казалось, носок его безупречно натертой обуви был в ничтожном расстоянии от моего лица. — Неужели вы полагаете, что это достойное поведение мужчины, коим вы себя считаете? — Это зависит от угла зрения. И очевидные признаки, подтверждающие, что я мужчина, имеют место быть, если чуть присмотреться вниз... — я всё-таки рискнул открыть глаза. Взгляд у Орликовского был строгий, но меня это не впечатлило. Ваше Превосходительство, вам пора придумать что-то новое! — Анастасия, вы свободны, — бросил он, даже не взглянув на девицу. Она, не проронив ни слова, поспешила скрыться, забрав одежду, которую столь старательно несла. Так я остался с князем снова наедине. — Встаньте, — повторил он. — Если вы поможете, — я протянул руку, и в следующий момент почувствовал, как крепкая ладонь обхватила мою, помогая подняться. И только тогда я позволил себе сдержанную улыбку: — Благодарю, князь. — Вы уволены, — коротко бросил Орликовский. Выпавшие из моих рук ботинки глухо ударились о пол. Я побледнел. Что?! Это шутка такая? — Уволен? Мы оба замолчали и так прошло несколько секунд, за которые я успел пару раз умереть в бесславной нищете, разделив спальное место с крысами из петербургских трущоб. Я попытался отыскать во взгляде напротив намёк на юмор, но не удалось. Сердце пропустило первый удар, когда князь развернулся и собрался вернуться в кабинет. Я машинально схватил его за рукав, чтобы остановить. На осознание, что я творю и к кому прикасаюсь, времени не было. Мы стояли так в тишине, пока помещик не повернулся обратно ко мне, брезгливо вытирая свою ладонь о ткань брюк. — В чем дело? Вы ведь добивались именно этого, не так ли? Я не нашёлся, что ответить. Я был по-настоящему растерян. — Если вы ищете границы дозволенного, — спокойно сказал он, — то вскоре рискуете обнаружить, что ваша карьера гувернера в России безвозвратно утеряна, — его взгляд скользнул по мне с головы до пят. Предоставив мне время на то, чтобы полно ощутить вес сказанного, Орликовский продолжил: — Приведите себя в порядок. Через час вы снова увидите Маргариту. Она должна иметь перед собой достойный пример. — Я понимаю, — тихо ответил я. — Благодарю за предоставленный шанс, месье. Он развернулся и скрылся в кабинете, а я остался стоять посреди коридора в одних носках.

𝄞𝄞𝄞

5 октября 1858 года. Прошло чуть больше недели с момента моего прибытия в поместье Орликовских. Этого времени оказалось достаточно, чтобы я обжился в комнате и привык к роли наставника 6-летней Маргариты. Своего мнения о великолепии сей юной леди я не изменил. Многие тесты, которые я составлял для неё, она писала на наивысший балл, что не могло не радовать меня, Василия, Фридриха и князя. Если с первыми двумя я пересекался и вёл короткие беседы непринужденно, то с Его Превосходительством это было вынуждено. Не подумайте, что я избегаю его. Ведь оно так и было. В чем причина? Я и сам не ведаю, друзья. Рядом с Орликовским подсознание пытается что-то до меня донести, но я ничего не понимаю, как если бы находился в вакууме. В любом случае, моё интимное желание выводить этого мужчину на эмоции показалось мне настолько личным, что даже я сам ныне старался не влезать в это дело. Вдруг наткнусь на что-то, к чему не готов. И его предупреждение оставило в моем разуме неизгладимое впечатление. К Анастасии я привык не меньше, чем к своей воспитаннице. Эта девушка всегда находится там, где она нужна больше всего. То есть рядом с непутевым мной, когда я теряюсь в поместье. За седмицу я выяснил, что ей всего лишь шестнадцать лет. И пусть другие предпочли бы сказать "целых шестнадцать лет", я убеждён, что этот возраст не имеет ничего общего со зрелостью. Интересно, замуж она выйдет по велению князя? А ежели он выберет ей старого морщинистого вонючку вместо рослого мужчины, способного облегчить её быт и подарить счастье? Впрочем, как оказалось, суженого мадемуазель уже обрела. Узнал я об этом совершенно случайно! Проходил мимо амбара и увидел, как она целовалась с конюхом... Даже глаза сощурил — вдруг обознался. Ан нет, в самом деле Анастасия. После скрылся поскорее, чтоб не стыдить никого. Хоть кто-то в этом унылом поместье знает толк в любви! Да и конюх тот молодой очень симпатичный. А что касается приказа Орликовского извиниться перед слугами, так я его исполнил на следующее же утро! Маргарита стояла позади меня, то и дело прячась от сурового взгляда главной кухарки, пока я виновато толкал свою речь, опуская голову в поклоне: — Милые дамы... Я пришёл с раскаянием, желая принести вам свои глубочайшие извинения за вчерашний спектакль. В самом деле, мне не следовало потакать детским прихотям Василия и поддаваться подстрекательству юной леди. Я виноват, прошу прощения, — я на мгновение поднял взгляд на кухарку и её молодых помощниц, тут же смутившихся от моего внимания. — И если не простите, можете в супе забыть соль. Я заслужил и клянусь, такого не повторится. Как только до меня донесся тихий смех девушек и фырканье Галины, я медленно выпрямился, но взгляд оставил слегка опущенным. — Ишь вы, гость наш заморский, загнули, — старшая женщина скрестила руки, хмурясь так, что на лбу виднелись заметные морщины меж бровями. — А про суп говорить не пристало. Батюшка наш, Олег Евгеньевич, к гостям всегда благосклонен. А не подай мы вам что, мигом накажет. — Право, месье! — подхватила одна из девушек. — А шутку вашу мы забыли. Только вот... Просим не играть с нами так впредь... — я пребывал в недоумении от слов незнакомки, не сразу вспомнив, что прошлым вечером слишком старательно отвлекал служанок во время кражи. — Сердца девичьи сберегите, господин, — с румянцем на лице добавила она, отведя взгляд, когда я озорливо улыбнулся ей. Галина Николаевна тут же встала прямо передо мной, закрывая своими пышными формами девиц. Вы только представьте, друзья: она посмотрела так, как если бы я разводил на этой кухне блуд! И в мыслях такого не было. Разве что подмигнуть той мадемуазель не успел. — Ну а ты, Рита? — вопрос женщины заставил мою ученицу выглянуть позади моей штанины, за которую она держалась. Я кивнул маленькой княжне и та смущенно вышла вперед: — Простите, я повела себя не как леди... Я больше не буду красть булочки, обещаю. Галина Николаевна покачала головой, громко вдыхая: — Вот вам, — она сложила в чистое полотенце какую-то выпечку, отдавая то княжне, — Держите. Прощаем, маленькая моя... — погладив Маргариту по волосам, женщина повернулась к помощницам. — Чего стоите, красавишны? Быстро за дело! Барин проснётся скоро, завтрак подать не успеем! А вы... — она обратилась к нам с княжной, — Ступайте уже. Ну-ну, скорее! И чтоб ноги вашей на этой кухне больше не было, проказники! Так и убежали мы с ma fillette, наслаждаясь после содержимым того полотенца. Видимо, снисходительность этих троих можно объяснить взбучкой, которую Фридрих устроил всем слугам. Всё остальное время я посвятил тому, чтобы примириться с жизнью в поместье. Или чтобы жизнь в поместье примирилась со мной... Знаете ли, господа, в моих планах навести в этом доме большой порядок: вдохнуть в каждый уголок смех и радость, сорвать с лиц любого занавес скуки и обыденности, познакомить с настоящей французской культурой и перейти все границы дозволенного, дабы те неустанно расширялись. И главным препятствием на моем пути является Его Превосходительство. Но что особенного в Орликовском? Он умеет летать? Может разговаривать с гусеницами? Перемещаться во времени? С первого раза продевает нитку в иголку? Может, у него нет седых волос? Откровенная чушь, друзья! А если и впрямь нет, то с моим приходом появятся. За прошедшую неделю князь уезжал в город дважды на целые сутки, и в это время блюстителем порядка становился Фридрих. Он следил, чтобы Маргарита не бегала по коридору, а я не пересекался лишний раз с Василием: то и дело его отправлял с новыми поручениями, а мне напоминал о времени наступления очередного урока. Кроме того, я успел написать три письма. Не без помощи дворецкого, который любезно разобрался с их отправкой, за что я действительно благодарен. Кому и что я написал? Что ж, первое моё письмо было адресовано Ланцелину: "Любимый братец, Прошло более пяти седмиц с последнего моего письма тебе. За это время многое успело произойти. Однако начну я с другого: как поживают матушка и отец? А в каком настроении проснулся ты? В добром ли здравии Ален? Есть ли от него вести? Я смог найти работу у крупного русского помещика, Орликовского Олега Евгеньевича, став гувернером его чудной шестилетней дочери Маргариты. Она обладает блистательным умом и ей присуща милая детская непосредственность, а вот нрав её отца, по всеобщему мнению, совершенно непростой: весь Петербург говорит о его непреступности и жестокости. В действительности самое страшное в нем — это когда он запрещает дочери съесть десерт раньше основного блюда. Но мне нравится проверять его границы. Столь сладко чувство азарта, но не того, когда ставишь на кон честь своей жены и дочери или крупное имение с десятками тысячами душ в карты, нет. Сладостно играть на людском терпении. Особенно, когда противник читает тебя вдоль и поперёк. О, братец, этот князь в уме не уступает ни тебе, ни мне, а может даже в чем-то превосходит. Не могу не признать, меня это привлекает. Прежде ни у кого не получалось заслужить нечто большее, чем мои фальшивую улыбку и презрение, а он... Рядом с ним я порой по-настоящему теряюсь. Теряюсь так, как хотелось бы; как если бы я был куда проще, как если бы действительно испытывал интерес и восхищение... Этот мужчина мне приятен, Ланцелин. И в то же время он меня злит своей твердолобостью. Я не имею понятия, к чему всё приведёт. Однако обратимся к главному: я остался без каких-либо средств на жизнь. И если перейду черту в своих играх, то держалась на улице. Прошу, брат, не забывай о нашем соглашении, не забывай о том, куда именно нужно послать бóльшую часть денег с моей доли. Буду ожидать от тебя вестей. Да прибудут с тобой крепкое здоровье и удача, мой дорогой братец! С любовью, Твой Вернер." О каком соглашении я говорил? Это тайна, господа. Вы узнаете всё со временем. Не каждую ведь дверь своей жизни мне вам открывать... Второе письмо я писал с бóльшим размахом: "Мой дорогой друг, Я сожалею, что с момента моего отъезда в поместье князя Орликовского наши встречи прекратились. Лелею надежду, что совсем скоро мы сможем увидеться, коль у меня представится возможность приехать в город с разрешения князя, а до тех пор молюсь за твоё доброе здравие! Спешу сообщить тебе, что у князя отсутствуют рога и густая шерсть, и он вовсе не чудовище, способное оставить от человека одни кости, как ты меня запугивал. Напротив, он следит за гигиеной и даже не имеет бороды или усов, как то принято у мужчин его статуса и возраста. Предполагаю, маленькая княжна против излишней волосистости на лице своего отца, коль он часто целует её в щеку и лоб. И, признаться, мне Орликовский импонирует гораздо больше именно без щетины. Я уверен в этом, пусть и не видел его с ней. Описывая Его Превосходительство, хочется отметить высокий рост; ясные зелёные глаза, выражающие не то скуку, не то усталость с раздражением; орлиный нос и воинскую выправку, легко различимую в осанке и походке. Устроился я в его поместье весьма недурно: своя комната с камином и всем необходимым, бесплатная пища и красивый вид из окна в придачу. Разве что нелегко мне удаётся переносить внимание самого князя. При виде его, мне не терпится задать множество вопросов и удостовериться, так ли жесток он в ярости, но одного предупреждения об увольнении хватило, чтобы остудить мой пыл. По крайней мере я искренне надеюсь на это. Жду вестей о том, где ты находишься и над чем работаешь, друг мой. Отчего-то в моей душе скребут кошки при мыслях о тебе. Позволь отогнать страхи, Лорес. С любовью, Твой Вернер." Третье письмо я отправил Барановскому, подарившему мне возможность стать гувернером ma fillette. В нём я описал, как хороши условия, подготовленные Олегом для меня, и насколько я благодарен старому помещику за его доброту и отцовскую ласку, проявленные ко мне.

𝄞𝄞𝄞

8 октября 1858 года. Сегодня князь впервые преподавал этику. А ведь я почти собрался предложить ему доверить эту дисциплину мне за нехваткой у него времени... Занятие оказалось весьма утомительным: я держался изо всех сил, чтобы не выдать скуку, начав барабанить пальцами по столешнице. Видимо, сила моей вовлеченности в занятие не оставила князя равнодушным, коль вскоре он сменил тему: — Теперь поговорим о манерах, — сказал Орликовский, стирая с доски название трех главных добродетелей. И слава богу, иначе я чувствовал, что попал в женский монастырь. Теперь я понимаю, почему мадам Дюбарри была столь отчаянна в своем нежелании пребывать в Пон-о-Даме. — Это гораздо важнее, чем кажется. Плохие манеры портят даже умного человека. А хорошие могут скрыть идиота, — мужчина задержал на мне взгляд. Я хмыкнул. — Простите, а что насчёт поклонов? Сколько градусов считаются нормой? — я не смог удержаться, раз уж между нами загорелся диспут. — Достаточно не уткнуться носом в обувь собеседника, — князь, видимо, отсылал к моменту, когда я лежал в коридоре у его кабинета. — В этом случае, пожалуй, Его Величеству проще всего. Помещик пропустил мои слова мимо ушей, продолжая занятие, а я погрузился в размышления о том, что Орликовский и горстка людей делят с императором власть над огромной страной.

𝄞𝄞𝄞

11 октября 1858 года. Опустившийся густой туман огородил поместье от суетливой деревенской жизни. Утро встретило людей, облаченных в теплые одежды, стужей, заставлявшей всё тело дрожать. Та была самым настоящим предвестником подступавшей зимы. Вернер, укутанный в полюбившееся одеяло до самой макушки, мирно спал, не заметив, как в комнату с деликатным стуком вошёл Фридрих. Появление дворецкого в точно назначенное время стало таким обыденным за эти недели, что более француз не реагировал на пожилого мужчину. Более того, во всём поместье никто не сыскал у Вернера доверия больше, чем он. — Доброе утро, месье, — сказал Фридрих, кладя на стол поднос с горячим чёрным чаем с лимоном. Его он подаёт только Карсу, в то время как Олег предпочитает, чтобы с утра его будили крепким кофе, либо вовсе не беспокоили. — Юная леди ожидает вас в столовой. Князь просил передать, что в скором времени присоединится к вам. Вернер, всё ещё не найдя сил, чтобы открыть глаза, что-то сонно пробормотал про камень и пустую голову с фундуком внутри. Фридрих списал это на очередной бредовый сон гувернера. Распахнув шторы, он впустил в комнату холодный свет, заставляя француза поморщиться и таки разлепить глаза. — Доброе утро, Фридрих... — лениво протянул юноша, поднимаясь с кровати. Его ночной колпак небрежно свисал с головы, еле удерживаемый мягкой копной каштановых волос. Когда Эсмарх открыл окно, утренний свежий воздух смешался с ароматом яблочных духов, проникнувшим в каждый уголок комнаты. Осенний холод вынудил Вернера обратно опуститься на кровать, прикрываясь одеялом. — В вас бодрости за нас обоих. Как вам удаётся это? — Удаётся что, месье? — Быть в вашем возрасте столь активным. Даже Анастасия не справилась бы с вашей работой, что уж говорить обо мне или о князе, — пожал плечами юноша, принимая из рук мужчины горячий чай. — Я занимаюсь этим уже сорок лет, месье. Появившись в поместье Его Сиятельства Евгения Орликовского примерно в вашем возрасте, я служил ему, как теперь служу его сыну. Князь был моим воспитанником, пока его образованием не занялись более компетентные люди. Потому это стало частью моей жизни, — Фридрих не любил ни с кем делиться своей историей, однако Вернер казался ему достойным человеком, не вызывая никакой неприязни или недоверия. В нем он отчасти видел себя в молодости. — Так вы были гувернером? — француз не скрыл своего удивления, получив в ответ односложное "да". — И... — Вернер задумался, пытаясь понять, стоит ли задавать свой вопрос. — Каким же Его Превосходительство был в детстве?.. — Думаю, я смогу рассказать вам чуть позже. За более неспешной обстановкой, месье, — мягко отозвался Фридрих. — Господин и юная леди уже ожидают вас за завтраком. — Прошу, называйте меня просто Вернером, — бодро сказал француз, вскочив с кровати, чтобы скорее привести себя в порядок. — Я был бы рад, если бы вы обращались ко мне менее формально. Это моя искренняя просьба, Фридрих, — взяв вдруг того за руки, добавил юноша. — Как скажете... — Фридрих смотрел на чужие карие глаза, в которых читалось ожидание. — ...Вернер, — мужчина сдался.

𝄞𝄞𝄞

Сегодня твой день начался иначе, чем обычно. Вместо привычного подъёма в десять часов утра и крепкого кофе ты столкнулся с тем, что твоя маленькая дочь, самое драгоценное сокровище, забежала в твою комнату со слезами на глазах, спеша скорее оказаться в отцовских объятиях. — Ma chère, что случилось? — испуганно спросил ты, поднимая Маргариту на руки и аккуратно усаживая её на свою кровать. Детские плечики подрагивали от слёз, поднимая в твоей душе настоящую бурю. Хотелось уничтожить всё, что являлось причиной этих рыданий. — Папенька... Мне приснилось, что ты куда-то ушёл... — не сдерживая слёз, ответила дочь, обнимая тебя своими маленькими ручками, будто бы даже стараясь взобраться на тебя выше. — Ma chère... — ты с непонимающим видом принялся анализировать, что говорила тебе дочь, прерываемая собственными всхлипами. — Не беспокойся. Этого сна уже нет, я рядом. Я всегда буду рядом, — твоё сердце сжалось, стоило лишь представить, что кошмар может превратиться в реальность и твоя девочка останется совершенно одна. — Поспи рядом со мной. Я попрошу Анастасию сменить твоё ночное пла... — ты не успел договорить, как Маргарита остановила тебя и сказала, что не хочет спать. — Хорошо, мы можем просто полежать вместе, милая, — с этими словами ты укрыл вас обоих, продолжая обнимать дочь и изредка стирать с её мокрых глаз слёзы. Спустя некоторое время успокоившаяся Маргарита спросила: — Папенька, Веня ещё спит? — Думаю, да, — ответил ты, поднимая одеяло на себя чуть выше, чтобы скрыть наготу, ведь ты всегда спишь без одежды. К этому привык каждый в поместье. — Я скучаю по нему... — не поднимая головы с твоего плеча, заявила Рита. — Когда он проснётся, я хочу опять рисовать с ним Васю, а ещё спросить, правда ли во Франции кушают лягушек. Мне Вася рассказал, что Вене, наверное, нравятся их лапки. Но это очень странно, пап, зачем они кушают их? Мы же не едим лягушек. — Французы действительно их едят, но не каждый. Это считается деликатесом, поэтому я не уверен, что Вернер предпочитает их на каждый обед, — ты рассмеялся, позабавленный тихой войной садовника и гувернера. За что этот паршивец, Василий, так невзлюбил француза? — Папа, ты уже привык к Вене? — спросила дочь, заглядывая в твои глаза в надежде получить правдивый ответ. Видимо, твой смех придал ей смелости узнать то, что ей важно. — В каком смысле? — вопрос дочери заставил тебя слегка нахмуриться. — Ты был таким злым рядом с ним в начале, что я боялась, ты и его прогонишь, как всех остальных... А он мне очень нравится, папенька, оставь его у нас, пожалуйста... Он такой же умный, как ты, не правда ли? Не ругай его... Он же тебе уже нравится, да? Веня хороший и не такой, как те гувернеры. — Мы узнаем об этом позже, ma chère. Каждый человек раскрывается со временем. А до тех пор я лишь постараюсь быть к нему справедливым, — спокойно отвечаешь, поглаживая дочь по щеке. — Я хочу, чтобы и ты относилась к людям с таким подходом, Рита. Никому не доверяй и будь начеку, пока не будешь уверена в человеке. — Да, папенька, — она прижалась к тебе вновь, на сей раз решив отдохнуть в тишине, удовлетворенная твоим ответом. Спустя некоторое время Фридрих пришёл к тебе в комнату, желая вам с дочерью доброго утра. Когда он забрал Риту, чтобы Анастасия привела её в порядок, ты занялся собственной утренней рутиной. Во время неё ты несколько раз вспоминал Вернера. Двух недель оказалось достаточно, чтобы француз произвёл приятное впечатление на Маргариту, Фридриха и нескольких крепостных, с которыми часто пересекался. Однако сам ты не спешил делать даже краткосрочный вывод. Досье на имя Вернера де Карса лежало в одном из твоих ящиков. Прочитанное несколько раз, оно вызывало в тебе противоречивые чувства. Московский Императорский Университет Канцелярия Ректора Приказ №1847 Для Его Превосходительства князя Олега Евгеньевича О сведениях на господина Вернера де Карса, уроженца Франции По поручению Его Превосходительства и согласно полученному запросу, Московский Императорский Университет, действуя в пределах имеющихся сведений сообщает следующее: Вернер Антуа-Мари Стефан де Карс, виконт де Мёдон; рожденный 5 февраля 1836 года, двадцать два года; француз, происходящий из семьи титулованных дворян: отец — граф де Карс, в прошлом маршал Франции времён Наполеона 1; мать — графиня де Карс (урожд. фон Фюрстенберг); не состоит в браке, детей не имеет. Воспитывался исключительно на дому, до шести лет имел домашнего учителя из Англии. Известен хорошим владением русского, немецкого и английского языков; имеет диплом, подтверждающий право преподавания французского иностранцам. В России с июля 1858 г., сдал освидетельствование в Москве на право зваться гувернером (при ИМУ). Известен способностью увлекать слушателей, однако в аттестационном заключении указано: "Темперамент живой, склонен к шуткам и отступлениям от темы; требуется строгий контроль порядка занятий." Имеются свидетельства о повышенной эмоциональной возбудимости; замечена дрожь правой руки при волнении. Во Франции упоминался в светских хрониках в связи с братьями: старший — Ланцелин де Карс, банкир и промышленный инвестор, основатель Banque Carse Investman; второй брат, Ален де Карс, служит в кавалерии. В аристократическом кругу ходили слухи о конфликте Вернера де Карса с профессором из Академии наук Франции, после чего господин де Карс перестал предпринимать попытки зачисления. Подробности разнятся; официального расследования не велось. Следует полагать, что дело засекречено. В Москве и Санкт-Петербурге оставил о себе впечатление человека, быстро сходящегося с людьми, но не всегда соблюдающего дистанцию, принятую в высшем обществе. Особые примечания: Отмечается частая смена тем в разговоре, стремление обходить прямые вопросы о своём прошлом. Два независимых источника в Москве указывают на то, что молодой человек болезненно реагирует на грубый или командный тон. Медицинских документов, поясняющих дрожь руки, не представлено; при освидетельствовании указал, что "здоров". Заключение Канцелярии: Господин Вернер де Карс — молодой человек, образованный и способный, особенно в работе с детьми, однако требует наблюдения и ясных границ в служебных обязанностях. Рекомендуется предоставить чёткий распорядок, а в первые месяцы — личное присутствие хозяина или доверенного лица при занятиях. С почтением, Секретарь Канцелярии М. Я. У. Доклад показался тебе более чем исчерпывающим, но скорее породил ещё больше вопросов, чем прояснил их. Несколько пунктов из него ты выделил для себя особенно: во-первых, парень действительно оказался родным братом Ланцелина де Карса, что заставляет задуматься, по какой причине француз, имеющий столь могущественного покровителя в лице брата, оказался на чужбине; во-вторых, характеристики Вернера, отмеченные в особых примечаниях, являются истинными. Причина дрожи правой руки продолжит быть неизвестной, пока ты сам не заговоришь с гувернером на эту тему, однако вы не в том положении, чтобы допускать между друг другом столь личную дискуссию. Хотя, стоит отметить, мальчишка изо всех сил держится, чтобы не заговорить с тобой или не оспорить какое-нибудь высказывание. Видимо, его ограничивает риск увольнения и он чувствует, что ты ждёшь любого его промаха, чтобы прогнать взашей из поместья в начале суровой зимы. Повода для этого ты до сих пор не увидел, потому допускаешь мысль, что Вернер является достойным кандидатом в гувернеры Маргариты. Его преимущество — молодость, возможно, юность, которую он не успел прожить. А вместе с ней неумолимое желание оказаться замеченным и признанным. В твоих глазах он чаще выглядел ребёнком, только оперившимся своевольным мальчишкой, ничего не смыслящим в жизни и в том, как она устроена. Всё до тех пор, пока ты не становился в очередной раз свидетелем его страстного преподавания. Прежде ни один наставник не вызывал на лице твоей любимой дочери столь счастливую улыбку и интерес к занятиям. Находясь рядом с Ритой, Вернер неустанно заботился о ней, как если бы она была ему не просто воспитанницей. Это заставляло тебя ревновать. Ты заходишь в комнату для занятий, чтобы увидеть дочь, а он рядом с ней: смешит её, а после начинает строго опрашивать по карте, и далеко не потому, что ты рядом — тебя он и не замечает, поглощенный процессом. Спускаешься в столовую, чтобы воссоединиться с дочерью во время ужина, — он кружит с ней на руках вокруг зала, попутно помогая прислуге в накрытии стола, объясняя Рите, в чем заключается важность уважения к труду. Заходишь в зал, где по сообщению Анастасии находятся эти двое, — он задумчиво сидит на краю дивана, охраняя сон Риты после утомительных игр. Входишь в комнату дочери в конце богатого на впечатления дня, чтобы прочитать ей сказку, — он уже делает это, рассказывая знаменитую "Песнь о Роланде". Маргарита привязалась к своему учителю так сильно, что разрыв с ним, вероятнее всего, принесет твоей дочери глубокое разочарование и боль. Эта мысль страшит и злит одновременно. Этот француз... Ты не доверяешь ему. Приставил служанку, чтобы постоянно следила и докладывала. Случись что, ты заставишь Карса бежать не только из твоего дома — из целой империи. Наблюдательный Фридрих всё ещё не подметил ничего подозрительного и утверждает, что у юноши выражена крайняя степень одиночества, вынуждающая его быть столь эксцентричным. Ты, в свою очередь, считаешь, что всё далеко не так просто и наивно, как может казаться. Вернер умён. Ты не был в этом уверен в начале, оправдывая его избыточную смелость молодостью. Иначе было сложно объяснить, почему в глазах Карса ты не находил ни тени страха при прямом столкновении — лишь его подобие, которое он старался имитировать. Теперь, спустя полмесяца, ты знаешь, что юноша, которого ты и остальные люди принимаете за ребёнка, далёк от образа, который он так старательно пытается отыграть перед всеми. Как человек влиятельный, добравшийся до своего поста собственными усилиями и повидавший много тысяч безликих лиц, ты легко распознаёшь ложь. И этого парня она окутывает с ног до головы. Чуть позже ты спускаешься вместе с дочерью в столовую, чтобы позавтракать. Вернер присоединился к вам спустя несколько минут, сопровождаемый Фридрихом, который любезно помог юноше не заблудиться. — Доброго утра, — Карс слегка склонился, приветствуя вас. Ты ответил сухим кивком, тогда как Маргарита отложила практически чистые приборы и подбежала, чтобы обнять гувернера. Она уткнулась лицом в чужую шелковую рубашку крахмального цвета, чувствуя, как изящная рука учителя мягко оглаживает её такие же шелковые волосы. — Ma fillette, вы выглядите так же очаровательно, как и всегда. Сколько же у вас платьев? — Вернер улыбнулся, провожая Риту обратно к столу и ловя на себе твой сосредоточенный взгляд. — Много, — с гордостью ответила твоя дочь, сверкая от комплимента. — Веня, а давайте я после занятий покажу вам свой шкаф? Настя постоянно достаёт оттуда эти платья, — предложила она. Взглянув на тебя, словно ища одобрения, француз согласился, вызвав этим самым у Маргариты счастливейшую улыбку. Ты не разделил их воодушевленный настрой, ощущая тянущее чувство ревности. В следующий миг Фридрих, вернувшийся в столовую, кашлянул, привлекая твоё внимание. В поклоне он отдал тебе несколько писем. Ты принялся читать их, упуская суть развязавшегося диалога между дочерью и Вернером. — Выходит, Павел продолжает развлекаться в игорных домах? — спрашиваешь, положив последнее письмо на край стола. — В прошлый раз я не застал молодого господина в поместье, когда поехал по вашему поручению. Слуги ответили, что тот отсутствовал уже с неделю, — спокойно ответил Фридрих, собрав письма. — Пошлите Василия за Рыбаковым, жду его к обеду, — имеешь в виду своего приказчика, отвечающего за распределение средств. Фридрих удалился, а ты вернулся к трапезе. Размышления занимали твой ум, пока ты не заметил кое-что странное. Сбоку от тебя Маргарита, которая прежде никогда полно не завтракала, вдруг доела свою порцию каши. Ты удивленно распахнул глаза, не ожидавший когда-либо застать картину, где дочь без упрёков съела бы всё необходимое. Ты не помнил, чтобы она спешила с завтраком, когда вы сидели здесь вдвоём. Кажется, лишь с приходом Вернера она заинтересовалась едой перед собой, попутно о чем-то с ним беседуя. Теперь ты начал прислушиваться к их разговору, следя за тем, как невольно Маргарита подтягивает к себе блюдце с нарезанными фруктами. С каких пор они ей нравятся? Продолжая следить за дочерью, ты осознал, что в последние недели не обращал на изменения в поведении дочери какого-либо внимания, потому не мог сказать, когда всё переменилось. Ты предпочитал пропускать совместный завтрак, занятый с утра в своем кабинете, а во время обеда и ужина всё так же был погружен в дела, проверяя принесенные письма. Осознание привело тебя в смятение. Опустив взгляд на Вернера, который ненадолго смолк, увлеченный разглядыванием узоров на скатерти, тебе захотелось разгадать тайну этого француза. Ты не сомневался в причастности гувернера в том, что Маргарита начала есть. В чем его секрет? Как у него получилось повлиять на неё? Насколько далеко он может зайти в своём влиянии на Риту? Волна ревности поднялась в твоей душе, разрушая тот хлипкий мост терпения, которые ты выстраивал к парню целых две недели. Какому-то незнакомцу потребовалось жалкое мгновение, чтобы пробиться в ваш с дочерью мир, который ты создавал все эти годы, желая огородить её от ужасов реальности. Тебе захотелось в тот же миг уничтожить его. Глубоко вздохнув и позволив себе осмыслить причину поднявшейся бури, ты успокоился, вновь посмотрев на Маргариту. Она начала есть — это самое главное. Испытывая призрачную долю благодарности, ты предпочёл временно опустить всё иное.

𝄞𝄞𝄞

Занятия Вернера и его ученицы проходили в той же размеренной обстановке, что и всегда. Пока княжна выписывала предложения на французском, юноша составлял для неё задания на следующий урок. За две недели девочка переняла у гувернёра стремление к совершенству в учёбе, теперь стараясь, чтобы каждая буква вышла идеальной. Оба, поглощённые занятием, ощущали гармонию от времени, проведённого вместе, пока бледные лучи поднявшегося солнца мягко согревали их руки. Приятная тишина царила до тех пор, пока Маргарита не спросила: — Веня, а каким был ваш учитель? Замерев на мгновение, юноша быстро оправился от оцепенения и с лёгкой улыбкой, в которой сквозила тёплая память, ответил: — Он был добрым, ma fillette. Таким добрым и заботливым, что я до сих пор помню его голос, полный тихой тревоги, если со мной или кем-то другим что-то случалось. Забыл разве что, как он выглядел. Помимо доброты, в нём было нечто особенное. — Как это? — заинтересовалась юная леди. — Нередко мы с ним выбирались на прогулку, ma fillette. Если по пути нам встречались дерущиеся мальчишки, стоило учителю лишь подойти — и они замирали, точно увидев призрака, а через миг расходились, забывая о ссоре. А если попадались коты или собаки, потерявшие доверие к людям, но нуждавшиеся в помощи, они шли только к нему, — рассказывал Вернер, вспоминая эпизоды детства. — Видите ли, учитель не может зваться таковым, если не способен расположить к себе душу и разум другого, чтобы научить его хоть чему-нибудь. Ведь никто на свете не станет внимать словам того, кого не выбрал сам и в ком не признал преподавателя. Закончив, юноша снова опустил взгляд на бумаги, но голос девочки вскоре прозвучал вновь: — Значит, этот учитель вас всему научил? — Да, ma fillette, — ответил француз с доброй улыбкой. — Веня... — позвала княжна после короткой паузы, будто собираясь с духом. — Пожалуйста, останьтесь со мной. Не уходите, если папенька вас обидит или Вася скажет глупость. Я за вас заступлюсь... Я хочу, чтобы вы всегда были моим учителем, — выпалила она на одном дыхании и, осознав дерзость сказанного, поспешила опустить глаза. Смотреть в лицо гувернёру было неловко, и потому стол показался куда надёжнее. Спустя мгновение она ощутила лёгкие объятия. То был Вернер, вставший со стула и опустившийся перед девочкой. — Ma fillette, пройдёт немало времени, прежде чем вы поймёте мои слова, — тихо произнёс он, глядя в большие зелёные глаза напротив. Не такие, как у князя Орликовского — чуть влажные, они отражали красоту леса, залитого солнечным светом. — Вы вольны в своём желании изучать этот мир. Неважно, буду ли я рядом или нет — вы можете дотянуться до любых знаний. Перед вами открыты все двери. Вы обладаете возможностями, о которых другим остаётся лишь мечтать. Не тратьте их впустую и не ждите, что кто-то непременно окажется рядом, чтобы вести вас за руку. *** После занятий Вернер с Маргаритой захотели выйти во внутренний двор, и уже потом рассмотреть гардероб юной леди. Погода до сих пор не свирепствовала, потому француз решил не упустить шанс подышать с воспитанницей на свежем воздухе. Однако и тут он столкнулся с неприятностью: попросив Анастасию, постоянно находившуюся рядом, чтобы она подготовила княжну к выходу, та в ответ сообщила ему, что князь просил не выпускать дочь в такую погоду. Выглянув в окно, откуда было видно, что ни метель, ни вьюга не бушуют, а поднявшееся в небе солнце греет работающих снаружи слуг, Вернер покосился на девушку с немым вопросом. Та мягко повторила: — Прошу прощения, месье... Господин действительно просил, чтобы вы оставались в поместье. — В таком случае я сам пойду к нему, — вздохнув, ответил гувернер. Всё это время он старательно избегал любого контакта с князем, не желая вновь навлекать на себя его гнев. И всё же столкновение с Орликовским было неизбежно. Анастасия не успела возразить, когда юноша уже скрылся за дверью, будто бы знал, что она обязательно попробует остановить его. Служанка покачала головой, когда встретилась взглядом с хихикающей Маргаритой и тоже улыбнулась. В следующий миг со стороны выхода послышалось тихое: — Кхм... Не могли бы вы проводить меня, мадемуазель?.. В комнате раздался громкий смех. *** — Нет, — равнодушно отрезал князь, как только Вернер заявился в его кабинет. — Но почему?! — возмутился парень, готовясь вот-вот сорваться на гневную тираду из-за твердолобости Орликовского. — Наступили морозы. Рита не должна заболеть, — послышался такой же пренебрежительный тон мужчины, как если бы перед ним стоял не взрослый человек, а глупый ребёнок. — Настоящие морозы наступят позже. Ныне же отличное время для короткой прогулки и сбора шишек. Или вы собираетесь держать Маргариту в поместье до следующего лета? — с прищуром спросил гувернер. В ответ он наткнулся на прохладный взгляд князя: — Так вы знакомы с причудами здешнего климата куда больше моего, месье де Карс? Вернер готовился парировать, как вдруг в кабинет со стуком вошёл Фридрих. Старый управляющий, очевидно, всё слышал. Поставив на стол помещика чашку кофе, аромат которого сразу ударил французу в нос, он встал рядом с юношей и сообщил: — Господин, Рыбаков прибудет с минуты на минуту. — Благодарю, — ответил Олег, теперь слыша, как дворе раздалось громкое лошадиное ржание. Вернув холодный взгляд на гувернера, он добавил: — Вернер, вы свободны. Сегодня никакого выхода в сад. Казалось, Карс почти стушевался от осознания, что спорить с помещиком все равно что биться головой об стену, однако неожиданно Фридрих заступился за него: — Господин, полагаю, в словах месье де Карса есть смысл. Маргарите нужно проводить больше времени в саду или во дворе – это пойдёт на пользу её здоровью и самочувствию после занятий. — Но... — Я позабочусь о том, чтобы юная леди была тепло одета, — перебил немец. Вернер в изумлении переводил взгляд с Фридриха, в чьём выражении лица читалась непоколебимость, словно он уже всё решил, на Олега, который некоторое время пробыл в размышлениях, пока не наткнулся на требовательный взор голубых глаз. Вздохнув, князь уступил: — Хорошо. Доверяю это вам, Фридрих. Вернер, — обратился он к французу, — Проследите, чтобы Рита не простудилась. Если это произойдёт, лекарства для неё я вычту из вашего жалования. — Как прикажете, — юноша не стал задерживаться, покидая кабинет так спешно, словно тот был проклят. Старый дворецкий также собрался выйти, однако Орликовский успел обратиться к нему, задав лишь один вопрос: — Почему? — Господин, — Фридрих обернулся, легко кланяясь. — Полагаю, вам следует быть мягче с юношей. Я не смог разглядеть в нем злые умыслы. — С возрастом ваше сердце мягчает, Фридрих, потому не доверяйте ему так просто. Мы слишком мало знаем об этом гувернере. — Возможно, вам стоит пригласить его на чай. Уверен, мальчик не из тех, кто выдержит интригу, сидя с вами лицом к лицу, — по-доброму хмыкнул старик, чуть покачивая головой. Орликовский предпочёл оставить предложение без ответа, сочтя его бредовым. *** Сергей Рыбаков был худощавым мужчиной тридцати пяти лет. Воспитанный в деревне под покровительством Евгения Орликовского, он уже семь лет трудился во благо княжеской семьи. Обладавший в детства слабым здоровьем, он отличался удивительной способностью претворять любой хаос в строгий порядок, будь то человеческие отношения или приказы об уплате оброка. Его рассудительность внушала доверие, подкрепляемое настоящей верностью и богобоязненностью. Стоя перед князем в ожидании поручений, Сергей думал о молодом человеке, с коим столкнулся по дороге в кабинет помещика. Удрученный и недовольный, этот незнакомый юноша бубнел что-то себе под нос, пока не заметил Рыбакова. Поприветствовав Сергея служебной улыбкой, он в тот же миг испарился, сбегая по лестнице и продолжая о чем-то разговаривать с самим собой. — Павел спустил практически все деньги в карты, выпивку и на женщин, а ты не удосужился вовремя доложить мне об этом? — Олег задал вопрос с нескрываемым раздражением, наконец завершив изучение папки, принесенной приказчиком. Рыбаков заметно вздрогнул и поспешил склонить голову. — Князь… я… прошу прощения, — голос его дрогнул. — Сначала это выглядело как обычные расходы: балы и прочие легкомысленные развлечения. Я думал, Павел Евгеньевич остановится. Я не хотел тревожить Вас без серьёзного повода и доказательств. — В письме ко мне ты указал, что он держит в доме компанию сомнительных людей. Что ты узнал? — Оказалось, то были такие же молодые господа, увлекающиеся играми в карты и ночными попойками. Однако по-настоящему меня напрягли слухи о сделках с ростовщиками и даже с контрабандистами, — приказчик был не в силах поднять взгляд на князя, потому не заметил, как Олег сжал подлокотник своего кресла. — Ты проверил, то слух или правда? А суммы? — За последние два месяца ушло около двадцати тысяч. Часть на игры, часть на женщин. Остальное — на что-то скрытное. Я нашёл векселя, где Павел Евгеньевич переводит третьим лицам крупные суммы, но подставными именами. Помимо этого он брал займ в размере пяти тысяч рублей у купца второй гильдии, Кацмана Фёдора Михайловича. — И всё за последние месяцы? — Да, князь, — кивнул Рыбаков. — Деньги уходят быстро, и есть переводы, которые я не сумел проследить. Увы, мои возможности во многом ограничены, потому я не был уверен поначалу, решив собрать больше информации. — Кто-нибудь обнаружил твои действия? — теперь спокойно спросил Орликовский, отпустив гнев. — Не думаю, князь. Я взял книгу учёта у управляющего Павла Евгеньевича, как и всегда. Ничем не вызвал подозрений, и интереса к тратам при нём не выразил. Однако следует предположить, что Павел Евгеньевич не исключает возможности быть разоблаченным Вами, потому проявляет осторожность. Многое из книги учёта не сходится с векселями... — Понял, — кратко ответил помещик, откидываясь на спинку кресла. Чуть погодя, он добавил: — Ты проделал хорошую работу, теперь оставь это дело. Я сам займусь своим братом. Он глуп, и эта глупость может быть опаснее злого ума. *** Покинув кабинет князя с новыми поручениями, связанными исключительно с делами родового петербургского поместья, Сергей Рыбаков направился к старой телеге. Лошади у неё били копытами в нетерпении. — Серёжа! — Маргарита подбежала к нему, вцепившись в чужую штанину крепкими объятиями. — Маргарита Олеговна, здравствуйте, — неловко отозвался приказчик, боясь прикоснуться к девочке. Он даже не заметил, что она всё это время была во дворе. Избегавший любого близкого контакта с кем-то, мужчина всегда деревенел при встрече с дочерью князя, так и не привыкнув к тому, что она считает его своим другом. Сергей своих-то детей не имел, а с чужими подавно не знал, как себя вести. — Как вы себя чувствуете? Вам уже лучше? — весело спросила Рита, давно не видевшая причудливого подчинённого отца. В последнюю их встречу тот чуть не скатился с лестницы, объяснив это переутомлением. — Благодарю, юная леди, со мной всё в порядке. — Веня! — Маргарита выглянула сбоку, смотря на приближающегося гувернёра. — Серёжа, знакомьтесь! Это Веня, мой друг и новый учитель. Веня, а это Серёжа. Он помогает папеньке с какими-то бумажками, но тоже хороший, — княжна взяла на себя миссию познакомить этих двоих. — Добрый день, месье. Вернер де Карс, — француз представился и вытянул руку для рукопожатия, не выглядя особо заинтересованным. Его взгляд украдкой мазнул по лицу и плечам худого приказчика, и он невольно задался вопросом, питается ли этот мужчина вдоволь иль служба у Орликовского настолько утомительна, что не оставляет времени на трапезу. Рыбаков, в свою очередь, тоже решил ближе рассмотреть парня, раз уж выдалась возможность. Благородные черты выделялись сразу, француз словно сошёл с гравюры: выразительное лицо с правильными, но не холодными, как у иных, чертами; живые карие глаза, в которых можно различить настороженность и недоверие к незнакомцу; густые темные волосы, на вид совершенно мягкие и растрепанные, будто они небрежно приглажены рукой; губы, сложенные в лёгкой притворной, но оттого не менее очаровательной улыбке; дорогая одежда, подчеркивающая легкость, витую вокруг Вернера. — Рад знакомству, месье де Карс. Меня зовут Сергей Рыбаков, — ответил приказчик, пожимая чужую холодную руку и подмечая у юноши неплохой акцент на русском. После наступило молчание. Рыбаков никогда не говорил больше собеседника, а Вернер не был заинтересован в разговоре и предпочёл рассмотреть фасад поместья, словно демонстрируя, насколько ему скучно. Маргарита, быстро обо всём смекнув, спросила: — Серёжа, вы не хотите с нами погулять? Веня обещал запустить со мной бумажных птиц! — Простите, юная леди, я вынужден отказаться. Очень спешу по поручению князя, — чуть склонился мужчина, взглядом цепляясь за до сих пор ожидавшую телегу. — Ах, папенька снова вас заставляет бегать... — Благодарю за беспокойство, Маргарита Олеговна, — мягко улыбнулся Рыбаков, собираясь вот-вот уходить. — В следующий раз я обязательно составлю вам компанию. До свидания, — вновь поклонился он, наконец ступая в сторону запряженных коней. — До встречи, Серёжа! — попрощалась княжна, раздосадованная тем, что друг её избегает, но никак не подавая виду. — Снова эта сирота казанская не солоно хлебавши уходит! — отозвался вдруг Василий, опустив подбородок на метлу, пугая и Вернера, и Риту своим внезапным появлением. Посмеявшись, все они глядели вслед приказчику, думая о чем-то своём. И никто не заметил взор холодных зеленых очей, наблюдающих за ними из поместья.

𝄞𝄞𝄞

Смущенная во время нашей первой встречи полмесяца назад, сегодня княжна открылась мне с совершенно новой стороны: открытая и внимательная — в последнем Маргарита напоминала своего отца — она была рада познакомить меня с неким Рыбкиным, на лице которого читалось нежелание вступать с кем-либо в диалог. Он показался мне безвольным, потому я предпочёл не тратить на него силы. А коль воля в нем есть, то непробужденная. В любом случае, ma fillette совершенно точно нуждается в друзьях своего возраста, но изо дня в день видит лишь крепостных и слуг своего чересчур опекающего отца, не имея возможности познать, как строятся взаимоотношения между её сверстниками. И при этой мысли у меня чешутся руки и язык, чтоб не наброситься на её отца-динозавра! Что за родитель будет держать свою дочь, словно в золотой клетке?! Вдобавок ко всему запрещать ей выходить во двор из-за какого-то холода! Ваше Превосходительство, да вы видели количество тёплой верхней одежды, в которую Фридрих нарядил мою маленькую ученицу? На её месте я бы уже разбил окно вашего кабинета каким-нибудь камнем, да потяжелее! Вы только в свои бумаги упираться этими глазами способны?! Да что вы за отец! Да, господа, я весь день взвинчен из-за поведения князя... В сложившейся ситуации большего всего меня раздражает собственное бессилие против этого человека. Находись мы во Франции, я бы давно высказал ему всё, что думаю. Да что уж во Франции, я и тут еле сдерживаюсь, чтобы не начать противостояние! Как можно быть таким твердолобым, не понимая очевиднейших вещей? За две недели я убедился в том, что несмотря на свои зрелость, ум, богатство – да всё, что только у Орликовского есть, он теряет голову, когда дело касается Маргариты. Стараясь огородить её от всех существующих бед и зла, он сознательно лишает её радостей жизни. Если бы не Фридрих, чья поддержка не позволила моему разуму помутнеть от злости из-за несправедливости и абсурдности ситуации, мы бы с ma fillette не смогли выйти на лёгкую прогулку. Казалось, дворецкий и сам противился способам заботы Орликовского, иной раз напоминая ему, как далеко тот заходит в своём желании уберечь дочь. А спорить с человеком, который принимал участие в его воспитании с малых лет, помещику не позволяет это самое воспитание. От злых мыслей меня отвлекло то, что после прогулки мы с ma fillette, как и было обещано за завтраком, отправились изучать её гардероб. Кажется, я не рассказывал вам, какой была её комната? Тогда самое время! Она вовсе не похожа на обычные детские покои, скорее на миниатюрный дворец, в котором живёт маленькая принцесса. Эта комната пестрила роскошными декорациями, чем не может похвастаться остальное поместье, старое и лишенное ярких красок. Видимо, руку в создании сего великолепия приложили лично князь и его супруга. В центре комнаты возвышалась кровать с нежно-розовым балдахином. Когда приходится читать для княжны сказку, я часто засматриваюсь на него или на тонкие узоры, спускающиеся по нему. Зеркала, лампы, бархат — всё кричало о роскоши. Но вот что удивительно: при всей этой торжественности в комнате чувствовалось тепло. Некоторые детали, очевидно неподходящие к интерьеру, выбивались из общей картины и выдавали милую правду: fillette не осталась в стороне и меняла комнату, как то велела её детская фантазия, не встречая какого-либо сопротивления со стороны прислуги или отца. — Веня, а это моё любимое платье! — княжна показала мне великолепное кружевное платьице голубого цвета с белым атласным поясом и тонкими полупрозрачными рукавами. — Смотрите, и туфельки к ним у меня голубые! Папа привёз мне их на день рождения, — рассказала девочка. — Выглядит потрясающе, ma fillette. Я ещё не видел, чтобы вы его надевали, — с восторгом ответил я, взяв на заметку, что стоит спросить у Фридриха, когда у моей ученицы день рождения. — Да, я боюсь его испортить, поэтому ношу только когда папа расстроен или плохо себя чувствует. Мне нравится так его радовать. Изумившись, я аккуратно спросил: — Из-за чего же князь порой грустит? — Когда маму вспоминает, — ответила княжна, заставляя улыбку с моего лица мигом исчезнуть. Недолго думая, я предложил: — Хотите обняться? Ma fillette, тут же засияв от счастья, спустилась с табуретки, которую ранее я подал для неё, чтобы ей было проще рассматривать свой гардероб, и подбежала ко мне. Я тут же поднял её на руки, аккуратно обнимая. Приблизившись к шкафу с платьями, я принялся указывать на некоторые из них, спрашивая у ученицы, что она думает о том или ином. — А вот это мне Настя сшила, — Рита указала на белый шарф, сложенный в углу верхней полки. Сшитый из недорогой ткани, он всё равно выглядел прелестно, точно выкроенный с большой любовью. — Он очарователен, ma fillette. В следующий раз не хотите надеть его на прогулку? — подмигнув, спросил я. Хихикнув, княжна ответила громким "да". После оценки гардероба, я всё так же держал девочку на руках, иногда кружась с ней. Подойдя чуть позже к стене, где висела картина, я принялся её рассматривать. Молодая крестьянка в розовом одеянии и кокошнике вела под узды двух лошадей, обратив полный нежности взгляд на маленького ребенка, сидящего на траве возле борозды. Лёгкие облака плыли над землёй, и вся композиция была выполнена так, что чувствовались её свет и любовь. Я ощутил, как под ребрами защемило сердце.

𝄞𝄞𝄞

Близилась ночь. За ужином Вернер не проронил ни слова, глубоко погруженный в свои мысли, потому пропустил семейный разговор Орликовских. Маргарита радостно беседовала с отцом, рассказывая ему о своих приключениях этим днем. Она не забыла упомянуть и о Рыбакове, чья спешка её огорчила, и получила от папы обещание, что в следующий раз Сергей обязательно останется с ней, чтобы во что-нибудь поиграть. Орликовский в ответ обрадовал дочь новостью, что через неделю та поедет в гости к бабушке и дедушке. Засияв от счастья, девочка принялась делиться, какие у неё ожидания от этой поездки, ведь она так давно не видела любимых дедушку с бабушкой, особенно их собак, которые при каждой встрече стремятся поскорее облизать её, пока не натыкаются на ворчание князя, беспокоющегося, что дочь нахватает болезней. После ужина князь Орликовский неожиданно сообщил, что хочет провести вечер с дочерью, отослав всех слуг, включая Вернера. Хмыкнув, юноша подчинился, прощаясь с ученицей и желая ей заранее добрых снов, поднявшись в свою комнату. Там он провёл несколько часов за подготовкой к следующим занятиям. Тревожные думы не отпускали его разум, являя наружу то, что француз никогда не показывал — ледянящее душу равнодушие ко всему живому. Прибравшись в комнате, Карс решил уснуть раньше обычного. Однако как бы ни пытался, у него получалось только беспомощно ворочаться на кровати. Спустя бесчисленное количество попыток уснуть, он поднялся с кровати и, стянув с головы колпачок для сна, умылся. Через минуту эта французская беда отправилась в ночное путешествие по поместью в длинной ночной рубашке, тонких брюках, с канделябром в руке и колпачком на голове. Вернер собирался найти библиотеку, чтобы занять свой пытливый ум чтением. На очередном повороте он понял, что вряд ли ему удастся без посторонней помощи добраться до туда, однако, упертый с рождения, он не желал сдаваться и продолжал открывать все двери в поисках заветной. Так, зайдя в одну из неизвестных комнат, он обнаружил, что она скорее похожа на подсобку. Из-за пыли, поднявшейся после вторжения юноши, казалось, что её уже давно никто не использует. Взгляд Вернера зацепился за большую картину, висящую на стене. Она была прикрыта старой тканью, и лишь уголок её золотистой рамки был открыт, позволяя понять, что именно предстало перед парнем. Опустив лампу на пыльный стол, Вернер осторожно снял ткань дрожащей от неизвестной тревоги рукой. Из-под завесы показались двое. Князь Олег Евгеньевич предстал в тёмном расшитом сюртуке, а у шеи его была единственная изумрудного цвета брошь. Взгляд его был полон такой огромной нежности, без единого намёка на привычный звенящий холод, что Вернер не сразу понял, что это не плод его воображения. Свет ложился на висок мужчины, подчёркивая ещё не тронутые сединой пряди чёрных волос. Повернутый в сторону от зрителя, Олег смотрел лишь на одного человека, в котором был сосредоточен весь его мир. Голубоглазая красавица взирала на него в ответ. Прекраснейшее платье цвета молодого льна подчёркивало благородство этой женщины. Несколько прядей, выбившиеся из собранного элегантного пучка, являли всю живость и горячий темперамент княгини, которая единственная была способна противостоять собственному мужу-упрямцу. Между супругами чувствовалось невидимое притяжение. Цветущий сад никак не выделялся на фоне двух возлюбленных, и грело этот портрет далеко не высоко поднятое в небе солнце. Вернер застыл, завороженный свидетельством чужой любви. В нижнем углу портрета он заметил бледную надпись: "12 июня 1850 года. В саду." — Восемь лет назад... — тихо выдохнул юноша, не в силах оторваться. Чуть позже француз обернулся, замечая, что в подсобке собраны все вещи, напоминавшие об усопшей хозяйке поместья, владелице княжеского сердца. Уловив под столом короткий блеск, он опустился вниз, чтобы обнаружить там овальное серебряное зеркало. Все эти вещи были так небрежно разбросаны по всей комнатушке, как если бы их закинули сюда в спешке. Зеркало не потеряло своего блеска, словно ждало часа, когда кто-то вспомнит о нём, позволив вновь явить красоту чужому взору. Вернер вернул его на место, решив аккуратно отодвинуть стол, чтобы освободить из-под ножки розовый платок, валявшийся на полу. И в этот момент со стола покатились бусины уже давно разорванного ожерелья. Они упали на пол с громким звоном, явно способным привлечь внимание мимо проходящих слуг или, ещё хуже, Фридриха. Испугавшись, Вернер поспешил подняться и случайно стукнулся головой об тот же самый стол. Деревянная шкатулка, ранее сдвинувшаяся к краю из-за действий юноши, с грохотом упала, роняя содержавшиеся внутри письма. Побледнев от ужаса, француз начал собирать бусины и пожелтевшие письма, молясь, чтобы в тишине спящего поместья никто не услышал этот шум. Ему не хотелось, чтобы его посчитали вором, оскверняющим память о любимой женщине князя. Он бы не посмел! Завершив уборку, Вернер наконец поднялся, стряхнув с ладоней пыль. Воздух здесь был тяжёлый, немного горячий из-за свечей, до сих пор стоявших на столе, и пропитанный запахом старого дерева. Юноша, подхватив канделябр, собирался тихо выйти из подсобки и прикрыть дверь, но различил в глубине коридора тяжелый шаг. Вернер закрыл дверь и метнулся в тёмный уголок подсобки, чтобы при входе незванного гостя оказаться вне поля его зрения за этой же дверью. Свечи в его руках погасли, обратив всё во мрак. Сердце глухо билось в такт приближающемуся человеку, будучи единственным, что нарушает нависшую здесь тишину. Ручка тихо щёлкнула, и дверь распахнулась. На пороге возник князь. Послышался треск старого пола под его каблуком. Сияние свеч из коридора ударило по плечу, очертив строгий профиль мужчины. Он замер, прислушиваясь к тянущейся тишине. Вернер видел Олега через узкую полоску между дверью и косяком. Князь медленно прошёл вглубь, пальцем провёл по пыльной поверхности стола и остановился у стеллажа сбоку, где стояла маленькая статуэтка. Молчание тянулось долго, пока Орликовский устало не выдохнул и обернулся к двери. Вернер слышал его удаляющуюся из подсобки походку и скрип закрывающейся двери. Шаги снова зазвучали в коридоре, а когда всё стихло, Вернер ещё долго не шевелился. Спустя минуту француз нашёл в себе силы покинуть это место, чтобы вернуться в свою комнату. Выходя, он чуть зажмурился от света огней в коридоре. Повернувшись к ним спиной, чтобы закрыть дверь, Вернер не заметил мелькнувшей позади себя тени. Обернувшись и сделав всего лишь один шаг, юноша не успел вздохнуть, когда его прижали к стене, вышибая воздух из лёгких. Над ухом прозвучало холодное: — Поймал.

𝄞𝄞𝄞

После ужина ты пригласил дочь в свой кабинет, где вы провели около часа, прежде чем ей наскучило рассматривать твои записи и книги на шкафах. — Папа, а ты всё это прочёл? — Да, — отвечаешь, встречаясь с восхищением на лице дочери. Видимо, ей сложно представить, что человек способен убить время за чтением, нежели игрой в догонялки. — Поэтому ты такой умный? А кто умнее: ты или Веня? — Маргарита всерьёз задумалась, глядя то на тебя, то на точку в полу, представляя своего гувернера. Ты не успел ответить, как она успела прийти к занятному выводу: — Наверное, ты? У тебя было больше времени прочитать это всё, чем у Вени. Он... А сколько Вене лет, папенька? — Двадцать два. — Тогда... — она принялась считать, используя странным образом свои пальцы. Это француз её научил? — Тебе было девятнадцать, когда Веня родился! Ты скептически обвёл взглядом дочь, задумываясь над её словами. Её вычисления верны, однако более глубокое осознание, что Вернер в самом деле так молод, заставило тебя напрячься. Ты невольно вспомнил, что творил в те далекие годы. — Мгм, — был твой ответ, и ты вернулся к своей работе. Однако Маргарита, изведенная скукой, мигом запрыгнула к тебе на колени, принимаясь читать документы: — Передать шесть... Мешков?.. Пап, это "мешки"? — дочь указала на французское "sacs". — Верно, молодец, — хвалишь дочь, целуя ту в висок. — Ты начала лучше читать и понимать по-французски, ma chère. Выходит, скоро у меня не получится шептаться на нём с другими, чтобы ты не поняла? — ты не смог сдержать смеха. А маленькая принцесса, гордо вздернув нос, ответила: — Да! И я пойму, когда вы с Фридрихом снова будете обсуждаете меня. Ты усмехнулся: — Разве не с Вернером вы оба принимаетесь шептаться, когда я прихожу на ваши занятия? — Это мы про учёбу говорим, пап! *** Сидя у камина за чашкой кофе, ты наблюдал за любимой дочерью. Та находилась рядом, выбирая среди нового ассортимента десертов самые вкусные. Ваша маленькая традиция заключалась в том, что в начале каждого месяца Василий привозил пирожные из кондитерской Ours, которую держал талантливый французский пирожник Флорин Гальяно. Ты знаком с ним долгое время, ещё со времен окончания гимназии, но из вас двоих постарел за более чем двадцать лет только ты. Флорин остался таким же привлекательным, будто французская кровь властвует над временем, замедляя его ход для своих носителей. Вспомнив, как именно переводится фамилия старого друга, ты слабо улыбнулся, возвращаясь мыслями к дочери. Она завершила дегустацию и остановилась на красивом розовом пирожном из малины, сочтя его лучшим. Поднеся ложку к твоему рту, она пристально следила за твоей реакцией. — В меру сладкое, — ты одобрительно кивнул. — Вкусно, ma chère. Желаешь, чтобы я снова заказал его в следующий раз? — Папенька, а ты можешь заказать нам два? Ты с улыбкой покачал головой, тронутый заботой своего ребенка: — Ma chère, я не люблю слад... — Нет-нет, папенька! Второе пирожное для Вени. Можно? — Маргарита привстала на кресле, с надеждой смотря на тебя, словно не замечая, как потемнели от злобы и разочарования твои глаза. — Хорошо, — ты не в силах отказать любимой дочери. — Правда? Ты позволишь ему попробовать? Ах, папенька, ты самый лучший на свете! — Рита хлопнула в ладоши и едва не уронила свою чашку. Твоя злоба отступила, стоило лишь увидеть радость на лице дочери, которая поцеловала твою щеку. Ты приобнял её, даря ответный поцелуй в лоб. — Да, ma chère. Думаю, теперь самое время для сна. *** Наступила ночь. Прочитав Маргарите её любимую сказку о Василисе прекрасной, которую ей с младенчества рассказывала Анастасия, ты дождался, когда дочь уснёт, желая посторожить её сон на случай повторения сегодняшнего кошмара. Ты смотрел на её мирное выражение лица и вспоминал, как недавно она помещалась в твоей ладони. Теперь она почти барышня: выбирает слова, спорит, смеётся, наряжается каждый день в новые платьица. Ты должен радоваться, но внутри лишь страх, ведь однажды она найдёт твои ограничения нелепыми, а упрямство — смешным. Захочет действовать только по-своему, познает любовь, а вместе с ней горечь и разочарование. К тому же становится очевидным, сколько же в Маргарите от неё... Эти длинные ресницы, безупречный изгиб губ и строптивый нрав — всё это было у её матери. Ты вынырнул из воспоминаний, уловив странный звук с первого этажа. Прислушавшись внимательно, ты решил, что тебе показалось. Кто мог шуметь в столь позднее время? Крепостные завершили свою работу, отправляясь спать. Фридрих уже был у себя, как и Василий. Ты тоже решил вернуться в свою комнату, ссылаясь на галлюцинации из-за усталости. Однако шум с первого этажа повторился, и на сей раз упало что-то тяжёлое. Взяв из кабинета старый, видавший виды офицерский кинжал, ты убедился, что запер дверь в комнату Риты, и спустился вниз, прислушиваясь к любому шороху. Комната Фридриха находилась в конце левого крыла на первом этаже; Василий и прочая прислуга спали в отдельной людской, в паре десятков метров от поместья, потому ты не мог разбудить их для охраны дочери. Ступая по коридору, ты шёл в конкретном направлении, различив шум из старой комнаты, куда велел никому не заходить вот уже много лет. И себе не позволял того же. Дверь подалась, и ты остановился у порога, когда воспоминания вдруг поднялись из глубин твоей памяти. Найдя в себе силы войти в комнату, ты заскользил взглядом по вещам, словно это разбудит их и вернет к жизни, однако пыль легла на них плотным слоем, как белый саван. Когда-то эти мелочи сверкали, отражая смех, дыхание и вашу с женой любовь — теперь они тускло поблёскивали в полутьме. Ты прошёл дальше, ощущая, как под подошвами глухо прогибаются старые доски, и остановился у стола, на котором стояла старая шкатулка. Сколько лет ты не открывал её, боясь, что стоит коснуться крышки, и всё вернётся: тот голос, взгляд, запах жасмина, которым когда-то была пропитана твоя постель? Но жасмин давно исчез. Вместо него отныне сухая пыль, дерево и... яблоки. Сначала ты не поверил, но чужой запах был явным, выбиваясь из тени прошлого. Ты заставил себя отвести взгляд, но глаза всё равно скользнули туда, где за тёмной тканью скрывалась картина. Ты не хотел её видеть, зная, что она непременно поднимет в твоей душе боль, с которой не получится совладать, потому не смел снять завесу. Тишина сгущалась: ты продолжал молчать, смотря на любимую статуэтку Лидии. Кое-где она потрескалась, но сохранила вид качественно выполненной работы мастера. Когда ты вышел, на тебя нахлынула ярость. Как гувернер посмел зайти сюда? Что он искал? Как нашёл эту богом забытую комнату? Ты прождал некоторое время за углом, пока француз не набрался храбрости выйти. Не потребовалось особых сил, чтобы перекрыть ему путь к отступлению, разворачивая его, чтобы прижать к стене. Юноша побледнел от ужаса. Он стоял с прижатым к груди канделябром, как будто это как-то могло защитить его. Руки его дрожали, особенно правая, которую, по всей видимости, он действительно не мог контролировать. Сам он прикрыл глаза, боясь встретиться с тобой взглядами. Ты медленно выдохнул, позволяя себе впервые осознать, как дрожит стоящий перед тобой человек. Совсем мальчишка, как ни странно. Всё напряжение, вся вспышка раздражения, с которой ты ворвался в ту комнату, мигом рассеялись. Тебе стало жаль Вернера. Ты отстранился, поправляя за спиной кинжал, который так и не пригодился, и выдохнул, отведя собственный взгляд, стыдясь за проявленную грубость. Но неожиданно француз упал на колени, то-ли от того, что ноги больше не держали, то-ли ещё чего, и заговорил: — Месье, я не хотел! Клянусь вам, я не знал, что это за место. Всё само упало, я не трогал, я просто… только хотел найти библиотеку и... Всё случилось случайно, я уронил что-то, да, но я всё собрал, я… не сделал ничего дурного, клянусь! Пожалуйста, не сердитесь... Ты не дал ему продолжить эту перепуганную и лишенную смысла речь, сняв с себя домашнее пальто и шагнув ближе. Ткань легла на узкие плечи. Прикоснувшись к гувернёру, ты помог ему встать, не позволяя более сидеть на коленях. Вернер поднял наконец свой взгляд. Ты выдохнул, вспоминая наставления Фридриха, что стоит быть с французом помягче. Кто бы мог подумать, что тебе когда-нибудь станет так жаль этого несносного гувернера? — Я не сержусь, Вернер, успокойтесь, — говоришь даже как-то заботливо, но, заметив, что настороженность в карих глазах напротив не отступила, добавил: — Простите мне мою резкость. Вы в порядке? Карс немного поглядел на тебя, а после поборол дрожь и ответил куда спокойнее, пусть и не без следов прежнего ужаса: — Благодарю, я... Прошу прощения снова, я правда не хотел ничего сделать... Случайно зашёл сюда, когда хотел найти библиотеку... Мне не спалось и я решил, что это будет хорошей идеей... У меня и в мыслях не было ничего дурного, месье. Ты кивнул, а он продолжил: — Мне лучше вернуться в свою комнату, — сняв твоё пальто, он протянул его, чтобы вернуть. — Благодарю за понимание, князь, — легко поклонившись, француз развернулся, чтобы поскорее уйти. — Вернер, — ты неожиданно окликнул его, сам не до конца понимая зачем. — Не желаете... Выпить со мной чай? — слова сами вырвались из уст, повергая тебя в не меньший шок, чем юношу, чьи глаза округлились со вздернутыми от удивления бровями. *** — Так вы младший в семье? — спрашиваешь, протягивая Карсу блюдце со свежими фруктами, нарезанными тобой. Горячий чай разносил свой прекрасный аромат по всей кухне, где вы решили остановиться. — Да, у меня есть двое старших братьев. Возможно, с одним из них вы знакомы, если недавно посещали Париж, — ответил парень, с удовольствием съедая фрукты, которыми редко баловался, отдавая всё Маргарите на уроках. Ты знал об этом, ведь лично наблюдал эту картину во время присутствия на их занятиях. Тогда она вызвала в твоей душе одновременно удовлетворение и ревность. – Ланцелин де Карс? — как бы невзначай уточнил ты. — Похоже, вы уже получили досье на моё имя? — засмеялся Вернер, поправляя твоё пальто на своих плечах. Мерзляк не отказался от него, сраженный ночной прохладой. Поняв, что тебя раскусили, ты слабо улыбнулся. У него острый ум... Юноша не дал тебе времени на ответ, задав собственный вопрос: — В таком случае, я бы тоже хотел получить некоторую ясность, если вы не возражаете. Когда у fillette день рождения? — Девятнадцатого марта, — задумываешься, для чего Карсу понадобилась эта информация. Собирается что-то подарить? — Она показывала мне голубые туфельки, которые вы подарили ей на праздник. Я решил, что тоже хочу преподнести ей что-то особенное, — словно прочитав твои мысли, сказал гувернер, пробуя чай. — Вы уже подарили ей великолепную ручку в день встречи. Не представляю, что вы придумаете для дня рождения. — Ах, прежде нужно подготовить что-то для Рождества и Пасхи... Вы ведь празднуете? Ты кивнул: — На Новый год мы отправляемся к семье Лидии Дмитриевны. Там собираются все кузины и кузены Риты со стороны матери. На Пасху они приезжают к нам. — Значит, мне стоит поспешить перед вашим отъездом, — задумчиво протянул юноша. Его колпак свисал небрежно, выдавая в хозяине личность весьма суетливую и безразличную к мелочам во внешнем виде. Всё это придавало Вернеру лёгкость, какой ты давно не наблюдал в людях. — К слову, — ты наконец сел напротив, отогнав прочь мысли о виде француза, смачивая просохшее горло горячим чаем, — Маргарита начала справляться со своей порцией еды. Как вам это удалось? Вернер, отложив свою дольку яблока, взглянул на тебя, будто взвешивал все за и против. — Если я расскажу, вы посчитаете меня сумасшедшим, князь. Ты покачал головой, не соглашаясь со словами француза, ведь это убеждение уже успело в тебе укорениться. — Святая Мария, что же я говорю... Я и так, должно быть, в ваших глазах безумец, — с иронией произнёс Вернер, словно опять прочитав твои мысли. Вскоре, услышав полную историю, тебе оставалось лишь в очередной раз поразиться причудам чужого мышления. Уютный хлеб? Свободолюбивый сыр? Коварная каша? Каким образом он к этому пришёл? — И... Та мадам сказала, что если к fillette вернётся аппетит, она выпросит у вас повышение моего жалования, — с хитрым прищуром добавил Карс. Увы, у него не было лисьего хвоста, в противном случае он непременно размахивал бы им сейчас из стороны в сторону, ожидая твоего ответа. Удивительно, как всего полчаса назад этот человек трясся перед тобой в ужасе, неспособный и пары слов связать, а сейчас прямо просит увеличения жалования, не успев получить и первого. Ты засмеялся, позабавленный наглостью Карса, не сразу заметив, что улыбка не спадала с твоего лица уже некоторое время. — Хорошо, я поговорю с Людмилой, — отвечаешь, замечая неприкрытое удовлетворение на чужом лице. У Вернера были красивые черты. Почти такие же, как и у Флорина в его лучшие годы. Отличие было во взгляде: у Карса в глубине карих глаз плескалась скука, будто он уже всё знал наперёд, сходя оттого с ума; у Гальяно — абсолютно наоборот. — Я видел в комнате у fillette небольшую картину. На ней была изображена крестьянка с сохой и ребёнком... Кто её написал, господин Орликовский? Выдержав короткую паузу, вспоминая эту картину, ты сказал: — Алексей Венецианов, наш русский живописец. Он умер одиннадцать лет назад, и ныне его работы в личной коллекции семьи Венециановых. Я выкупил у них ту, что была единственно желанной, ведь в то время мы с Лидией Дмитриевной ждали Риту. Она называется "На пашне. Весна." — Вы столь трепетно отнеслись к подготовке комнаты для fillette!.. — Когда вы будете ждать собственных детей, сможете в полной мере понять наши чувства, — говоришь, а в ответ слышишь раздавшийся смех. — Ваше Превосходительство... — Карс пытался говорить связно, однако был прерван собственным смехом. — Я никогда не смогу завести своего ребёнка. Ты долго молчал, не зная, что ответить, пока не сказал с участливым видом: — Я глубоко сожалею, Вернер. Однако не теряйте надежды. Возможно, я смогу вызвать для вашего осмотра хорошего врача. — Врача? Зачем? — удивленно спросил француз, подхватывая очередную дольку яблока. — Чтобы подтвердить вашу фертильность. — Мою... Что?! — Вернер звонко рассмеялся, хватаясь за живот. Его колпак упал на ковёр, пока он боролся с самим собой, чтобы поскорее успокоиться. Всё это время ты безмолвно наблюдал за ним, чувствуя себя впервые за долгое время неловко. Ты сказал что-то не то? — Прошу прощения, месье, — наконец отозвался француз, поднимая свой колпак и неосознанно пряча его в карман пальто. — Я не лишен мужской силы, со мной всё в порядке. Иные обстоятельства вряд ли позволят мне завести детей. В первую очередь — жениться, — видя непонимание на твоём лице, он чуть прикусил губу, колеблясь, рассказывать ли тебе об этих "иных обстоятельствах". — У меня нет денег, а какая женщина пожелает выйти за бедняка? — дал он ответ. Ты быстро распознал в его словах ложь, однако виду не подал. — Уверен, с состоянием вашей семьи вы не обречены на холостую жизнь. Гувернер молчал некоторое время, пока не сказал: — Благодарю. Так как же вы поняли, что я был в той комнате? Разлив вам обоим ещё по чашке чая, ты невозмутимо ответил: — Вас выдал парфюм, Вернер. Последовавший вопрос от Карса поставил тебя в тупик: — Он вам запомнился, господин Орликовский? Ты взглянул на француза, в чьих глазах отплясывали чертёнки: — Несомненно, месье. Вы весьма навязчивы в своем желании запомниться. — Вы не менее заметны, князь, — буркнул парень. — Особенно ваши шаги. Я был готов отдать душу дьяволу, когда услышал их! — Не стоит бояться, месье. — На самом деле... Я бы хотел ещё раз извиниться перед вами. Я не хотел задеть ваши чувства или осквернить память о госпоже. И она и впрямь красавица, как и судачили люди, — сказал Вернер, а ты окаменел. Поставив чашку на стол, ты втянул воздух в лёгкие и строго спросил: — Вы убирали завесу? Поняв, что сболтнул лишнего, француз прикрыл рукой лицо, выражая сожаление о сказанном. — Простите, я... Я не думал, что там окажется ваш семейный портрет. Ты вдруг почувствовал, как желание открыться в своей боли и разделить её с кем-то впервые за много лет съедала изнутри. Не до конца понимая причину, ты захотел рассказать бедовому мальчишке хотя бы часть. — Мы заказали этот портрет через несколько месяцев после свадьбы. Я сам этого захотел. Поймал на Невском одного художника и пригласил написать наш с Лидией Дмитриевной портрет. В тот день особенно красивы были розы в саду, потому решили расположиться там. Лидия Дмитриевна позже злилась на меня, что не предупредил об этом, вынудив нарядиться как можно скорее, — вспомнил ты, не замечая, как губы дрогнули в лёгкой улыбке, а взгляд приобрел нежность. Твоей жене не нужны были никакие приготовления — она всегда выглядела прекрасно. — И художник не оставил своих инициалов... — подметил француз. — Мг. Это его выбор. Должно быть, испугался, что я поймаю его снова и заставлю писать портреты уже с Ритой, — усмехнулся ты, встречаясь с улыбкой юноши.

𝄞𝄞𝄞

Ночь тянулась долго, но за разговорами ни князь Орликовский, ни Вернер не замечали наступления глубоких сумерек. Лишь когда гувернёр начал клевать носом к столу, а у помещика опустела чашка, они поняли, что свечи едва держатся на последних огарках. — Вам стоит отдохнуть, месье, — произнёс Олег, поднимаясь из-за стола и приглушая пламя ближайшей лампы. Вернер, очнувшись, поспешно согласился, притянув на плечи всё то же пальто, что к этому часу окончательно согрело его. Они вышли вместе. Коридоры встретили их тишиной, где каждый шаг отзывался глухим эхом. Олег нёс канделябр, освещая дорогу мягким светом, а Вернер шёл чуть позади, поправляя на плечах чужую одежду. — Простите, что доставил столько хлопот, — проговорил он негромко. — Вы не доставили, — ответил князь, даже не оборачиваясь. У двери в комнату гувернёра они остановились. — Спокойного сна, Вернер, — сказал помещик, собираясь уходить. — Доброй ночи, — отозвался француз, чуть кланяясь и тут же скрываясь за дверью. Олег ещё несколько мгновений стоял, глядя на неё с удивленным видом. Лишь потом направился к себе, чувствуя, как в теле нарастает усталость. В своих покоях, сняв пальто, он машинально потянулся повесить его на спинку кресла, как вдруг с кармана что-то мягко соскользнуло на пол. Наклонившись, князь поднял ночной колпак — не свой, конечно. Нитка на шве была чуть распущена, ткань пахла мылом и яблоками. Орликовский долго держал находку в руках, невольно усмехаясь забывчивости гувернёра. Колпачок мягко лег на край его кровати.