Отверженный

Пока Олег с бумагами в кабинете заседал,

Сбежавшего француза друг его встречал.

На хитрость и записку Вернер не скупился,

Как жаль, что князь о том не сразу известился.

22 октября 1858 года. Утро до рассвета. Святая Мария, какая же невыносимая жара! Откуда взялось это одеяло?! Господа, вы тоже здесь? Снова наблюдаете за мной... Настолько увлекла моя жизнь? Впрочем, так уж и быть, возьму вас с собой в сегодняшний день. Я не помню, как оказался в своей комнате, потому как последним, что я видел перед тем, как заснуть, был кабинет Орликовского. Однако из-за того, что на мне было тяжелое тёплое одеяло, я вспотел и тут же очнулся. Взглянув на часы, я обнаружил, что уже четыре часа. Осталось совсем немного, нужно собраться! Куда? Узнаете, господа, наберитесь терпения. Я исписал уже половину своего нового дневника. И всему виной князь. В своих записях я нередко упоминаю его скверный характер и, признаться, порой опускаю детали, которые вам, праздным наблюдателям, показались бы забавными и даже милыми в его поведении. Одной из таких мелочей является то, что когда я лежу в его кабинете, а он работает, то он предпочитает уйти в соседнюю комнату, чтобы открыть там окно и выкурить свою трубку. Не уверен, что это связано с заботой обо мне. Ему ведь просто надоедает моё присутствие, не так ли? Более того, князь попросил Фридриха оставлять в кабинете вазу с фруктами, которая теперь стоит на столике рядом с диваном, где я провожу свободное время. Говорит, что устал от моей беготни на кухню и что я совсем замучил мадам Галину своим попрошайничеством. Но совсем скоро мне удалось заметить, что яблоки, которые я больше всего люблю, появляются чаще других. Я также догадываюсь, что это именно князь перенёс меня в мою комнату. Вряд ли Фридрих в своём возрасте поднял бы меня, да и Олег не позволил бы бывшему наставнику утруждать себя. Но почему он просто не разбудил меня? И откуда взялось это проклятое одеяло? Он укрыл меня? Неужели он таким образом расплачивается за своё вчерашнее поведение? Или… нет, глупости. Разве этому скряге есть дело до меня? Пусть дальше занимается делами государства или чем он постоянно занят, а я продолжу бороться с мракобесием некоторых индивидов в тайне от него. В любом случае, мне пора отвлечься от этого человека. Бесконечные мысли о нём мешают мне наслаждаться собственной молодостью. Признаться, до знакомства с князем я не часто задумывался о привилегиях своей юности. Он не стар, но и не молод — очевидно, что на несуразные и легкомысленные поступки у него уже давно нет права в силу зрелости и статуса. Однако я, слава Богу, не скован подобного рода обязательствами. А потому сегодня я сбегу из этого поместья. Я вскочил с кровати и наскоро умылся, чтобы согнать остатки сна. В комнате было ещё темно, а до рассвета оставалось по крайней мере полчаса, потому я зажег свечу и написал короткое письмо для князя. Вряд ли он сразу обнаружит мое отсутствие, но Фридрих обязательно зайдет сюда, чтобы разбудить меня, и наверняка передаст эту записку Орликовскому. Во время написания у меня возникли небольшие трудности. "С уважением"? Не хочется давать этому русскому повод думать, что я его уважаю. "С любовью"? Бред! Так уж и быть, оставим уважение, но "Ваш" точно уберу. После я отыскал чистое белье, свой лучший сюртук и шелковый платок. Пришлось пригладить волосы, чтобы не торчали вихры, потому что Лорес всегда смеется над моей причёской, называя меня галльским петухом. Между прочим, вряд ли я пойму, почему бонапартисты постоянно отвергают идею представления петуха для нашей национальной эмблемы. В средневековье всех все устраивало, что изменилось за эти столетия? Или бурбонские лилии лучше задиристого галла? Накинув пальто, я бесшумно спустился по лестнице. В столь ответственные моменты я всегда помню расположение тех или иных дверей. Не ожидали, друзья? Я разделяю ваше удивление. В доме было тихо, слуги всё ещё спали в людской, потому пробраться к выходу было проще простого. Выходя за ворота, я съежился от утреннего холода. Тонкий слой снега хрустел под ногами, и я прошёл чуть дальше от поместья, окруженного огромным лесом. Интересно, летом князь гуляет с fillette среди этой хвои?

𝄞𝄞𝄞

Вернер прождал некоторое время, наблюдая за тем, как медленно поднимается солнце, и когда небо на востоке окончательно заалело, из тумана вокруг вынырнула повозка. В ней сидел его друг. — Вернер! — в голосе Лореса было столько радости, что у Карса защипало в груди. — Живой еще? Не загрыз тебя этот медведь? Он спрыгнул на землю, даже не дожидаясь, пока повозка остановится. Вернер шагнул к нему, и они крепко обнялись. Кучер смотрел на них, как на сумасшедших, но оттого им было даже веселее. — Болван, ты хоть представляешь, как я устал тебя ждать? — Лорес хлопнул друга по спине, и они сели в повозку. — Я стоял здесь не меньше получаса! Кто кого ждал? — Что за несусветная чушь! Я был на Невском днями напролет, а ты мне в ответ лишь письмо, где рассказал про какого-то маньяка, орудующего по городу. А когда я прочел, что этот Орликовский приглашает меня к себе, у меня чуть пятки в душу не ушли! — Ты имеешь в виду "душа в пятки"? — Да плевать! — взбеленился флорентиец, но быстро остыл, как это часто с ним бывало. Вернер в ответ лишь громко рассмеялся. Ему не хватало спонтанности Лореса. — Лучше скажи мне, с чего вдруг этот Орликовский меня пригласил? Ты ему что-то обещал? Во что-то вляпался? Если да, то скажи, и я мигом решу вопрос. — Ты за меня беспокоишься или сам боишься с ним встретиться? — хитро спросил француз, подозревая, что верным здесь является именно второе. Лорес изобразил ещё более оскорбленный вид: — Разумеется за тебя, друг мой! Глянь: весь осунулся, бледен. Тебя там совсем не кормили? — Отнюдь. Я впервые попробовал гречку, представляешь? Не веря своим ушам, Мариньи переспросил: — Гречку?.. Они кормили тебя гречкой?! Mon cher, какой же ты иногда тупица! Разве этот Орликовский не баснословно богат? Почему он так плохо позаботился о твоем питании?! У него ведь шестилетняя дочь? Не помню, чтобы дети любили гречку. — Я ел там всё подряд, у них замечательное меню. Фридрих, дворецкий в их поместье, тщательно следит, чтобы ma fillette правильно питалась. Ты что, переел того борща на Сенном? И с чего ты взял, что Орликовский баснословно богат? Безусловно, он при деньгах, однако всему есть предел. Лорес подозрительно оглядел друга, проверяя, всё ли в порядке с лицом Вернера, а после коротко покосился на возничего, рассказывая: — Пока ты был у этого Орликовского, я случайно нарыл ещё больше слухов о нем. Говорят, этот князь — настоящий дьявол. Любой человек, заключающий с ним сделку, непременно лишается всего, что имеет. Недавно некий Глеб Ефимыч валялся в ногах у своей жены, вымаливая прощение за то, что связался с ним, ведь тот отнял у него целую мануфактуру! Говорят, Орликовский даже наведывался незадолго до этого к самой жене Глеба и видел его детей. — И ты действительно в это веришь? — удивился Карс, а мысленно рассчитывал возможность того, что всё сказанное является правдой. — Пока нет, однако не исключено. Мне нужно лично увидеться с ним, чтобы сделать выводы. — В таком случае спросишь его напрямую, — ухмыльнулся француз, пугая Мариньи. — Ни за что! — тут же восклинул тот. — В грязные дела этих снобов я лезть не желаю. Уверен, ты согласишься со мной. Мне хватило формальностей при работе с маэстро Монферанном, когда он принимал тех высокопоставленных индюков. Такой напыщенности, как у них, днём с огнем не сыщешь. Даже Медичи так себя не вели. Покачав головой, Вернер достал из кармана пальто два маленьких яблока и протянул одно из них другу. Лорес поблагодарил его и бесцеремонно спросил: — Вы целовались? Вернер тут же подавился. Посмеиваясь, флорентиец похлопал друга по спине в попытках помочь. — Ты решил меня убить? — прохрипел француз, откидываясь на повозку. — Вот уж не думал, что стану жертвой глупого вопроса. — Вопрос вовсе не глупый, — Лорес пожал плечами с видом человека, который знал о жизни, особенно о любви, абсолютно всё. — Глупо было бы думать, что вы не целовались, когда ты пишешь мне письма, как монашка, которой впервые улыбнулся священник. — Святая Мария, — простонал Вернер. — Лорес, ты вообще читал мои письма? Я лишь пытался описать, каков князь на самом деле, чтобы ты перестал верить в слухи! — А мне нравится в них верить, — честно ответил он. — Продолжай, друг мой, не отвлекайся. Целовались? — Нет, — отрезал Вернер. — И вообще, с чего ты... — Ты пахнешь табаком, — Мариньи опередил вопрос друга. — Ты провонял им с ног до головы, мой дорогой, а я прекрасно знаю, что ты не куришь. Как ты это объяснишь? Лежал у него в постели днями напролет? Помедлив, француз ответил: — Я читаю книги в его кабинете, и он частенько там курит. Правда, в последнее время он стал уходить в другую комнату. Пока ma fillette у бабушки с дедушкой, я отдыхаю. Доволен? — Хм-м... — юноша вновь подозрительно оглядел друга. — Так уж и быть, поверю тебе. Но я почти уверен, что ночью ты будешь вспоминать мой вопрос, — кажется, именно этого хитрый художник и добивался. Увлеченные разговорами обо всём на свете, они не замечали, как за повозкой медленно просыпался остальной мир. Сначала потянулись деревни с покосившимися избами и дымящимися трубами. Бабы в тулупах выгоняли скотину, мужики кололи дрова, где-то лаяли собаки. Постепенно деревни сменились пригородами, где уже суетился рабочий люд, а позже показался и сам Петербург. — Смотри, — Вернер кивнул в сторону, когда они проезжали мимо Адмиралтейства. — Исаакий, — в разрыве облаков блеснул золотой купол Собора. Того самого, который строил Огюст де Монферанн, в чем ему последние годы активно помогал сам Лорес. Вскоре повозка загрохотала по булыжной мостовой. Город просыпался: открывались лавки, дворники мели тротуары, извозчики уже кружили в поисках седоков. Вернер жадно всматривался в лица прохожих, наслаждаясь долгожданной свободой в компании дорогого друга. Спустя время повозка остановилась на Казанской улице. Здание Опекунского совета впечатляло даже видавших виды иностранцев: двухэтажное и с высоким цокольным этажом, оно протянулось вдоль улицы почти на сто пятьдесят метров. — Ого, — присвистнул Лорес, выглядывая из-за плеча друга. — Недурно устроились твои банкиры. Гляди, какие колонны! Маэстро говорил мне, что этот фасад недавно был перестроен, — вспомнил флорентиец. — Похоже на Возрождение, — подметил Вернер, точно так же разглядывая здание. — Совсем скоро ты начнёшь думать, что находишься во Флоренции, — пошутил он. Мариньи поспешно ответил: — Пока эти русские не создадут здесь хотя бы один кабаре вместо своих цыганских ансамблей, этому не бывать, дорогой Вернер. Первый этаж Опекунского совета был отделан мощным рустом с высокими арочными окнами и массивными подоконниками на кронштейнах. Второй этаж, напротив, украшали изящные пилястры, лепные наличники и разнообразные сандрики. Те были то треугольные, то лучковые, то прямые, потому Лорес не сдержал тихого комментария, стоя у входа рядом с другом: — Кто-то явно не мог определиться с этими сандриками... — Жди меня здесь, — сказал Вернер, привыкший к тому, как легко Лореса завлекает архитектура зданий. — Ни за что! — Лорес уже прихватил свой альбом. — Я столько слышал об этом месте от маэстро Монферрана! Он говорил, что интерьеры здесь — один из лучших образцов классицизма в Петербурге. Я должен это видеть! И потом, — он хитро прищурился, — если твой братец устроит какие-то сложности, я хотя бы буду рядом, чтобы нарисовать твое лицо в момент отчаяния. Продам Орликовскому за кругленькую сумму. Вернер фыркнул, но спорить не стал. В конце концов, компания Лореса всегда его успокаивала. Они вошли внутрь, и Мариньи тут же замер, задрав голову. Вестибюль встречал посетителей парадной лестницей. На первом этаже высились мощные дорические колонны. На втором этаже им вторили более стройные колонны с упрощенными коринфскими капителями. Над всем этим великолепием возвышался купол с кессонами, о котором Огюст де Монферанн также упоминал своему подмастерью. — Потрясающе... — прошептал Лорес, уже раскрывая альбом и принимаясь лихорадочно набрасывать карандашом колоннаду. — Ты иди, друг мой, иди, — флорентиец вдруг передумал следовать дальше. Я тут посижу, поработаю. Это всяко интереснее денег. Вернер оставил друга за этим занятием и направился вглубь здания, где располагались сберегательные кассы. Вокруг были высокие потолки, казенные зеленые стены и небольшие очереди к окошечкам. Вернер прошел в отдел вкладов. Там публика была посолиднее, он заметил нескольких купцов, дворян и даже офицеров. Вскоре он дошел до нужного окна, как и указывал Ланцелин. За ним сидел тощий мужчина с длинными, как у паука, пальцами и в причудливых очках на самом кончике носа. — Слушаю вас, — скучающе откликнулся он. — Мне нужно получить вклад. Ячейка номер сто двадцать семь. Вернер Антуа-Мари Стефан де Карс, — спокойно произнес француз. Чиновник полистал толстую амбарную книгу, сверился с записями, потом поднял глаза: — Документы. Вернер положил на стойку паспорт и семейную печать с гербом де Карсов. Титулярный советник изучал бумаги целую вечность, сверяя каждую букву. Его длинные паучьи пальцы барабанили по столу в раздражающем ритме, но Вернер этого не слышал, погруженный в собственные мысли. Вскоре его размышления прервали. — Верно, — наконец изрек чиновник. — Распоряжение господина де Карса имеется, — он пододвинул к Вернеру толстую книгу и указал на пустую строку. — Распишитесь здесь. Вернер аккуратно поставил подпись и забрал фамильную печать с паспортом. Чиновник забрал книгу, еще раз сверил подписи и ненадолго исчез за кассой. Юноша ждал, прислонившись к стене. Наконец мужчина вернулся, неся на ладони увесистый мешочек из плотной холстины. — Пересчитайте, — потребовал он. Вернер развязал тесемки, и внутри блеснуло золото — сорок царских полуимпериалов по пять рублей, увидеть которые являлось большой редкостью, но француз об этом даже не подозревал. Он быстро пересчитал монеты. — Здесь двести рублей, — юноша поднял глаза на чиновника. — А должно быть больше. — Совершенно верно, — невозмутимо ответил тот. — Вкладчик, господин Ланцелин де Карс, оставил особое распоряжение. Выдача производится частями: по двести рублей единовременно. Остаток хранится на вашем счету до следующего востребования. Следующую часть вклада вы сможете забрать не раньше, чем через два месяца. Вернер моргнул, переваривая услышанное. Ланцелин, черт бы его побрал! Он даже через пол-Европы умудрялся контролировать младшего брата, как неразумного подростка. Чуть позже титулярный советник протянул Вернеру небольшую записку, которая, судя по сургучу, была написана старшим Карсом: "Если ты читаешь это, братец, то, значит, уже добрался до Опенкунского совета. Теперь тебе известно небольшое условие, которое я поставил в силу твоей уникальной способности тратить огромные деньги за пару мгновений. На этот раз я не повторю прежней ошибки: кто знает, на что ты горазд. Вдруг пропьешь, проиграешь или раздашь нищим, непутевый мальчишка. Надеюсь, ты не в обиде. Хотя, признаться, я бы отдал многое, чтобы увидеть твое надутое лицо в этот момент. Береги себя, Ланцелин де Карс." Вернер лишь усмехнулся и спрятал мешочек во внутренний карман пальто. Двести так двести. Лучше, чем ничего. Насколько ему известно, сейчас у него на руках годовая зарплата чиновника, стоящего перед ним. — Благодарю, — кивнул он ему и, не оглядываясь, направился к выходу. В вестибюле его ждал Лорес. Флорентиец так увлекся, что не заметил возвращения друга. Он сидел на мраморной ступени парадной лестницы, полностью погруженный в свой альбом. Его карандаш почти летал по бумаге, фиксируя изгиб колонн и тени на куполе. — Ну как? — спросил Вернер, заглядывая через плечо. Лорес вздрогнул, но быстро пришел в себя: — Шедеврально, друг мой! — он захлопнул альбом и, наконец, вспомнил о деле. — Ну а ты? Братец не обманул? Вернер похлопал себя по карману, где приятно оттягивал ткань мешочек с золотом: — Деньги получил, но не все сразу, хотя это даже к лучшему. Теперь, друг мой, веди меня завтракать. Я угощаю. — Вот и славно, — Лорес вскочил, пряча альбом. — Наконец-то ты вспомнил, что я голоден! А потом на Невский, я покажу тебе свои последние картины. *** Завтрак занял у них не больше получаса. Вернер торопился скорее прогуляться по Петербургу, понимая, что после сегодняшней вылазки следующую следует ожидать совсем не скоро. Они расправились с горячими пирожками и чаем в популярной таверне на Садовой. Вернер чуть морщился от едкого запаха дешевого табака вокруг, молча сравнивая его с тем, который исходил от Орликовского, но быстро одернул себя — сегодня никаких мыслей о нем! Благо сидящий рядом Лорес умело отвлекал француза своим фырканьем, вспоминая, что друг теперь при деньгах, а кормит его, как последнего бедняка. — Успеется, — отмахнулся Вернер, увлекая друга за собой. — Лучше скажи, куда мы теперь? В Общество? Или ты последнюю из картин на улице будешь продавать? — Для начала в Общество, — ответил Мариньи, приглаживая рукой свои волосы. Тайно волнуясь о случайной встрече с той самой дамой на Невском, юноша не позволял себе гулять в неприглядном виде. — У меня там две работы лежат с прошлой недели. Надо узнать, не продались ли. А потом к Беляеву заглянем, ты его не знаешь, но я вас познакомлю, дорогой Вернер. А на Невском меж тем кипела жизнь. Несмотря на холод, сегодня в небе светило яркое солнце, играя на зеркалах и стеклах бесчисленных магазинов вдоль проспекта. Вернер на мгновение замер, окидывая взглядом всю улицу и совершенно позабыв о вездесущих экипажах, спешащих доехать до нужного места. Всюду был смешанный запах кофе, духов проходящих мимо дам и лошадиного пота. — Ну что застыл? — Лорес хлопнул друга по плечу, пропуская мальчишек-газетчиков, которые выкрикивали свежие новости. Юноши двинулись дальше вдоль проспекта, и тогда Вернер неожиданно стал комментировать каждую проходящую мимо даму, одичавших бродячих псов, проезжающие кареты, дилижансы и повозки, в самом деле ощущая желанную свободу. — Лорес, смотри! — он указал на небольшую лавку напротив. — Они вывеску сменили. Знал бы ты, какая у нас в Париже с этим большая проблема... — и он снова принимался рассказывать всё подряд и привлекать внимание прохожих. Флорентийцу не хватало этого Вернера, который мог разговорить кого угодно, втереться в доверие к любой старушке-торговке и уболтать самого скупого покупателя его картин. Пока Карс искал работу, он порой был тихим и вечно встревоженным, словно от этого зависело всё его будущее, потому большую часть проведенного вместе времени самым активным среди них двоих был именно Лорес. Бывали дни, когда Вернер вылезал из своей скорлупы, чтобы порассуждать о чем-то с окружающими или воплотить в жизнь маленькие хитрые идеи, однако те были редки. Потому Лорес не сдерживал улыбки, наблюдая за воскресшим другом. По дороге они обсуждали отличия Невского проспекта от строгих лондонских улиц и праздных парижских бульваров. Мариньи любил сравнивать нынешний Петербург с тем, который увидел впервые два года назад, а Вернер был рад знать, как все было задолго до его появления в России. Вскоре они остановились на углу Екатерининского канала, у дома Глазунова, где с этого года Общество поощрения художеств регулярно устраивало выставки-продажи для петербургских талантов. Лорес уверенно прошел внутрь, кивнув служителю, который уже успел их с Вернером запомнить благодаря разлитой краске в первый же день открытия. Оба тогда вытирали полы несколько дней, горячо извиняясь перед владельцами. Работы в Обществе были самые разные: от парадных портретов до банальных библейских сцен и пейзажей. Лорес подошел к конторке, за которой сидел пожилой мужчина с бакенбардами: — Добрый день, Петр Иванович. Мои работы еще здесь? Тот поднял глаза, узнал Лореса с Вернером и махнул рукой в сторону высокой стремянки, у которой были прислонены несколько рамок: — Здесь-здесь, Мариньи. Две картины вон там, в углу. — Отлично, одну из них я заберу. Вернер последовал за другом к его работам. Многие из его полотен и эскизов он успел увидеть, пребывая в Васильевском. Первая из картин изображала античную сцену, где римский патриций в тоге диктует писцу законы. Карс не разделял взгляды друга касательно актуальности академического искусства в их время, однако никогда не высказывался об этом вслух, веря, что однажды Лорес сам придёт к тому же мнению. — "Законы двенадцати таблиц" , — прокомментировал художник. — Полгода работы, и хотят за нее восемьдесят рублей, представляешь? Синьор Полластрини сказал бы, что это оскорбление. — Напротив, он согласился бы, что цена в самый раз, — пошутил Вернер, на деле восхищаясь увиденным сюжетом. — Хорошая работа, mon cher. Ты достойный выпускник Академии. Вторая картина была меньше и камернее: девушка в русском сарафане, сидящая у окна с книгой в руках. Её лицо было задумчивым. — Это для здешней публики, — Лорес вдруг встал напротив полотна, закрывая Карсу обзор, и принялся бережно заворачивать его в ткань. — Некоторые любят национальные сюжеты. Им подавай русскую душу, даже если написана она итальянской рукой. — И сколько просишь? — спросил Вернер, начиная о чем-то подозревать. — Пятьдесят, но готов уступить за сорок, если покупатель будет солидный. Вернер хитро предположил: — Например, отец этой мадемуазель? Лорес тут же зарделся, как девица, осознавая, что друг всё понял: — Пойдем к Беляеву наконец... Он хоть комиссию берет меньше, чем Общество. Они вышли на улицу, и Вернер, повеселев еще больше, спросил: — Ну и как она тебе? Рассказывай о даме своего сердца поскорее. Последняя ли она у тебя, а? — Да последняя, последняя, — вздохнул, словно от безысходности, флорентиец. — Я увидел её здесь, на Невском через пару дней, как ты уехал, — начал он рассказ. — Она гуляла одна, ходила с милым розовым зонтиком, представляешь? Он к тому же кружевным был. Я в тот же миг потерял дар речи, Вернер, ты не понимаешь! Она была... Нет, она есть! Она моя, моя муза! Моя славная, дивная, живая, великолепная! Я хочу жениться на ней, — воскликнул флорентиец. Карс никогда не видел, чтобы глаза его друга так горели при мысли о женщине. Тот успел побывать со многими, в том спору нет, но неужели эта — та самая, о которой грезил всё время Мариньи? — Тогда я бросил холст и побежал за ней, чтобы познакомиться, однако она даже не пожелала сказать мне своего имени, — вновь вздохнул художник. — С тех пор я стал ждать её каждый день. Следующая встреча произошла к полудню спустя почти две недели — она выходила из ювелирной лавки у Солыжкиных, и я поспешил снова попытать удачу. Когда она снова отказала в знакомстве, я пообещал ей, что нарисую самый лучший портрет для неё, а она посмеялась. Представляешь, друг, она засмеялась, а мне так тепло стало — смех тот был чистым, добрым, словно мои слова действительно показались ей забавными. Но последняя встреча... — Лорес вдруг остановился, не поднимая глаз. — Она была с ребёнком, девочкой лет пяти, — неожиданно сказал он. — Я увидел их неделю назад, когда возвращался от Беляева в Общество, и она меня тоже заметила. Я до сих пор не могу в это поверить... Она ведь нежна, элегантна и молода, во сколько же она вышла замуж? И где был её супруг? Разве может дама спокойно ходить с ребенком в одиночку в таком городе? Я и слова сказать не успел, как она вдруг раскрыла мне своё имя! Елена... Прекрасная Елена не выходит из моей головы уже месяц, друг мой, я не могу с тем ничего поделать, — он поднял взгляд, полный скрываемого доселе отчаяния. — Я готов сделать всё, чтобы она стала моей! И девочку, как родную приму, и мужу вызов брошу, и против всех пойду, но она моя судьба! Мне более ни одна женщина не нужна, кроме неё. Я уже месяц ворочу нос от синьорины с того салона Авдотьи Флюгеной, когда она находит смелость заглянуть ко мне. Вернер попытался переварить услышанное: — Ты хочешь сказать, что влюбился в замужнюю даму с ребенком, которую видел два раза в жизни? — Три! — поправил Лорес с такой серьезностью, что Вернер едва сдержал улыбку. — И она не просто замужняя дама, друг мой. Я твердо решил, что готов на все. — На все — это на что именно? Украсть ее из дома среди ночи? Увезти во Флоренцию? Вызвать ее мужа на дуэль, хотя ты пистолет в жизни не держал? — Если потребуется, то вызову, — отрезал Лорес с такой решимостью, и тогда Вернер понял, что друг не шутит. — Ты готов даже умереть ради нее? — настороженно спросил француз. — Умереть ради любви не трудно, друг мой, — был искренен Мариньи. — Трудно найти любовь, ради которой захочешь умереть. Прохожие оглядывались на двух оживленных молодых людей, но им не было никакого дела до чужого любопытства. После заминки Карс покачал головой и поспешил свернуть тему: — И что же ты планируешь делать дальше? Выследить, где она живет? Написать ей письмо? — Уже написал, — признался Лорес и, заметив округлившиеся глаза друга, поспешил добавить. — Но не отправил! Где она живет, я так и не выяснил, потому жду подходящего момента. — Подходящего момента... — эхом повторил Вернер. — Ты уверен, что та девочка была её дочерью? Разве она не сказала тебе лишь своё имя? Может, то была её младшая сестра? Художник задумался, осознавая, что француз прав: — Benissimo! — радостно воскликнул он. — Она ведь ничего не сказала! Выходит, у меня есть шанс! Вернер смотрел на друга и улыбался, чувствуя за него радость, смешанную с чем-то иным. Он знал, что Лорес умел любить всей душой что творчество, что женщин. Он никогда не прятался за масками и не играл в сдержанность. А Вернер? *** От Общества поощрения художеств они прошли всего несколько домов до магазина Беляева — того самого, что помещался в доме Лютера на углу Невского и Большой Морской. По словам Лореса, здесь всегда пахнет растворителями красок, льняным маслом и лаком даже резче, чем в мастерской Огюста де Монферанна, и Вернер в том убедился, когда они вошли внутрь. Александр Беляев, владелец эстампного магазина, оказался плотным высоким мужчиной с легкой щетиной. Его руки были перепачканы краской, ведь он и сам был талантливым художником. Увидев Лореса, он приветливо кивнул, мельком глянул на принесенную картину, а когда флорентиец снял ткань, Беляев тут же заинтересовался русской девушкой у окна. Такие сюжеты, пояснил он коротко, сейчас в цене у знатоков, о чем и сам Мариньи прекрасно знал. После того, как Венецианов, чья великолепная картина висит в комнате маленькой Маргариты, показал, что русская жизнь может быть предметом высокого искусства, публика потянулась к национальному. Недолго думая, Александр предложил за картину сорок пять рублей и обещал выставить её в лучшем месте. Лорес для вида поколебался, но Вернер видел, как загорелись глаза друга, потому как эти деньги были настоящим спасением для Мариньи. Сделку скрепили рукопожатием, и Беляев, пряча картину за прилавок, бросил на Вернера любопытный взгляд, гадая, кем приходится Лоресу этот элегантно одетый француз. — Сандро, познакомься, — юный художник перехватил его взгляд. — Мой лучший друг из Парижа, Вернер де Карс. Виконт де Мёдон, но ты не обращай внимания, он свой. Беляев, усмехнувшись, протянул Вернеру руку, запачканную синей краской: — Будем знакомы, месье. Художники — народ простой, и титулами мы не меряемся. Чай будете? Через минуту они уже сидели в маленькой подсобке, заваленной рулонами бумаги и коробками с красками, и грели руки о горячие кружки. — Давно в Петербурге, виконт? — поинтересовался Беляев, разглядывая гостя с тем особым профессиональным интересом, с каким художники смотрят на красивые лица. — Несколько месяцев, — Вернер был рад вкусному горячему чаю. — Работаю гувернером в одном поместье под городом. — Гувернером? — Беляев удивился. — Француз-гувернер у нас дело привычное, но чтобы виконт... Впрочем, времена нынче такие, что и графы в учителя идут. А у кого, если не секрет? — У князя Орликовского, — ответил Карс, тут же услышав смех Лореса. Причиной тому был Беляев, поперхнувшийся чаем и уставившийся на француза пристальным взглядом. — У того самого? — переспросил он. — Который действительный тайный советник и член какого-то там Совета, насколько я помню? Вернер молча кивнул. — Ты о нем наслышан, Сандро? — с довольной улыбкой спросил Лорес, которому, казалось, было намного интереснее, чем его другу. — Наслышан, — Беляев поставил кружку. — Характер, говорят, у князя... ну, своеобразный. Точно не сахар. — Ох, не сахар, — Мариньи не упустил возможности подшутить над другом. — Мы как раз сегодня ищем, чем бы задобрить этого медведя. Мой дорогой Вернер самовольно сбежал из поместья, пока князь и все остальные спали. Теперь нужно купить чего-нибудь такого, чтобы тот при возвращении не рассердился сверх меры. Я ведь с ним приеду, как бы мне за это голову не открутили позже. — И вы решили задобрить его? — усмехнулся Александр, качая головой. — Тогда ступайте к Гальяно. Его кондитерская Ours совсем рядом со мной находится, уверен, он вам поможет с выбором. — И почему ты так в этом уверен? — спросил Лорес. — Ну, говорят, Флорин в молодости с князем дружен был, — Беляев многозначительно поднял бровь. — Уж он-то точно знает, что князь любит. — Флорин Гальяно, — повторил Вернер, чувствуя, как внутри шевельнулось странное любопытство. — Он француз? — Верно, как и вы, — Беляев допил чай и поднялся. — В России он уже не меньше двадцати лет, почти ровесник князя, и кондитер от Бога. Ему много раз предлагали службу при дворце, но он всегда отказывался. — Всякий француз выберет свободу, — кивнул Карс, прекрасно понимая своего сородича. — Спасибо за совет, Сандро, — Лорес поднялся следом, хлопая друга по плечу. Беляев рассмеялся: — Ну-ну. Дерзайте, виконт. Вы уж за этим бедолагой, — он чуть ущипнул Лореса за нос, с усмешкой оставляя на том синий мазок, — присмотрите в поместье. Раз уж князь Орликовский до сих пор вас на службе держит, значит, достойный вы человек, Вернер. Рад был с вами увидеться. — Благодарю, — ответил француз, утаскивая друга, уже вовсю вопившего из-за того, что на его прекрасном лице осталась краска. — Всего доброго, месье Беляев! — Сандро, черт тебя дери! — успел возмущенно выкрикнуть флорентиец, прежде чем Вернер утащил его за собой. Они двинулись к мостовой в поисках той самой кондитерской, когда вдруг заметили, как пара взбесившихся лошадей несется в сторону толпы рядом с ними. Кучер тщетно натягивал вожжи, но животные, чего-то сильно испугавшиеся, скачили, не разбирая дороги. Люди поспешили отскочить в разные стороны, прежде чем гнедые добрались бы до них, однако прямо на пути этой обезумевшей махины, застыв от ужаса, стоял маленький мальчик. Рядом с ним, на тротуаре, билась в истерике подбежавшая с начала мостовой женщина, выкрикивая имя ребенка, словно это помогло бы опешившему мальчику сдвинуться с места. Петербуржцы вокруг замерли: дамы с ужасом отвернулись от этой сцены, закрыв глаза, кто-то громко кричал в толпе, однако никто не мог сделать и шагу вперёд, чтобы вытянуть мальчишку и не дать лошадям снести его. Лорес не успел окликнуть друга, когда тот рванул вперед, вылетая к экипажу. Он схватил мальчишку за шиворот и, не рассчитав сил, потянул его к себе, прикрывая собственным телом. Копыта грохотали совсем рядом, поднимая грязь из луж расстаявшего снега и пачкая одежду француза. Карета пронеслась в жалком полуметре, едва не задев их. Прошло несколько секунд, после чего люди вокруг закричали. Кто-то аплодировал, кто-то крестился, а у кого-то не хватило духу сразу обернуться, чтобы увидеть случившееся. Бледный от ужаса, Лорес пулей пронесся мимо всех, чтобы убедиться, что несносный Карс всё ещё жив. Некоторые мужчины побежали на помощь к кучеру, лошади которого после произошедшего взбеленились пуще прежнего, а дамы отвели своих детей подальше от мостовой, всё ещё справляясь с ужасом. Та женщина, кричавшая от бессилия больше всех, подбежала к Вернеру с мальчиком и упала на колени прямо в грязь. Рыдая, она схватила молчавшего ребенка, целуя в лоб, касаясь щёк и проверяя его грудную клетку. — Демьян! Демьян... Вы в порядке? Боже мой, у вас ничего не болит? Милый мой... — рыдала она, обнимая мальчика. Тот не сразу оправился от шока, но после медленно ответил на её объятия, наконец уверяя, что всё в порядке. — О, Господи! — она подняла на Вернера заплаканные глаза. — Барин! Барин, спасибо вам! Век за вас Бога молить буду! Как же я... как же я господину в глаза покажусь!.. Если бы не вы... Вернер, все еще тяжело дыша, принял помощь Лореса и встал с земли, приблизившись к сидящему рядом мальчику и проверяя свои карманы, чтобы убедиться, что печать, паспорт и деньги никуда не делись. Ребенок был бледен как полотно, но, кажется, действительно не пострадал. — Цел? — спросил Карс, отряхивая его пальтишко, в то время как его собственное было в грязи, но ему не было до этого никакого дела. Мальчик кивнул, не в силах вымолвить и слова. Только смотрел на своего спасителя огромными голубыми глазами. — Вот и чудно, — улыбнулся француз, скрывая поднявшуюся внутри него бурю. Его слегка потряхивало от ужаса и злости на самого себя. Он не успел оттолкнуть мальчишку, а просто прикрыл собой, не удержав равновесие. Что, если бы у него не получилось вылететь на достаточное расстояние от экипажа? Лорес влез между ним и ребенком, проверяя друга на наличие травм, однако тот был в полном порядке, не считая загрязнившихся одежд. — Ты с ума сошел?! Героем заделался?! Тебя чуть не раздавили! Ты идиот! Если хотел сгинуть, так бы сразу и сказал, я бы тебя лично прибил! — кричал всё ещё пребывавший в панике Мариньи, тряся друга за плечи. Вернер не успел ничего ответить, как флорентиец тут же переключился на женщину: — Ну а вы?! Как вы могли оставить ребенка, а самой убежать?! Что вы за мать?! — Не смейте орать на мою няню! — вдруг воскликнул мальчик. — Малец, да ты... — Лорес, заткнись, — остановил его Карс, чувствуя, как неуправляемая правая рука начала биться в бешеной дрожи. — Все живы, — добавил он, оборачиваясь назад, где часть толпы приводила в чувства бедного кучера. Чудом успокоившиеся лошади стояли у конца мостовой. Остальные всё ещё находились рядом с Вернером и другими. Среди всех голосов наконец снова послышался мальчишеский: — Простите меня, — вдруг зарыдал он, обращаясь не то к няне, не то к парням. — Я виноват, что так далеко убежал от фройляйн Фогель, — признался он, чувствуя огромную вину перед своей любимой няней. Вернер хотел что-то сказать, однако мальчик быстро утёр слезы, не желая терять достоинства, помня наставления отца, и встал, кланяясь своему спасителю и благодаря его за подаренную вторую жизнь. — Ну-ну, не беспокойся, — улыбнулся Вернер, поглаживая мальчишку по голове. — Демьян, верно? — уточнил он. — Ты храбрый малец, оставайся таким всегда и помогай мадемуазель Фогель, — добавил он, поправляя дорогой шелковый платок на шее мальчика. Женщина попыталась отдать французу мешочек звенящих монет, однако тот ловко увернулся и, схватив Лореса за руку, поспешил уйти, отделавшись улыбкой и не приняв чужой благодарности. Мариньи ещё долго ругал друга, уверяя, что его поступок был невероятно глупым. Он боялся даже представить что могло произойти в случае, если бы Вернер не успел увернуться. — По-твоему, я был готов увидеть кровавое месиво из тебя?! — Это будет тебе уроком, — неожиданно серьёзно отозвался француз, останавливаясь посреди улицы. Лорес поднял в недоумении бровь. — Если ты посмеешь отдать жизнь за... — он осекся. — Думаю, ты меня понял. Я сам тебя добью, если у тебя возникнет столь глупая мысль. Шедевры из-под твоей кисти должен увидеть весь мир, а не только Петербург. Лорес вздохнул, кивая другу. Окончательно придя в себя, они оба продолжили путь в кондитерскую. Та нашлась быстро в уютном трехэтажном доме с широкими витринами. Над входом красовалась скромная, но при том изящная вывеска с изображением медведя и подписью "Ours – F. Galliano". Когда Вернер и Лорес вошли внутрь, над дверью мелодично звякнул колокольчик. Юношей тут же накрыло теплом и ароматами, от которых у обоих перехватило дыхание. Шоколад, ваниль, корица, свежая выпечка, апельсиновая цедра, миндаль, кофе — все это смешалось в одну упоительную сласть. Внутри кондитерская оказалась неожиданно просторной: вдоль стен тянулись стеклянные витрины, заставленные тортами, пирожными, конфетами, марципановыми фигурками и засахаренными фруктами. У одной из стен стояли три маленьких столика с плетеными стульями. Посетителей в этот час было немного: пожилая дама в кружевной наколке неторопливо выбирала конфеты у витрины, да молодой чиновник за столиком у окна пил кофе с огромным эклером в шоколадной глазури. За прилавком стоял сам хозяин кондитерской. Флорин Гальяно оказался мужчиной около сорока лет, однако мало кто об этом догадывался в силу его сохранившейся красоты. У него были темные, чуть тронутые сединой, которую трудно заметить с первого взгляда, зачесанные назад волосы. Вернер тут же заметил необычную заколку, которая закрепляла чужие пряди. Внешность Гальяно была на редкость привлекательной: открытое лицо, живые карие глаза и легкая улыбка, которой он, видимо, привык встречать гостей. Он был одет в темный сюртук, безупречную белую рубашку и тонкий платок у шеи, какой любят больше всего французы. — Bonjour, messieurs, — приветствовал он вошедших парней. — Чем могу быть полезен? Вернер на мгновение замешкался, разглядывая кондитерскую, и Лорес взял инициативу на себя: — Добрый день, месье. Нам посоветовал вас Александр Беляев. Говорят, у вас лучшие в городе... — он запнулся, потому что в этот момент его взгляд упал на витрину со всеми творениями пирожника. Флорин усмехнулся, явно привыкший к такой реакции посетителей: — Лучшие в городе пирожные, конфеты, торты и многое другое, вы абсолютно правы. Так и чем обязан визиту господ? Вернер наконец собрался с мыслями и шагнул к прилавку: — Мне нужен совет, месье Гальяно. Я ищу подходящий подарок для одного человека. Беляев сказал, что вы можете помочь. Флорин внимательно посмотрел на него: — Для кого именно? Если, конечно, не секрет. Подарки, знаете ли, лучше выбирать, зная вкусы одариваемого. — Для князя Орликовского. На мгновение в глазах Флорина мелькнуло удивление. — Для Олега, что ли? — переспросил он, чуть присвистывая и широко улыбаясь. — Что ж, месье Беляев прав, я действительно знаю, что он предпочитает. Пойдемте, я покажу вам кое-что. Он вышел из-за прилавка, окликнув свою помощницу, чтобы та обслужила других гостей, и жестом пригласил Вернера и Лореса следовать за собой в глубь кондитерской. Постепенно приятный аромат шоколада сменился более терпким от трюфеля, вина и прочих пряностей, предназначенных явно не для глаз обычных посетителей. На полках вдоль стен теснились глиняные горшочки, запечатанные воском, бутылки из темного стекла и коробки с сушеными грибами и травами. В углу стоял небольшой круглый стол, накрытый льняной скатертью, и два кресла с высокими спинками. — Присаживайтесь, господа, — Флорин указал на кресла, а сам подошел к полкам. — Сейчас я покажу вам то, что может заинтересовать князя. Лорес с любопытством оглядывался по сторонам, забыв про недавнее происшествие. Вернер же чувствовал, как понемногу его отпускала дрожь в руке. — Вы давно знаете князя? — поинтересовался Карс. Флорин обернулся, держа в руках небольшой горшочек, запечатанный темно-красным воском. На мгновение его лицо стало задумчивым, но быстро сменилось на улыбку. — А вы не представитесь? — весело заметил мужчина. — Прошу прощения, месье. Вернер де Карс, я из Парижа, — исправился юноша. — Лорес де Мариньи, флорентиец, — повторил за другом художник, разглядывая комнату. Гальяно вновь присвистнул: — Свои, значит, — тихо посмеялся он. — И как там нынче в Париже и во Флоренции? Я давненько не бывал в тех краях. Расскажите мне чего, и я с вами поделюсь, в долгу не останусь, — подмигнул дружелюбный француз. Услышав историю и об австрийцах в Италии, и о перестройке префекта Османа, и о многом ином, чего гости не боялись раскрыть среди этих толстых стен и в компании одного единственного кондитера, оказавшегося человеком весьма открытым и легким, Флорин удовлетворился ответом, заметив, как оживились юноши. — Интересно получается, — протянул он, присаживаясь за третий стул, когда освободил его из-под банок. — Так вы, Вернер, работаете у Олега гувернером? — получив кивок, мужчина заговорил дальше. — Тогда вернёмся к вашему вопросу. Мы знакомы с ним довольно давно. Впервые встретились, когда обоим было по девятнадцать или двадцать лет, — начал вспоминать Гальяно, улыбаясь каким-то мыслям. — Олег тогда только выпустился с гимназии и начинал свою службу, а я открыл эту кондитерскую. Князь был одним из моих первых постоянных посетителей, — он встал и принялся раскупоривать горшочек, ловко поддевая воск ножом. — Он тогда часто заходил по вечерам, когда появлялось свободное время. Обычно сидел у окна и ждал, когда я допеку пирожные, занимая себя бумагами и кофе. Потом мы могли долго разговаривать, — воспоминания накрыли француза с головой. — Причём о чем угодно — о политике, об искусстве, в котором он тоже разбирался, о Париже или Лионе, где я учился кондитерскому делу. Горшочек открылся, и по комнате разнесся густой аромат трюфеля, коньяка и печени. — Вот, — Флорин пододвинул его к Вернеру. — Это паштет из гусиной печени с трюфелями. Я делаю его по особому рецепту, которому научился в Страсбурге. Олег всегда говорил, что это одна из немногих французских слабостей, которую он себе позволяет, — усмехнулся мужчина. — А какие у него другие? — подхватил мысль Лорес, пока Вернер рассматривал паштет. Даже его друг, обычно равнодушный к таким изыскам, заинтересованно придвинулся ближе. — Как знать, как знать, — довольно улыбнулся Флорин, разглядывая лицо Карса. — Например, сами французы. Вернер тут же закашлялся, поднимая недоуменный взгляд на кондитера. Тот лишь подмигнул. — Выходит, вы были очень дружны, — подметил Лорес, нарушая вдруг странно повисшую паузу. — Можно и так сказать, — Флорин убрал горшочек обратно, принимаясь заворачивать его в промасленную бумагу. — В Петербурге вообще трудно сходиться с людьми. Иностранцам приходится еще труднее, тем более двадцать лет назад. Молодость нас сблизила, и я никогда не забуду это прекрасное время до его женитьбы. — А после женитьбы? — спросил Вернер, сам не зная, зачем задает этот вопрос. Флорин пожал плечами и начал ловко завязывать бечевку на свертке: — После женитьбы он приходил реже. А потом и вовсе перестал. Присылал слуг, заказывал для супруги, для дочери, когда та родилась, но сам практически перестал появляться. Я его понимаю, сейчас у каждого из нас своя жизнь и обязательства. И потом, Лидия Дмитриевна была чудесной женщиной. За ней все офицеры и иные вставали в ряд, желая выкрасть хотя бы капельку внимания. А как Олег мучился, когда только познакомился с ней!.. — рассмеялся Гальяно, вспоминая о том времени, словно всё происходило только вчера. — Он долго её добивался и порой приходил ко мне за советом, хотя что я мог посоветовать, будучи мужчиной, никогда не имевшим сердечных дел с женщинами? — добавил Флорин, удивляя юношей. — Но я рад, что в конце концов он нашел с ней счастье. Сейчас я частенько собираю заказы из новых пирожных для милой Маргариты. Она единственная в их семье, кто по-настоящему ценит мой труд, — мужчина протянул сверток Вернеру. — Держите, мой милый. — Сколько я вам должен? — Вернер потянулся к карману, где лежало золото. — Нисколько, — Флорин остановил его жестом. — Считайте это подарком для моего старого друга и... — он внимательно посмотрел на Вернера, — ...для его гувернера, который рисковал жизнью ради незнакомого мальчишки полчаса назад. Я видел все из окна. Вернер удивленно поднял бровь: — Вы видели? — У меня здесь хороший обзор на Морскую, — улыбнулся Флорин, вытирая руки. — И скажу вам честно: не каждый решится на такое. Я вами восхищен, мой милый. Идемте, я приготовлю для вас обоих горячий шоколад, — предложил хозяин "Ours", а Вернер при упоминании десерта тут же вспомнил о Горане. Флорин усадил их за один из столиков в основном зале и вскоре перед каждым появилась чашка с дымящимся шоколадом. Лорес, заметив, что пожилая дама в кружевной наколке никак не может выбрать между марципановыми фигурками и засахаренными фруктами, поднялся и с видом знатока направился к ней, чтобы помочь с выбором. Вернер остался один на один с Флорином. Он помешивал шоколад маленькой серебряной ложкой, чувствуя на себе чужой исследовательский взгляд. В кондитерской было уютно, и этот покой так контрастировал с утренней суматохой, что Вернеру вдруг захотелось задать вопрос, который вертелся на языке с того самого момента, как Флорин упомянул свою молодость. Он поднял глаза на кондитера, на лице которого была понимающая улыбка. Вернер понял, что тот догадывается, какой именно вопрос его мучает, и довольно быстро решился, отбросив все сомнения: — Месье Гальяно, могу я спросить вас кое о чем личном? — Разумеется, мой милый. После того, как я назвал вас "своим", мы можем говорить о чем угодно, — с привычным для французов заигрыванием ответил тот. — Вы были любовниками? Флорин замер на мгновение, продолжая держать в руках чашку, а потом вдруг рассмеялся: — А вы не тратите время на околичности, — он поставил чашку и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на Вернера с разгоревшимся интересом. — Редкое качество в наш век недомолвок и светских условностей, — он немного помолчал, собираясь с мыслями. — Вы правы, Вернер. Молодые люди вроде нас искали утешение друг в друге, потому что общество не оставляло нам другого выбора. Мы были осторожны и первые наши встречи были тайными, пока я не открыл свою кондитерскую. Любил ли Олег меня? Не уверен, но если и да, то по-своему. Он далеко не из тех, кто прямо говорит о чувствах. Более того, в тот особый период мы оба утопали во внимании других людей и редко отказывались от этого. Позже он встретил Лидию, которую полюбил так, как мужчина должен любить женщину, и больше никогда не был мил с другими дамами и господами. Я всегда знал, что рано или поздно это случится, и я был рад за него, правда, — рассказывал Флорин, и Вернер не слышал в его речи фальши. — Вы не ревновали? — удивлённо спросил он, ничуть не стесняясь задавать свои вопросы. Флорин усмехнулся: — Конечно ревновал, он был прекрасным любовником во всем! Но ревность есть чувство весьма разрушительное, мой милый. Если бы я позволял ей управлять собой, то потерял бы и нашу дружбу, и свое достоинство, а я очень гордый, — не скрыл Гальяно. — А так я остался его другом. К тому же, уже тогда я был с другим мужчиной, потому мне было некого терять, — подмигнул он Вернеру. — Не подумали ли вы, мой милый, что я действительно любил Олега? Любил, разумеется, но тоже по-своему, не той любовью, которую принято воспевать. Мы были любовниками, друзьями, но не более. Никто из нас не клялся друг другу в верности и уж тем более в вечности. А вы? — Я? — переспросил француз. — Вы, мой милый. Что вы чувствуете к нему? Не думали ли вы, что я раскрыл бы вам всё, не будь я уверен, что вы испытываете к Олегу что-то, а не являетесь его врагом? — улыбался по-прежнему кондитер. — Всё зависит далеко не от меня.

𝄞𝄞𝄞

Поверить не могу, что Орликовский имел любовника-мужчину! И, по всей видимости, в этот список попал не только Гальяно. Разве в том есть справедливость, господа? Богат, привлекателен, властен, так ещё и в любви не обделен с самой молодости! Изображает из себя столпа нравственности, не упуская ни одной возможности ткнуть на мои проделки, но ведь и сам не без греха. А не мало ли я себе позволяю на фоне этого... этого!.. Мне даже не приходит в голову, как назвать чертового Орликовского! Зол ли я? Ни в коем случае! Я разочарован, друзья, ужасно разочарован. На мои попытки развеселить его, Олег практически не реагировал, но наверняка с большим удовольствием следовал за кем-то другим, кто потянул бы его за шейный платок! Утром я дал себе слово не вспоминать о нём, но что Лорес, что Беляев с Гальяно — все будто сговорились, чтобы я не забывал о своем чудном работодателе! Весь Петербург трезвонит лишь об этом человеке... Мне что, нужно взорвать город, чтобы об Орликовском забыли на пару дней и обсуждали сумасшедшего, подорвавшего российскую столицу?! Погодите, господа, не спешите докладывать обо мне — я шучу, пусть и весьма неудачно. Всё же монополия на насилие принадлежит исключительно государству. Гальяно рассказал мне многое. Стало очевидно, что ему редко удавалось поделиться событиями из своей яркой молодости, потому он был рад говорить целых два часа — даже болтливый Лорес устал слушать его, то и дело намекая, что нам пора поехать в Васильевский, чтобы забрать его вещи и направиться в поместье. Помощница Флорина, стоявшая у прилавка, тихо подслушивала хозяина кондитерской. Не будь Лорес по уши влюблён в ту загадочную Елену, за прошедшие часы он бы успел вскружить голову заскучавшей девушке. От Гальяно мы узнали, как выглядела империя двадцать лет назад, когда он только приехал из родного Лиона в Петербург. Множество офицеров-дворян, вернувшихся после наполеоновских войн в Россию, стали распространять идеи о свободе общества. Пусть то и было мне ранее известно, но я не задумывался о том, как это изменило систему изнутри. По словам Флорина, после восстания декабристов государственный аппарат разросся до масштабных размеров, чтобы чиновники стали новой кровью империи, заменив собой предателей-дворян. Светлым умам гимназий, лицеев и иных заведений пришлось особенно тяжело. Гальяно рассказал, что главной причиной, по которой кутежи и разврат стали их с князем поколения единственно верным спасением, были нереализованные мечты и возможности — неважно, читали ли они Шеллинга, разделяли ли принципы графа Уварова и знали ли несколько языков, ведь с тех пор стране были нужны лишь чиновники, которых можно превратить в новые винтики государственной машины. — Полагаю, Олегу и его товарищам из гимназии было тяжело представить, куда судьба заведёт их через десятки лет, — предположил Гальяно. — Мне же пришлось легче. Я никогда не хотел обладать властью, мне было достаточно радовать петербуржцев своими пирожными и заниматься любимым делом. Разве поймёт свободолюбивый голубь гордого орла? — усмехнулся он. — Могу лишь сказать, что сейчас Олег и пара его особо находчивых друзей-гимназистов переживают зенит своей власти. Иначе этот придурок соизволил бы меня навестить. И... — решил добавить Флорин, но ненадолго задумался, стоит ли оно того. — Если однажды вам выпадет несчастье встретиться с его самым близким другом, то будьте осторожны. О нем судачат меньше, но его слава куда страшнее. После кондитерской мы поймали возничего и отправились в Васильевский, чтобы забрать некоторые вещи Лореса. Покидать двор он не собирался, потому сложил в чемодан лишь необходимое. Увлеченные болтовней, мы не заметили, как доехали до поместья. Солнце к тому моменту уже клонилось к горизонту и небо окрасилось в багровые тона. Закаты в России были очень красивые. Когда мы добрались до ворот, я заметил, что все слуги встали в два ряда у дверей, будто бы встречая нас. — Они из-за нас вышли? — спросил Лорес шепотом, явно напрягаясь от такого внимания. Я не успел ответить — следом за нами въехала большая карета с гербом семьи Орликовских. Мы с другом покинули свою повозку, я отдал возничему один полуимпериал, не имея в мешочке чего поменьше, и тот рассыпался в благодарностях и поклонах, пока я не намекнул, что пора уезжать. — Похоже, у тебя не будет времени подготовиться ко встрече с ним, — выдохнул я, хлопая нервного Лореса по плечу и наблюдая, как отворяется дверца роскошной кареты. Мой дорогой друг, держа чемодан, бормотал что-то себе под нос на смеси французского и итальянского. — Тише ты, — шикнул я, но и сам почувствовал, как внутри шевельнулась тревога. Наше возвращение не подразумевало ряды слуг во главе с собранным Фридрихом и заинтригованным развернувшейся сценой Василием. Из кареты неспешно вышел князь. Он был в темно-сером сюртуке, цилиндре и белых перчатках. Его зелёные глаза скользнули по выстроившимся слугам и по замершему Лоресу, остановившись на мне. У меня от этого ледяного взгляда возникло желание убежать обратно в Петербург. Хотя бы еще на какую-то вечность. И всё же вот так встреча, черт возьми! В этот момент я почувствовал, как Лорес вцепился в мой локоть. Мне стало его жаль, господа... Я-то уже принял свою судьбу. Поправив съехавший шейный платок и спрятав сверток с паштетом, я повел Лореса к князю. Сравнив нервного друга с девицей на выданьи, я усмехнулся и покачал головой в ответ на бредовую мысль, благодаря ей расслабляясь. — Ваше Превосходительство, — поприветствовал я Орликовского, приблизившись к нему. Лорес рядом со мной сделал то же самое, но гораздо тише. Я легко ударил локтем ему в ребро, намекая, чтобы собрался. Чего это с ним? Неужели настолько боится? Всё ведь как я и говорил: у Олега нет рогов на голове, зловещих клыков и крыльев. Он – обычный человек. — Вернер, — ответил мне князь, ещё раз сверяя взглядом. — Вы вернулись. — Я... да, вернулся. И привез гостинцы, — усмехнулся я. Орликовский перевёл взгляд на Лореса: — А это, полагаю, тот самый друг, о котором вы говорили? — Лорес де Мариньи, Ваше Превосходительство, — выпалил он по-французски, протягивая тому руку для рукопожатия. — К вашим услугам. То есть, не к вашим, но... Думаю, вы меня поняли. На лице Олега мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку, когда он пожал руку флорентийца. После он перевёл взгляд на выстроившихся слуг и коротко бросил: — Все свободны. Вернер, месье Мариньи, — прошу за мной. Фридрих, пожалуйста, распорядись насчёт чая в малой гостиной. Я наблюдал, как Лорес облегченно выдохнул, когда слуги разошлись по разным углам поместья, и мне захотелось его пнуть, чтоб привести в чувства: — Ты чего такой напряженный? — Ты шутишь?! — шепотом возмутился он. — Я о нем столько времени разное слышал, а теперь стою прямо перед ним и собираюсь жить у него! — Еще один ягненок к нам пожаловал, — весело прокомментировал взявшийся из ниоткуда Василий. Он успел подкрасться к нам, пока князь не видел. — Тоже француз? Жюльен? Пьер? Луис? Женапальпалярюсиан? — прищурился садовник, разглядывая Лореса и обхаживая его вокруг. Я не сдержал смеха, когда мой друг, пораженный такой наглостью, воскликнул: — Вообще-то я итальянец! Лорес де Мариньи. Василий в удивлении развел руки: — Надо же! Итальянцев у нас ещё не было. Как же это самое... Бонджорно! Бонджорно, Луис! — Buonasera, — машинально ответил Мариньи, и только потом до него дошло, что его назвали не тем именем. — Но я же сказал, что я Лорес! Ло-рес! А не Луис! — Да какая разница, — отмахнулся Василий. — Луис, Лорес, Жорж — вас пруд пруди и все на одно лицо. Хотя вы, я смотрю, при шарфике и берете. Сразу видно, что художник! У нас вон Вернер тоже всё время с платочками какими-то носится, но вкуса у бедняжки никакого, как бы я ни намекал, — грустно выдохнул мерзавец, а я закатил глаза, когда Лорес довольно расхохотался. — Вася, — раздался спокойный голос Олега, заставивший садовника мгновенно вытянуться по струнке, — заняться нечем? — Есть-есть, я уже бегу! — и наглый садовник тут же исчез, оставляя нас с Лоресом в покое. Друг спросил меня, кто это был, и я кратко рассказал ему, каких проблем на мою голову принес этот крепостной. Мы вошли в дом за Орликовским, и Лорес, забыв про садовника, замер на пороге, разглядывая тяжелые дубовые панели, старые гобелены и канделябры на стенах. — Друг мой, да ты живёшь в музее! В малой гостиной уже горел камин, Фридрих расставлял на низком столике чайные принадлежности, и я незаметно передал ему паштет. — Прошу, господа, — князь указал на кресла у камина, сам занимая место в кресле напротив. — Месье Мариньи, надеюсь, дорога вас не слишком утомила. — О, что вы, Ваше Превосходительство! — расслабившийся Лорес плюхнулся в кресло и тут же вскочил, сообразив, что, возможно, надо было дождаться, когда сядет помещик. Я занял соседнее место: — Господин Орликовский, позвольте представить вам моего друга. Он художник, ученик покойного Огюста Монферрана и очень хороший человек. Олег поднял бровь, но ничего не сказал. Только протянул руку Лоресу, и тот, наконец, пожал её с гораздо большим достоинством, чем минуту назад. — Наслышан о вас, месье, — произнес князь. — Вернер успел немного рассказать мне о вас. — Взаимно, Ваше Превосходительство. Вернер тоже много о вас рассказывал. Признаться, вы не похожи на монстра, каким вас описывают в городе, — ответил Лорес, из-за чего князь вдруг рассмеялся. Я тут же поперхнулся. Святая Мария, освободи меня от этого наказания! Этот вечер обещает быть ужасно долгим. Надо бы позже постирать свое загрязнившееся пальто...