Отверженный

21 октября 1858 года. Продолжение того же дня. Получив одобрение Орликовского, Лобанов обратился к управляющему с одним вопросом, после чего оставался в неприметном углу первого этажа до тех пор, пока в ресторан не вошёл тучный мужчина в высоченном цилиндре. На его лице были длинные густые усы, и выражение у того было не из радостных: тяжелые вздохи и хамство при входе служили тому подтверждением. Он начал подниматься на третий этаж, куда за ним незаметно последовал Лобанов, усмехаясь каким-то мыслям. Проходя мимо второго этажа, он кинул взгляд в сторону князя и сидящего рядом Вернера, отмечая привлекательную живость на лице юноши, который с тихим и почти детским восторгом рассматривал интерьер вокруг. Как только неизвестный гость скрылся за дверью нужной комнаты третьего этажа, Николай достал карманные часы, проверяя время, чтобы убедиться в безошибочности момента. Спустя полминуты он вошёл внутрь. — День добрый, дорогой друг! — с деланным энтузиазмом поприветствовал он мужчину. Глеб Ефимыч, только что устроившийся в кресле, вздрогнул, а после обернулся. Его хмурое лицо озарила искренняя улыбка. — Николай Аркадьевич! Рад вас видеть, садитесь, садитесь, милейший! — он суетливо похлопал по соседнему креслу. Лобанов занял предложенное место и неспеша снял перчатки. — Ну, я-то как раз не один, — произнёс он с лёгкой заговорщицкой улыбкой, поправляя манжеты. — Я, можно сказать, лишь предтеча. Сейчас к нам присоединится наиболее заинтересованное лицо. Глеб Ефимыч замер, и тень тревоги, которая не укрылась от улыбающегося Лобанова, скользнула в его глазах. — Кто? О ком речь, друг мой? В этот момент дверь комнаты, которую Николай не закрыл до конца, беззвучно распахнулась ещё шире. В проеме стоял Орликовский. — Вот и он, — почти ласково произнёс Лобанов, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на животе, как зритель, занявший лучшую ложу в театре. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая мерными шагами приближающегося князя, который уже закрыл дверь на замок. Глеб Ефимыч, увидев Орликовского, словно окаменел, не веря собственным глазам. Радость, с которой он встречал Лобанова, мгновенно испарилась, сменившись неконтролируемым страхом. Цвет сбежал с его щек, оставив лишь землистую бледность, и он тяжело задышал, словно ему перекрыли воздух. — Олег Евгеньевич! Какая… неожиданная встреча, — попытался выдать за радость Глеб, неуклюже поднимаясь с кресла. Он протянул руку для рукопожатия, но та повисла в воздухе, никем не принятая. — О, это в самом деле "неожиданность". Когда Николай сообщил мне, что собирается встретиться с вами, чтобы обсудить инвестиции в ваше предприятие, я решил присоединиться к вам. Вы ведь столь занятой — всё время отказывали мне в личной встрече, месье. Полагаю, у вас было много работы, раз вы имели смелость позволять себе подобную дерзость? — сказал Олег, наконец подавая руку для рукопожатия. Он сжал кисть мужчины так, что у Глеба Ефимыча затрещали кости, а на лбу мгновенно выступил холодный пот. Занимая место рядом с Лобановым, который с позабавленным видом уже достал необходимые документы, князь добавил: — Напомните-ка, месье, сколько именно рублей я вложил в модернизацию вашей мануфактуры? Глаза Глеба Ефимыча забегали по всей комнате в поисках спасения, которого не было. Но не убьют ведь эти двое его прямо здесь? Придя к этой мысли, он попытался вновь придать своему голосу расслабленный тон и ответил: — Олег Евгеньеви, все в процессе, я клянусь. Новые станки заказаны, вот-вот прибудут из Англии, и тогда... — Правда? Из Англии? — с любопытством переспросил Олег, а затем резко сменил интонацию. — Какая бездарная ложь. Я был на вашей мануфактуре на прошлой неделе, Глеб. Свинарник у моих крепостных и то чище и устроеннее. Я задаю вам конкретный вопрос: где мои деньги? — спросил он, поднимаясь с кресла и нависая над мужчиной. Тот лишь бессмысленно замотал головой, не в силах вымолвить слово. Орликовский выдержал паузу, давя его этим молчанием, а затем вновь выпрямился, и на его лице опять всплыла улыбка, какую он дарил особенно сильно насолившим ему людям. — О, я отлично знаю, где они. Знаю, в каких борделях вы их оставляли, каких актрисок одаривали, с какими кутилами пропивали. Вы что, полагали, я слепой? Или просто считаете меня кретином? В комнате повисла тяжелая пауза, но на этот раз её нарушил не Орликовский, а Лобанов. Он, до сих пор молча наблюдавший из своего кресла с видом скучающего знатока, вдруг мягко кашлянул в кулак и негромко добавил: — И ведь самое пикантное, Олег Евгеньевич, — голос его звучал как бы между прочим, но в нем было легко прочесть забаву, — что весьма солидная часть сумм была потрачена нашим другом на… — он кашлянул, скрывая в том свою усмешку, —... чудодейственные эликсиры для похудения и пилюли от заморских шарлатанов. Поистине, остроумие расточительности не знает границ. Николай откровенно глумился над Глебом Ефимычем, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от этого комментария. Улыбка Орликовского стала ещё острее, а сам он медленно покачал головой, поддерживая мнение своего советника: — Вот видите, Глеб Ефимыч... Вы гротескный глупец, на которого потрачены серьезные деньги. Мои деньги. По элементарному расчету, модернизация должна была завершиться через три месяца. За прошедшее же время я должен был получить порядка трех тысяч рублей чистой прибыли. Но раз вы предпочли промотать мой капитал, согласно нашему контракту, ваш долг передо мной составляет теперь четыре тысячи и пять сотен. У вас есть ровно месяц, чтобы вернуть их. Мужчина схватился за сердце, ужасаясь названной сумме. Он упал в колени стоявшему рядом князю: — Олег Евгеньевич, умоляю! У меня семья, дети малые… — Эту жалкую песнь я слышу не впервые, — с искренней брезгливостью перебил его Орликовский. — Отчего же, друг мой, вы не вспоминали о своей семье, когда сорили деньгами в борделях и на попойках? — спросил Лобанов, кидая в Глеба Ефимыча доказательства. Тот побоялся взглянуть на них, прекрасно зная, что столкнется с собственным разоблачением. Он столько раз отказывал во встречах Орликовскому, полагая, что сможет избежать наказания, однако страшно ошибся. Ему следовало не связываться с этим монстром, а ухватиться за рыбу поменьше. — И всё же, — вновь заговорил князь. — Я могу предложить вам выход. Деньги вы мне все равно не вернете, поэтому… Он неспешно достал из внутреннего кармана фрака сложенный документ, развернул его и вручил в руки мужчины, до сих пор стоявшего у его ног. — Я имел удовольствие бывать в вашем имении, — как только Олег произнёс эти слова, в глазах Глеба вспыхнул настоящий гнев. — Не ожидали? Вы так редко возвращаетесь к своей семье... Неудивительно, что мой визит остался для вас незамеченным, — хмыкнул князь, бросая холодный взгляд на униженного промышленика. — Знаете, я даже пообщался с вашей супругой. Она является женщиной редкого ума и достоинства, давно, уверен, всё понявшей. И дети ваши прелестны. Жаль лишь, что не повезло с отцом, — князь вернулся в своё кресло, кивая Лобанову, который уже подошел к Глебу Ефимычу. — Итак, — Николай постучал пальцем по бумаге в руках Глеба, — в счет долга вы передаете Олегу Евгеньевичу трех лошадей, карету, десять голов рогатого скота и, разумеется, ту самую мануфактуру. Всё расписано. Осталось только подписать, и ваши проблемы решены, — он произнёс последние слова с легкой улыбкой, протягивая перо. — Согласны? — мягко спросил Лобанов. Глеб, не поднимая глаз, кивнул. — Я не расслышал. Согласны? — Да-да… Согласен! — вырвалось у мужчины сдавленное. — Прекрасно! — Николай вдруг просиял самой сердечной улыбкой. Они с Олегом наблюдали, как дрожащая рука выводит на документе неуверенную подпись, после чего советник аккуратно забрал бумагу себе. — Благодарю вас, мой друг. Теперь вы свободны, — сказал Лобанов, обратно собирая все документы.

𝄞𝄞𝄞

Узнав, что Вернеру предоставили отдельную комнату на третьем этаже, ты напрягся. Что же успел натворить этот мальчишка за жалкие полчаса? Думая о сотни вариантах, ты бы никогда не догадался, что увидишь его в компании незнакомого мужчины. Более того ты, кажется, прервал их милую беседу — Вернер кинул на тебя раздраженный взгляд, явно огорченный, что ты помешал ему. Он сидел напротив приятной наружности мужчины в дорогом костюме. На их столе стоял недоеденный десерт и две чашки чая. Твой взгляд столкнулся с серыми глазами, чей владелец быстро натянул формальную улыбку. — Вернер, — произнес ты, и почему-то твой всегда уверенный и спокойный голос прозучал чуть резче, чем ты того хотел. Однако ответил тебе не француз, а этот незнакомец. Он медленно поднялся, протягивая тебе руку. — Прошу прощения, — спокойно сказал он, обращаясь к тебе. — Я немного отвлек вашего спутника. Горан Радич, месье. — Олег Орликовский, — отозвался ты, скользнув взглядом по Вернеру, который кидал взгляд то на тебя, то на этого Радича. — Мой протеже, как видно, нашел себе достойную компанию. — Месье Радич был весьма любезен, разделив со мной чашку чая, — наконец заговорил Карс, бросая на тебя взгляд, как тебе показалось, полный обиды. Бред. Как он может вести себя настолько по-детски? — Рад за вас, — сухо протянул ты. — Однако мы уже задержались. Наш экипаж давно ожидает, месье Радич. Тот, так же спокойно улыбаясь, лишь кивнул: — Было очень приятно познакомиться, Вернер, — обратился он к юноше, полностью игнорируя твоё присутствие. — Надеюсь, вы ещё заглянете в "La Cigale". Возможно, я смогу показать вам кое-что из своих чертежей. — Благодарю, конечно, — ответил Карс, надевая свои перчатки. Ты бросил взгляд на десерт, который остался недоеденным, и собрался позвать официанта, как вдруг этот незнакомец остановил тебя: — Это за счёт заведения, месье. Я владелец "La Cigale", и нет нужды платить, ведь сегодня Вернер оказал нашему ресторану большую услугу, — он подмигнул французу. — Благодарю за щедрость, месье Радич, однако я настаиваю. Также в счёт должны войти мой кофе и горячий шоколад месье де Карса, — ты предупредил подошедшего Лобанова о необходимости рассчитаться перед рестораном за твой счёт, забрав документы, и направился к выходу. В коридоре ты шел чуть впереди, не оборачиваясь на Вернера. Когда вы сели в карету, он осторожно заметил: — Горан ведь сказал, что деньги не нужны. — Неужели разговор с этим человеком вызвал в вашей голове помутнение? — О чем вы? — раздражённо спросил француз. — Если вы не платите за товар, то вы и есть товар, Вернер, — сухо ответил ты. — И впредь будьте разборчивее в своих внезапных знакомствах. — Не вам мне указывать, — зло огрызнулся парень. Ты медленно выдохнул, снимая перчатку и потирая переносицу. Где он набрался этой смелости? В голове метались обрывки сегодняшнего дня, однако ни один не ответил на вопрос, с чего вдруг этот француз так завелся. Но ведь причина должна лежать на поверхности, не так ли? — Объясните тогда, — спросил ты. — Что с вами сегодня, Вернер? Вопрос, казалось, сорвал с него последние цепи сдержанности. — Со мной?! — неожиданно рявкнул Карс, вставая со своего места. — Это что с вами сегодня! Вы молчали всю дорогу в Петербург, словно я пустое место! Отвечали мне односложно и уперлись глазами в свои бумажки до конца поездки! А потом, едва прибыв, скинули меня на своего кучера, назначив его моей нянькой! А после мы под благородным предлогом, что я, видите ли, "проголодался с дороги", поехали в ресторан, в котором – о, какая потрясающая случайность! – у вас вдруг нашлись "важные дела", и вы оставили меня одного в чужом месте! А до этого вы просто проигнорировали все мои попытки... попытки просто поговорить с вами! Вы даже этот чёртов пирожок отвергли, будто я мог отравить его! — выпалил юноша на одном дыхании. В его голосе ты смог уловить не только звеняющую обиду, а нечто более разрушительное. Вдруг карета покачнулась на булыжниках, и Вернер не удержал равновесие. Ты поймал его и попытался помочь сесть, но он тут же отшатнулся от тебя и вернулся к своему месту сам. После его вспышки карету на некоторое время накрыла тишина. Ты смотрел на француза, замечая поджатые губы, хмурые брови, грустный взгляд и дрожащие руки. Вид этого обычно весёлого и скрывающего истинные эмоции юноши вызвал в твоей душе странную тревогу. — Извините меня, — произнес ты наконец устало. Вернер кинул на тебя короткий взгляд, словно не веря своим ушам. — Мне не следовало, как вы говорите, "бросать вас", однако я думал, что вы проведёте время гораздо интереснее именно в компании Ивана, а не рядом со мной, — мягко объяснил ты. — У меня в самом деле были дела, которые не терпели присутствия посторонних. А что до пирожка… — ты на мгновение замолчал, и в уголке твоего рта дрогнула легкая улыбка. — Вернер, я дворянин. Я не ем на улице, и уж тем более с рук. Однако сейчас, если вы не против, я бы с радостью им перекусил. В ресторане я ничего не ел. Вернер вдруг замялся, смущенно отведя взгляд в окно, а после начал копошиться в карманах. — Пирожок я отдал месье Радичу, — неловко оправдался парень, протягивая тебе взамен пакетик сушеной клюквы. — Купил на последние деньги, поэтому ешьте неспеша. Это он так извиняется или намекает на то, что пора выдать ему жалование? Ты поблагодарил Вернера, и ненадолго карета вновь погрузилась в тишину. — О чем же вы вели беседу с тем... месье? — перед глазами всё ещё стоял чужой образ, вызывая легкое раздражение. — Когда вы пришли, мы обсуждали его неудачные эксперименты. Горан оказался членом Академии наук, потому мы смогли найти общие темы для приятного разговора, — ответил Вернер, бросая взгляд на закат за окном. Ты удивился: — Вы интересуетесь наукой? — Да, в своё время я активно увлекался ею, — кивнул Вернер, и его взгляд на секунду стал отстранённым, будто он заглянул куда-то в прошлое. — Но намного больше мне нравятся механизмы.

𝄞𝄞𝄞

После того, как гости покинули ресторан и его владелец вернулся к своему любимому месту на втором этаже, к нему подошёл управляющий: — Господин, желаете ли, чтобы мы принесли ваше любимое блюдо? Сегодня ваш день рождения, — вежливо обратился мужчина. Горан оторвался от бумаг и с легкой улыбкой ответил: — Благодарю, не нужно. Я уже отпраздновал его в приятной компании. — Но ведь вы весь день были здесь... — Лучше скажите мне, Лукас, — перевел тему серб, — кем были наши гости на третьем этаже? Мне нужна информация о них. — Конечно, господин, одну минуту, — сказал управляющий, а спустя несколько минут вернулся со всем необходимым. Сверив записи, Горан задумчиво протянул: — Действительный тайный советник, значит... А Николай Лобанов в роли советника... Занятно. Лукас, а что вы думаете о Вернере? — неожиданно спросил мужчина. — Месье де Карс умен и недурен собой, однако слишком экспрессивен. За много лет работы в ресторане я никогда не сталкивался с тем, чтобы гость врывался на кухню и учил поваров. В ответ послышался смех владельца "La Cigale", после чего он поручил: — Отправьте в поместье Орликовского наш лучший торт. И добавьте эту записку, благодарю. *** — И куда вы денете этот торт? — спросил князь, занимая место напротив Вернера в своем кабинете. Спустя час после их прибытия приехала повозка с подарком от ресторана. То был роскошный абрикосовый десерт с медом. Фридрих принес для француза чай, а перед мужчиной стоял черный кофе. Юноша ненадолго задумался, доедая свой кусок: — Если вы не против, я бы с радостью отдал его слугам. Всё же весь торт я не съем. Одобрительно кивнув, Олег продолжил пить свой кофе. Записка, полученная от владельца "La Cigale" произвела на него не меньшее впечатление, чем сам подарок. В ней кратко говорилось: "Для прекрасного Вернера и Его Превосходительства князя Орликовского. La Cigale будет ожидать Вас вновь. С уважением, Горан Радич." В момент прочтения Олега охватило странное чувство. То было неприятным, словно внимания, оказываемого Вернеру этим Радичем, было больше положенного. Однако князь скрыл свои эмоции, не придав им особого значения, и сразу же позвал гувернера, чтобы показать ему щедрый подарок от ресторана. По пути в поместье они много говорили. Вернер рассказал, какая страсть охватывает его, когда дело касается механики. Будь на то воля француза, он бы стал изобретателем, однако жизнь распорядилась иначе. После небольшого чаепития, во время которого они обсудили особенности в обучении Маргариты, князь вновь погрузился в документы, а Вернер остался в кабинете, занявшись чтением. Поместье почти полностью погрузилось во тьму, прежде чем Орликовский заметил, что его юный гость мирно спит на диване. Забывший принести одеяло, Карс весь сжался, сквозь сон не осознавая, что замерзает. Подойдя к нему, князь молча наблюдал некоторое время, после чего ушёл в свою комнату. Вернувшись оттуда с тёплой периной, он укрыл Вернера и потушил все свечи, за исключением тех, что были на его столе. Продолжив работать, он изредка бросал задумчивый взгляд на спящего юношу, о котором ныне жаждал узнать всё.

𝄞𝄞𝄞

30 июля 1858 года. Три месяца назад. Стоял жаркий июльский день. Вернер провёл в Москве чуть больше недели, а после освидетельствования в Императорском Московском Университете отправился в Петербург на поиск работы и новой жизни. Идея о приезде в сердце российского государства не покидала его вот уже несколько лет. Сев на поезд, он стал свидетелем трогательных сцен, где одинокая мать со слезами на глазах провожала своего сына, целуя его острые скулы и наставляя на прилежную учёбу, и как при последнем звонке колокольчика компания молодых людей решилась купить билеты до следующей станции, чтобы провести со своим другом чуть больше времени, чем то полагалось. Пытаясь не обращать внимание на чужое счастье, вызвавшее в душе больную тоску, он с удовольствием провел целый день в вагоне первого класса, продвигаясь по пути Николаевской железной дороги, построенной семь лет назад почившим императором Николаем 1. Прибыв в Петербург вечером следующего дня, первым делом Вернер принялся искать жилье. Добравшись до небольшого постоялого двора с уставшим от бесконечной болтовни француза кучером, он подхватил свой чемодан. Территория двора была хорошо облагорожена. Юноша тут же подметил недорогие, но не лишенные вкуса фонтаны. В нескольких окнах здания горел свет, подсказывая, что гости не спят. Взявшись за ручку двери, француз попытался отворить её, однако та не поддалась. Постучав, он не получил ответа. С разочарованным вздохом Вернер направился к выходу, чтобы догнать кучера, однако обратил внимание на проходящего мимо юношу. Тот шёл точно к двери, и потому Карс сказал: — Месье, там закрыто. — М? — удивился незнакомец. Он был примерно того же возраста, что и сам Вернер. Одетый в длинное коричневое пальто и хлопковый берет с клетчатым шарфом, он походил на итальянца в образе типичного англичанина. — Ничего страшного, — ответил он с улыбкой, когда ручка двери не поддалась. — Придётся найти другую гостиницу... — вздохнул Карс, когда у незнакомца тоже ничего не вышло. Он уже развернулся, как вдруг услышал: — Да что вы, месье, — возразил парень, после чего со всей силы пнул затвор, поднимая на уши весь двор. — Вы что, только в открытые двери входите? — рассмеялся он, проходя внутрь и приглашая удивленного Вернера. *** Лорес де Мариньи оказался флорентийцем двадцати трех лет, на год старше Вернера. Осевший в Петербурге два года назад, он стал подмастерьем у известного архитектора, ныне почившего Огюста де Монферанна, того самого, чьим венцом карьеры стало открытие Иссакиевского Собора в мае этого года. Помимо всего прочего, Лорес был художником, восхищавшимся картинами своих земляков Луиджи Муссини и Энрико Полластрини. Вернер с интересом слушал его рассказы о том, как ныне поживают люди во Флоренции и какие тяготы испытывают из-за вопроса объединения Италии. Многие горожане, особенно образованная молодежь, сочувствуют идеям Джузеппе Гарибальди и Камилло Кавура, пока австрийские солдаты на улицах напоминают итальянцам об их зависимости. Со всей радостью Лорес также поведал своему французскому другу о том, как удачно реконструировали театр Пергола, ведь с центра светской жизни — кафе "Джуббе Россе" на Пьяцца-Веккьо, где собираются литераторы и политики — Лореса несправедливо прогнали, когда он затеял драку с другим худохником, отвергавшим академическое искусство. — Да что эта цирковая обезьяна понимает в живописи?! — возмущался Мариньи, пока Вернер смеялся над его рассказами, обустраиваясь в постоялом дворе. Узнав о фамилии Лореса, Карс тут же спросил, не относится ли он как-то к тому самому Ангеранну де Мариньи, казненному министру короля Филиппа 4. Художник подтвердил догадку, поразив Вернера ещё больше. Почему потомок Ангеранна оказался здесь, в Петербурге? Как оказалось, ныне род Мариньи являлся богатой купеческой семьей, благодаря тому, что король Людовик 10 раскаялся в казне бывшего министра и предоставил вдове Ангеранна, оставшейся с детьми без средств, сумму денег, достаточную для переезда во Флоренцию. Спустя столетия назвать Лореса французом было бы ошибкой — кровью и сердцем он уже давно принадлежит итальянцам. Дед Лореса, Сауро де Мариньи, специально отправил любопытного и неуправляемого внука в Россию, чтобы тот набрался ума от Огюста де Монферанна, вернулся на родину спустя пару лет для женитьбы и продолжил семейное торговое дело, будучи единственным прямым наследником их рода. Сделал он это, как сам объяснил Лоресу, из академических соображений, дабы огородить внука от чтения всякой контрабандной литературы из Пьемонта и слушания политических сатир в кабаре и миниатюрах. Однако Лорес догадывается, что поступил он так, чтобы обезопасить его из-за неспокойной обстановки в Тосканском герцогстве. — Я и сам чувствую, что нечто надвигается на нас. Маэстро Монферанн обещал отпустить меня во Флоренцию к моим старикам, как только завершится строительство Собора, однако сам скончался спустя месяц. Теперь я не могу уехать так легко, друг мой... Да и привык я уже к России, чего врать. В эту гостиницу Лорес заехал совсем недавно, как только вернулся с похорон своего наставника на кладбище Монмартр, в Париже, и старался ныне обжиться по-новому. — Маэстро завещал похоронить себя в Соборе, но ему было отказано из-за католичества! Представляешь, друг мой, он отдал царской службе сорок лет своей жизни, чтобы после смерти получить плевок! Мне было невыносимо видеть из окна этот проклятый Собор, поэтому я перебрался сюда... — Почему же ты не вернулся во Флоренцию? — Боюсь, увидь я деда и всех остальных спустя два года, я бы не нашел в себе силы и смелость вернуться в Россию. И, знаешь, я поступил правильно, ведь теперь у меня есть ты, дорогой Вернер. Осталось найти свою любовь, и я наконец обрету счастье и покой. В любви Мариньи был менее удачлив, чем в своих творчестве и карьере. Из раза в раз он встречал женщин, которые лишь разбивали его сердце, не находя молодого и талантливого флорентийца достойной партией. Ни богатство семьи, ни древность рода, ни образование и опыт под руководством Огюста де Монферанна не могли стоить больше, чем страх дам его сердца, что когда-то, пусть и не сейчас, придётся уехать на чужбину. Так и начала зарождаться первая и крепчайшая в жизни обоих юношей дружба. Они заняли соседние комнаты на третьем этаже в "Васильевском", и за всё то время, что Вернер искал работу, Лорес стал для него самым близким человеком в России. Он легко врывался к Карсу без стука с бутылкой дешевого вина и набросками новых заказных портретов, а после они увлекали друг друга в мелкие путешествия по Петербургу. *** Салон Авдотьи Флюгеной отличался от прочих тем, что был на манер французского, где дозволялись близкие отношения между мужчиной и женщиной. Зал её огромного дома тонул в мареве алкоголя, духов, музыки Шопена и жемчуга на шеях дам. Вернер молча стоял у колонны, чувствуя себя в этом аристократическом зверинце расслабленно лишь из-за вина. Он наблюдал за игрой музыкантов, исполнявших классические фортепианные миниатюры. Чуть позже его взгляд скользнул к распахнутым дверям расписного балкона, где в свете высоко поднявшейся луны четко вырисовывались два силуэта. Лорес страстно целовал шею дамы в бледно-розовом платье, что-то шепча ей на ухо, ничуть не стесняясь присутствия других гостей салона — он был слишком пьян. Вернер вздохнул, не понимая, как в очередной раз согласился на авантюру друга. В подобных местах он чувствовал себя чучелом редкой птицы, у которой не было ничего общего со всеми остальными. — Как вам сегодняшний вечер? — спросила взявшаяся из ниоткуда девица. Она приложила свой розовый веер к губам, стреляя заинтересованным взглядом во француза. Благодаря настойчивости Лореса, желавшего обучить своего друга тайным жестам, Вернер знал, что та предлагает ему уединиться и сплестись в столь же жарком поцелуе, что и Мариньи со своей спутницей. Вернер позволил себе легкую улыбку, переведя взгляд с веера на голубые глаза девушки: — Вечер, мадемуазель, подобен изысканному и крепкому вину, что я сегодня попробовал. Однако, боюсь, я потеряю ясность ума, если испробую еще и ликер, потому предпочту завершить вечер с музыкой. Он слегка склонил голову, демонстрируя вежливый отказ. Девушка на мгновение замерла, а ее брови поползли вверх от удивления — такой реакции она явно не ожидала. Но прежде чем она успела что-то сказать, сбоку раздался громкий и пропитанный коньяком голос: — И правильно боитесь, юноша, вам в самом деле стоит прежде насладиться Шопеном. А компанию для прекрасной Марии Петровны, — он кивнул на девицу, — составлю я. Конечно, с вашего позволения, моя милая. Для столь обаятельного цветка нужна рука опытного садовника. То был господин лет тридцати. Вернер тут же подметил его ухоженные усы, которые были закручены в идеальные спирали. Незнакомец взял руку ошарашенной девушки и поднес к своим губам, не сводя с Вернера победного взгляда. — Молоко на губах не обсохло, а уже лезет в парфюмерную лавку за лучшими духами, — тихо продолжил мужчина, отпуская руку дамы. — Учитесь, юноша. Мария Петровна смущенно хихикнула, уже целиком захваченная вниманием нового кавалера. Вернер не дрогнул. Более того, он даже не выглядел оскорбленным или заинтересованным в развернувшейся перед ним сцене. — Благодарю за совет, — произнес он с нарочитой вежливостью. — Я вспомнил вас, месье, — вдруг оживился француз. — Я ведь видел вас в уборной! — он перевел взгляд на очарованную Марию Петровну, чьи брови вновь поднялись вверх от недоумения. — Мадемуазель, после вечера советую вам тщательно вымыть руки. К несчастью, этот господин забыл о столь важном правиле гигиены после облегчения. Тут же глаза мужчины сузились до щелочек, а пальцы сжались в кулаке, готовые ударить красивое лицо француза. — Вы... — начал спесивец, но был прерван подоспевшим Лоресом и его дамой. — А, Вернер! Иди сюда, друг мой, там подают шампанское, которое стоит попробовать! — он бросил насмешливый взгляд на ошеломленную пару, взял Вернера под локоть и увел прочь. Остановившись у стола с винами, он фыркнул: — Я аж протрезвел, когда увидел лицо этого напыщенного индюка. Вернер разочарованно взял бокал, краем губ тронув хмельную пену. Он надеялся сполна развлечься засчет того нахала, однако Лорес спас несчастного от несмываемого позора. *** В прокуренной комнате частного игорного дома царила анархия, подкрепляемая шелестом карт и звоном монет. Лорес, сидя в углу, что-то увлеченно рисовал в альбоме, пока Вернер забирал банк после того, как с усмешкой поставил последнюю взятку. Его соперник тут же возмущенно вскочил: — Ты вор! Шулер! Проверьте его, у него наверняка крапленые карты! Хозяин заведения, толстяк с неприятным лицом, тяжело поднялся. — Что ж, ваши обвинения весьма серьезны. Позвольте проверить колоду. В этот момент Лорес, довольный своей работой, решил поделиться творчеством с соседом. — Взгляните, — прошептал он, показывая эскиз. На бумаге был мастерски изображен голый хозяин заведения в полный рост, пытающийся прикрыться десяткой пик. Через минуту владелец, начав проверку, услышал приглушенный хохот по всему игорному дому. Он обернулся, и его взгляд упал на рисунок в руках у одного из гостей. Лицо толстяка тут же залилось краской. — Это ещё что такое?! — загремел он. Взгляд метнулся от рисунка к его художнику — ухмыляющемуся Лоресу, а затем к Вернеру, который уже под шумок складывал свой выигрыш в кошель. — Вон! Оба вон! Чертовы иностранцы, вы совсем страх потеряли?! Я вам покажу! Хозяин кричал ещё долго, пока не вышвырнул парней из своего заведения. — И где ты научился так играть? — восхитился Мариньи, переминая в руках пару выигранных монет. — У цыган, — ответил весело Карс, и Лорес понял, что знает о нем по-прежнему слишком мало. После взбучки от хозяина дома, они, весёлые и при деньгах, шли, куда глаза глядят. Над Петербургом висел полумесяц, вместе с уличными фонарями освещая им путь. *** На крохотной кухне постоялого двора стоял дивный запах спелых ягод. Вернер и Лорес, запачкавшись по локоть, варили компот. Им очень понравился вкус напитка, который они несколько дней назад купили у одной старушки, и решили повторить её рецепт. — Итак, последний этап, — произнес Лорес, водружая на таз жестяную посуду с мелкими дырочками, похожее на решето. Они откопали её в кладовой с разрешения хозяина. — Ты уверен, что это правильно? — скептически спросил Вернер, придерживая шаткую конструкцию. Простудившись, он не был в силах мыслить логически, но что-то ему говорило об ошибочности их с другом действий. — Абсолютно! Доверься гению, друг мой. Я уж поставлю тебя на ноги нашим компотом, — Лорес поднял кастрюлю над мойкой и вылил в сито всё содержимое: и душистую жидкость, и ягоды. Они молча наблюдали, как через дырочки в мойку стекал компот, оставляя в решете массу из смородины и крыжовника. Лорес первый нарушил тишину, глядя на результат их труда: — Хм-м… — задумчиво протянул он, скрывая неловкость. — Похоже, в рецепте какая-то ошибка... Или я также простудился. Вернер фыркнул, и через секунду оба хохотали, глядя на остатки неудавшегося компота. *** Бывали и дни, когда они оба нуждались в тишине и возможности подумать. Тогда они не ходили на Невский проспект, чтобы продать картины Лореса, и не вводили жителей улицы Рубинштейн в заблуждение, рассказывая о парижской моде на красные носки, а сидели вечерами на парапете у канала, пропуская между собой дешевое шампанское, которое оба любили. В один из таких дней Лорес наконец набрался смелости, чтобы спросить: — Тебе ведь не интересны женщины? Вернер, глядя в черную воду, словно чувствовал что сегодня его друг заговорит об этом. — Почему ты так думаешь? Помедлив, Мариньи ответил: — Сколько бы я ни пытался познакомить тебя с кем-нибудь, ты всегда увиливал. А в салоне Авдотьи Флюгеной я окончательно в этом убедился. Та синьорина была красива, другой мужчина не упустил бы шанс. — А я думал, ты был полностью увлечен той мадемуазель в розовом платье, — рассмеялся француз. — Она целовалась хорошо, но не настолько, чтобы я потерял тебя из виду, — фыркнул художник. — Ну так что? Я прав? — Лорес поспешил вернуться к теме. — Я ведь и не влюблялся никогда, — признался Карс, словно сам не был уверен в ответе. — Но ты прав, меня никогда не привлекали женщины. Усмехнувшись, Лорес легко толкнул Вернера в плечо, выпивая шампанское: — Так бы сразу и сказал! Я бы начал подыскивать другие варианты. Или боялся, что я начну осуждать? Я-то? — Это тебе нужно бояться моего осуждения. Сколько женщин побывало в твоей постели за всё то время, что я в Петербурге? — пошутил Вернер. — О! — Лорес пораженно поднял руки, и бутылка в его пальцах чуть не соскользнула в канал. — Это низко! Удар ниже пояса, мой друг. Художники всегда ищут вдохновение для своих шедевров! По-твоему, как Россетти и Бремен создают свои творения? — В чужой постели? — со смешком ответил Вернер, не забывая о своем шампанском. — Ты настоящий циник, друг мой, — Лорес сделал глоток, крякнул и снова стал серьезен. Он придвинулся ближе, понизив голос, хотя вокруг ни души. — Знаешь, в Тоскане… там к таким вещам проще. Да и в Париже, если уж на то пошло, тебя никто не осуждает. Здесь же… — он обвел рукой темные очертания зданий, — надо быть либо очень осторожным, либо достаточно властным. Или же чертовски храбым. — Ты же только что спросил, не боялся ли я твоего осуждения, — напомнил Вернер. — И ты должен был понять, что я предлагаю тебе быть чертовски храбрым, — Лорес ухмыльнулся. — Я же вижу, как ты смотришь иногда на некоторых наших знакомых кавалеров. Вон на того бравого прапорщика с шеистым станом, что живет этажом ниже. — Я ни на кого не смотрю, — пробормотал француз, чувствуя, как пьянеет с каждым глотком всё больше. — Врешь как сивый мерин, — Лорес засмеялся. — Ну и ладно. Молчи, друг мой. Я тоже буду молчать, можешь на меня положиться. Но если вдруг... — он снова толкнул Карса плечом, чтобы привлечь его внимание, — если вдруг тебе понадобится помощь, чтобы кого-нибудь такого нарисовать или привлечь, то ты знаешь, к кому обратиться. Я мастер по части врывания в закрытые двери и организации непредвиденных встреч. — Не нужно, — отмахнулся Вернер, не желая знать, что себе там напридумал друг. — Да и прапорщик тот мне не нравится, голова ты пьяная. — А? — удивился флорентиец. — Это потому что он прапорщик? Так нашему виконту де Мёдону князей да графов подавай, значит, — ухмыльнулся он. В этот момент с Невы донесся протяжный гудок. Следом еще один, а за ним — глухой скрежет и лязг цепей, который нельзя было ни с чем перепутать. — Черт! Лорес, мосты! — выдохнул Вернер, спрыгивая с парапета. Как мальчишки, они мчались по петербургским улицам, по скользкой брусчатке, смеясь, спотыкаясь и придерживая руками свои шляпы, пока их дорогие фраки развевались на холодном ветру. Они неслись через темные площади, обгоняя запоздалых извозчиков, и Лорес, задыхаясь, крикнул на бегу: — Так о князьях и графах... Знакомых нет, но обещаю устроить! — Заткнись и беги! — рявкнул без злобы Вернер, но теперь он бежал, чувствуя, как камень, который он долго и молча таскал в груди, наконец исчез в эту пьяную и безумную ночь. Молодые, они вместе разделили пьянеющее чувство свободы. И когда в холодное сентябрьское утро дилижанс увозил Вернера в поместье Орликовских, именно Лорес, стоя на том же самом крыльце "Васильевского", кричал ему вслед, маша своим клетчатым шарфом, который он надел в день их первой встречи: — Если этот Орликовский не выселит тебя через пару дней, то с тебя письмо, друг мой! А коль выселит, не вешай нос и возвращайся ко мне, я-то тебя любым дураком приму! — и в его голосе сквозь привычную браваду слышалась неподдельная тревога. Тогда Вернер понял, что отныне и у него есть тот, кто готов провожать его в новый путь.

𝄞𝄞𝄞

22 октября 1858 года. На следующий день. Время близилось к обеду, когда в дверь кабинета неожиданно постучали. — Войдите, — отозвался Орликовский, с самого утра занятый работой. На пороге возник Фридрих. Олег с легким удивлением поднял бровь, ведь Эсмарх совсем недавно принес ему кофе. Теперь же на серебряном подносе вместо утренней газеты лежала записка. — Это было обнаружено в комнате Вернера, господин, — доложил Фридрих. — Он, по-видимому, уехал ещё до рассвета, пока все спали. Никто из слуг не видел, как он покинул поместье. Олег взял записку, на которой было выверено красивым и ровным почерком: "Ваше Превосходительство, Прошу прощения за столь внезапный отъезд. Я оказался вынужден уехать в город, и был уверен, что вашего разрешения мне не дождаться, потому пошел на небольшую хитрость. Я постараюсь вернуться к вечеру. Со мной будет Лорес — тот друг, о котором я говорил, и чье присутствие вы одобрили в поместье до того, как найдут преступника. С уважением, С любовью, С уважением Ваш Вернер."