Отверженный

И познает любовь не любивший ни разу,

И полюбит вновь тот, кто уже отлюбил.

В остывшее сердце по случайному сказу

Проникнет рассвет из солнечных жил.

И падет всяко гордость пред этою властью

И забудется холод одиноких годов,

Прикоснуться рукою к заветному счастью

Будет жажда сильнее и весомее слов.

20 ноября 1858 года. Книги, карты, чертежи, даже клубок пряжи — вытаскивая всё из тяжеленного сундука, я и представить не мог, сколько всего скопилось в моей комнате во Франции! Неужто Ланцелин не пожалел денег на доставку, понадеявшись, что я не вернусь? — Веня, это вы нарисовали? — спросила fillette, когда достала из сундука мой старый рисунок с конями, а я кивнул. До своего поступления в Сен-Сир Ален часто просил меня изображать его любимых животных. Fillette продолжила с увлечением извлекать находки, пока Анастасия, находившаяся с нами в моей комнате, складывала всё на стол. Я перевел взгляд с них к окну и обнаружил сгущающиеся сумерки. Как странно видеть это, ведь ужин был совсем недавно. Всё же ранние ночи здесь нередкость. Прошло две недели с выздоровления Маргариты. Я давно не вел дневник, и за это время в поместье произошло довольно многое. Знакомые Лореса почти завершили реставрацию; в деревнях, которые принадлежат князю, отшумели несколько свадеб, а после начался православный пост, с приходом которого в поместье воцарилась несколько строгая атмосфера. Фридрих предлагал мне съездить с ним в Петербург в католический храм святой Екатерины, но я вежливо отказался. Я весьма сдержан в вопросе религии и предпочитаю об этом не говорить. Сколькие осудят меня, отметь я вслух забавным, что за гадости друг другу люди просят прощения у Бога? Благо Фридрих понял меня без лишних слов и не настаивал. Лорес приезжал несколько раз, дабы проверить работу мастеров и поделиться своими любовными переживаниями. Оказалось, на балу в Петербурге его узнали две девицы, с коими он некогда имел неосторожность проводить время, и это, разумеется, увидела Елена Дмитриевна. Так мой бедный друг и потерял её расположение, которое ныне всеми силами пытается вернуть. Совсем скоро он собирается в имение к Мулявиным для осмотра фундамента и пребывает в страшном волнении, оттого я получаю от него письма едва ли не каждый день. Месье Радич также продолжает писать мне. Уверен, что вся моя почта проверяется князем, но я уже не злюсь — по крайней мере он знает, что я не замышляю дурного за его спиной, и это служит моей формальной защитой. Я всё ещё не поговорил с ним о Демидовской премии, однако намерен принять приглашение Горана, поэтому через час мне придется встретиться с Орликовским. Мы давно не беседовали о чем-то, помимо занятий fillette, тем более наедине, а не за трапезой с дежурным видом, потому я не уверен, что он оценит мои визит и просьбу. И всё же я готов проявить настойчивость. За прошедшее время мои отношения с Василием и Фридрихом заметно окрепли. Знаю, теперь я кажусь всем немного иным, словно утратившим прежнюю живость, но мне и самому стало гораздо легче. Я даже потерял потребность что-либо записывать в дневник, господа, однако сегодня осознал, что мне не хотелось бы забыть свои дни в поместье, если им когда-нибудь суждено подойти к концу, так что пришлось перебороть свое нежелание. Я долго сомневался и спрашивал себя, о чем мне писать, если мы с ним почти не разговариваем, но моя маленькая девочка растет каждый день и всегда находит, чем меня удивить. К тому же шутки Василия о том, что тогда в беседке я впервые назвал его "Васей", уже не кажутся мне глупыми, я нахожу их забавными, как, впрочем, и его самого. Фридрих, которого он в ту ночь всё-таки разбудил и вынудил лицезреть мой жалкий вид (мне до сих пор стыдно), нашел важным для себя рассказывать мне о культуре русского народа (ведь гораздо больше мне известно о светской жизни здесь), и я хочу все это сохранить.

𝄞𝄞𝄞

Вернер остановился перед дверью кабинета, поправил манжеты и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. За две недели он успел отвыкнуть от этого маршрута, хотя прежде находил дорогу сюда почти с закрытыми глазами. Он постучал и, услышав короткое "войдите", отворил дверь. Князь сидел за письменным столом, обыкновенно склонившись над бумагами. Свет падал на его лицо, подчеркивая тени под глазами, ставшие куда более резкими. Мало кто в поместье догадывался, что работы и забот у Орликовского стало много больше. При появлении Вернера он оторвался от чтения и поднял голову. Будучи удивленным внезапному визиту гувернера, который не посещал его кабинет уже давно, он скрыл эмоции и отложил бумаги. — Добрый вечер, господин Орликовский, — произнес Карс, закрывая дверь. — Надеюсь, я не отвлекаю вас от неотложных дел. — Вы не отвлекаете, — ответил мужчина, жестом указав на кресло напротив стола. — Присаживайтесь. Вернер прошел к столу и сел: — Я пришел просить вашего дозволения, — начал он. Князь чуть приподнял бровь, ожидая продолжения. — Месье Радич, если вы его помните, — продолжил юноша, — прислал мне приглашение на Демидовскую премию. Церемония состоится через две недели в Петербурге, и мне потребовалось бы отлучиться из поместья на два дня. Получив в руки то самое приглашение, Орликовский проверил его и ненадолго задумался. Наблюдая за чужой молчаливостью, Вернер решил добавить: — Для меня это важно. Вероятно, я больше никогда не получу подобной возможности, поэтому прошу вас позволить мне посетить это мероприятие. Наконец Олег заговорил: — Понимаю. Я подумаю над вашей просьбой, Вернер. — Благодарю, — ответил Вернер, поднимаясь с кресла. — Буду ждать вашего решения. Доброй ночи. — Доброй ночи, Вернер, — произнес помещик вслед. Подойдя к окну и открывая портсигар, он вдруг ушел в глубокие размышления, среди которых оказались воспоминания не так давно минувших дней. *** 7-8 ноября 1858 года. Две недели назад. Торжество семьи Строгановых в этом году выдалось наиболее пышным и многолюдным. Всюду блестели дамские платья и драгоценности, по залу разливалась прекрасная игра музыкантов, а столы ломились от еды и шампанского для высоких гостей. В тот день князь Орликовский, обеспокоенный состоянием своей дочери и уставший после собрания Секретного комитета во главе с Его Величеством, ограничился тем, что поприветствовал графа и графиню Строгановых, обменялся несколькими фразами с нужными людьми и подал руку двум дамам, чье положение обязывало к этой любезности, пока его мысли были далеко от танцевального зала. После бала, когда гости начали разъезжаться, к Олегу подошла княгиня Вяземская. Екатерина Васильевна была облачена в роскошное платье цвета бордо, подарившем ей внимание многих мужчин. — Олег Евгеньевич, вы будете столь любезны? — улыбнулась она, поправляя меховую накидку. — Извольте, — князь, помня, что на малом ужине согласился сопроводить Екатерину Васильевну после бала, молча кивнул и подал ей руку, провожая к своему экипажу. Всю дорогу до ее дома на Литейном Вяземская вела легкую беседу о бале, отмечая, как редко князь появляется в свете и что его присутствие все еще способно украсить любой вечер. Олег отвечал односложно и учтиво, глядя в окно на заснеженные улицы. Когда карета остановилась, княгиня неожиданно пригласила того на чай, однако Орликовский лишь любезно поцеловал руку Екатерины Васильевны и пожелал доброй ночи, давая понять, что никак не заинтересован в продолжении вечера с ней. Утром его ждало письмо от Фридриха. Эсмарх сообщал, что Маргарите заметно лучше, жар спал, и доктор Лыков уверен в почти наступившем выздоровлении. Олег перечитал эти строки дважды, чувствуя, как тревога, затаенная все эти дни, когда он не мог сорваться обратно в поместье, наконец отступила. И все же, несмотря на хорошие новости, он приказал Осипу готовить карету. Перед отъездом из города он неожиданно велел остановиться у кондитерской "Ours". Ему хотелось порадовать дочь ее любимыми пирожными. Когда карета остановилась у здания, Олег на мгновение замер, разглядывая новую вывеску. Сколько же лет он не был здесь лично? Пожалуй, с тех самых пор, как Лидия еще носила под сердцем их дочь. Слуги исправно привозили заказы, и нужды заходить самому не было. Над дверью звякнул колокольчик. Внутри было тепло и тихо, воздух, по обыкновению, оказался пропитан сладкими ароматами. Однако за прилавком стоял не хозяин кондитерской, а молодая девушка, которую князь видел впервые. Она учтиво поприветствовала гостя: — Доброе утро, господин. Что желаете? Орликовский обвел взглядом витрины, но старого друга среди них не было. — Подскажите, где месье Гальяно? — спросил он. — Господин Гальяно сейчас занят и не может выйти, — ответила девушка, слегка растерявшись под пристальным взглядом мужчины. — Сообщите ему, что князь Орликовский пожаловал. — Да, Ваше Сиятельство, — поклонилась девица, скрываясь в дверях кухни. Вскоре она вернулась и с бледным выражением лица сообщила: — Ваше Сиятельство, господин Гальяно попросил передать, что ему неудобно встречать гостей. Быть может, я могу Вам чем-то помочь? — В таком случае я сам встречу его, — не дожидаясь ответа, он направился к двери, ведущей во внутренние помещения. Помощница желала что-то возразить, но лишь беспомощно проводила гостя взглядом. Олег миновал короткий коридор и дверь, за которой скрывалась кухня. Здесь было жарко от печей, воздух оказался полон густым ароматом карамели и пряностей. В центре за большим столом стоял хозяин кондитерской. Он был в простом фартуке поверх белой рубашки. Рукава оказались закатаны до локтей, а волосы небрежно собраны на затылке. Пока он держал в руках лопаточку для крема, перед ним возвышался поражающий сложностью замысла торт. Олег прислонился плечом к дверному косяку и некоторое время молча наблюдал за старым другом в попытках найти в том толику изменений. Не отрываясь от своего занятия, Флорин вдруг выдохнул и резко вспылил: — Ты меня раздражаешь, выйди из этой чертовой кухни! Князь заметил большие черные круги под его глазами. Видимо, тот всю ночь не сомкнул глаз из-за торта. — Ты стал сварливее, — усмехнулся он. Гальяно закатил глаза, продолжив наносить штрихи для выравнивания: — Разве ты заслужил иного отношения? Как только Орликовский собрался ответить, тут же оказался прерван чужим шиканьем. Флорин отложил кондитерский мешок и шагнул к мужчине с ложкой, подобранной со стола. — Пробуй, — велел пирожник, подняв прибор к его рту. Пока тот оценивал на вкус странную консистенцию, француз с любопытством рассматривал старого друга. — А ты обрюзг... — хмыкнул он, ощупывая чужой голый торс под плотным слоем одежды. — Раньше было тверже... Олег не стал препятствовать его интересу, пытаясь оценить начинку, и тогда Флорин продолжил размышлять вслух: — Что ж, даже чудным временам настает конец... — разочарованно выдохнул он, отнимая руку с чужого тела. — Жаль, что кое-кому не удастся их застать. Да что уж ты, уж и я малость форму растерял... Черт! Как подумаю об этом, хочу уволиться! К тому времени князь после дегустации наконец произнес: — Внутри марципан? Давно ты стал изменять своим принципам? — Дай сюда, — Гальяно отнял у него ложку, возвращаясь к столу. — И не изменял я! Как видишь, пробовать это извращение я не стал. Аня, что ты за прилавком доставал, всю ночь проверяла начинку, пока я готовил. — И для кого всё? — князь занял свободный стул. — Для моего протеже, — вновь хмыкнул Флорин, продолжив заниматься тортом и не обращая внимание на чужое удивление. — Что? Думал, только ты себе молодых французов можешь заводить? — Всё совсем... — ...не так? О Господи, Олег, я знаю тебя как облупленного, поэтому оставь глупые сказки кому-нибудь другому, — раздраженно выдохнул Гальяно. Когда на кухню вошла Анна с чаем, он уже завершил последние штрихи и убрал торт, присоединяясь к другу: — А теперь можем побеседовать. За несколько часов, проведенных за тем столом среди грязной посуды и со вкусным чаем, они заново открылись друг другу. Столько лет, прожитые порознь, скрывали множество перемен. Флорин, как оказалось, два года назад обрел счастье в лице другого кондитера — Жюльена Буланже. Тот, будучи моложе на двенадцать лет, не позволял Гальяно скатиться в бездну догматизма и окончательно очерстветь. Уехав в Париж на дополнительное обучение, чтобы закрепить за собой право шеф-кондитера в одном из французских ресторанов, юный любовник должен был в скором времени вернуться в Петербург, в честь чего Гальяно пошел против своих принципов и испек его любимый торт с ненавистным для себя миндалем. Орликовский не остался в стороне и также поведал последние события из своей жизни. — ... и Рита простудилась. Собери позже ее любимые пирожные. Среди нового ей понравилось малиновое, — поделился князь. Гальяно, выразив радость за выздоровление Маргариты и приказав Анне собрать самые красивые десерты, поставил чашку и некоторое время просто смотрел на старого друга. — Знаешь, почему я столько раз отказывался работать во дворце? — вдруг спросил он, вглядываясь в когда-то любимые зеленые глаза. — Ты всегда отличался свободолюбивостью, — предположил Олег. Флорин поспешно опроверг идею: —Отнюдь, всё совершенно не так. Просто наблюдая все эти годы за бестолочами, вроде тебя, я осознал, что любые высоты и богатство бессмысленны, если мне запрещено любить. — Я знаю, о чем ты говоришь, — ответил князь после паузы. — Ничего ты не знаешь, — рассмеялся француз, покачивая головой. — Скажи, чего стоит твоя власть, раз ты боишься позволить себе мысли о нем? — задал он вопрос, тыкая в сторону бывшего любовника грязной ложкой. Орликовский замолчал, переменившись в лице. Гальяно, в чьих глазах начали отплясывать чертенки, невозмутимо продолжил: — Не издевайся над парнем, Олег. И над дочерью тоже. Маргарита всё ещё мала — если ты прикажешь Вернеру покинуть ваш дом, спустя годы она и не вспомнит о нем. Сейчас девочка привязывается к нему с каждым днем всё больше, потому ты теряешь время, не желая принимать окончательное решение. Прогони его, да и дело с концом. Уверен, он быстро заделается в любовники к кому-то себе под стать, — усмехнулся француз, с легкостью выдерживая ледяной взгляд напротив. — Разумеется, к моим словам ты должен прислушаться, ежели твоя власть в самом деле тебя не защищает. *** Когда князь вынырнул из воспоминаний, до него донеслась приятная мелодия. Вернер в очередной раз играл на рояле. Когда его флорентийский друг недавно приезжал для проверки реставрационных работ, они обнаружили, что в поместье есть небольшая музыкальная комната. С тех пор юноша просил Анастасию провожать его до туда, когда Маргарита засыпала. Потребовалось время, чтобы Олег понял, что Карс в своей столь живой игре импровизирует, а не подражает чьим-то мотивам. — Господин, Сергей Рыбаков отправил новый отчет о прошениях, — раздался голос вошедшего в кабинет Фридриха. — Благодарю, — кивнул князь, когда тот положил на стол бумаги. Старый немец уж собрался было уйти, как вдруг Орликовский спросил: — Во время моего отъезда в Петербург две недели назад что-то произошло? — О чем вы, господин? — Фридрих слегка нахмурился, боясь, что нечто ускользнуло от его глаз во время отсутствия князя. — Вернер стал другим, — ответил тот. Фридрих коротко кашлянул, вспоминая события двухнедельной давности и просьбу француза ни о чем не говорить. — Если вы о том, что он стал тихим, то, полагаю, мальчик наконец привык к жизни в поместье и перестал нуждаться в эпатажности. Олег встал из-за стола и, захватив оттуда один из конвертов, приблизился к бывшему наставнику. — Вы ведь ничего не скрываете от меня? — спросил он, вглядываясь в глаза Фридриха напротив и понимая, что тот ему солгал. — Чужая душа есть потёмки... — задумался старик. — Не знаю, что в самом деле послужило причиной, однако, думаю, никакой угрозы в том нет, мой господин. Выдержав молчаливую паузу, князь Орликовский устало выдохнул и протянул конверт: — В таком случае, у меня будет одна просьба. *** Разобравшись с поручением Олега, Фридрих вернулся в свою комнату. Это было единственное место в поместье, где он мог остаться наедине с самим собой: ни воспитанник, ни слуги никогда не тревожили его покой. Комната была в отдалении и от парадных залов, и от хозяйских покоев, и от суетливой кухни. Когда много лет назад Евгений Орликовский выделил её Эсмарху, тот, несмотря на имение таких же просторных покоев в родной Саксонии, долго чувствовал себя одиноко среди этих стен. Теперь же, по прошествии десятилетий, комната стала вместилищем всей его жизни. Она не была похожа на те, какие обычно отводились прислуге в богатых домах. Как ни странно, почивший князь позаботился о комфорте тогдашнего молодого немца — здесь было большое окно, выходящее в сад, с такими же дорогими бархатными портьерами, как в господской опочивальне; у стены стояли два платяных шкафа из красного дерева, где висели его черные сюртуки, выглаженные жилеты и накрахмаленные рубашки; в углу камина ютилось когда-то давно подаренное Евгением кресло. Раздеваясь после тяжелого дня, ибо годы, как бы Фридрих того ни отрицал, брали свое и стало нелегко справляться со своими обязанностями, он думал о холодности своего воспитанника и гувернера друг к другу. В ночь, когда Василий разбудил его со словами, что Вернеру нездоровится, подозрения старика о чувствах юноши нашли доказательства. Тогда Карсу потребовалось время, чтобы прийти в себя, и ни Фридрих, ни Василий не спешили, разливая троим по мелиссовому чаю. Последний умудрялся рассказывать забавные истории из молодости, чтобы отвлечь гувернера, в чем немец его поддерживал улыбкой или комментарием. А потом, когда Вернер наконец заговорил, быстро свел причину слез к холодности Олега, чье уважение он бы хотел заслужить. Каждый весьма точно понял, что юноша имел в виду под уважением. И всё же Фридрих увидел в том непрямом признании и иное — его воспитанник лишь послужил поводом для чужой горечи, тогда как настоящую причину Вернер решил скрыть. И Эсмарх понятия не имел, какое из несчастий постигло француза, но свое обещание не рассказывать Олегу о той ночи сдержал. Умывшись и надев ночную рубашку, он погладил одежду для завтрашнего дня. Устроившись в кресле у камина, Фридрих предпочел игнорировать свой письменный стол, заваленный бумагами, которые требовали его внимания: счета от поставщиков, список провизии на приближающийся декабрь и отчет стражи за последние три дня. Утомленный, немец поднял взгляд в потолок, а после опустил его на картину с видом Дрездена. Это был подарок Генриха к пятидесятилетию, и Фридрих часто обращал свое внимание к столь милому сердцу пейзажу, который напоминал ему шум Эльбы и перезвон церквей. Быть может, и Вернер испытывал сильную тоску по дому? Тогда Эсмарх определенно нашел бы, чем его утешить. Видимо, Олег был прав: с годами даже столь строгий и подозрительный немец смягчился. Все же мальчишка, ворвавшийся в размеренную жизнь поместья, успел очаровать его. В Вернере Фридрих находил не одну лишь искру жизни, перевернувшую старый порядок вверх дном, но и искреннюю заботу о Маргарите, находчивость и доброту. В ночь, когда маска юноши была сброшена, Эсмарх пришел к поразительному: в своем глубоком одиночестве и затаенной боли этот француз был точной копией Олега. Пламя в камине догорало и в комнате стало темнеть. Фридрих с усилием поднялся из кресла и направился к кровати. Уже в постели он подумал, что стоит позже помолиться за госпожу Лидию Дмитриевну, здравие маленькой Маргариты, попросить о вразумлении для Павла, который также дорог его сердцу, и об Олеге с Вернером, чтобы Господь уберег их от зла. Закрыв глаза, он погрузился в долгожданный сон, куда к нему пришел любимый образ с орлиным носом и глубокими зелеными глазами. За его упокоение он всякий раз молился в храме.

𝄞𝄞𝄞

21 ноября 1858 года. Не могу поверить, что он согласился! После обеда, когда наши с fillette занятия подошли к концу, Фридрих пригласил меня в малую гостиную. Сначала я подумал, что он собирается от лица Олега сообщить об отказе в поездке на премию, однако в гостиной меня ожидали трое портных из Петербурга. — Вернер, это приглашенные князем мастера. Им нужно снять мерки, чтобы подготовить ваш фрак на мероприятие, — объяснил дворецкий. Удивленный, я поприветствовал портных, представляясь в ответ, и стал следовать их указаниям. На самом деле Фридрих также назвал их имена, однако я, как обычно, всё забыл. Пока я раздевался и поднимал руки по чужому велению, мне захотелось уточнить: — Выходит, господин Орликовский оплатит все сам? Фридрих кивнул: — Верно. Он сказал, что вы будете сопровождать его, потому вам нужно выглядеть подобающе. С чего вдруг это я буду сопровождать его, если речь шла о моем самостоятельном выходе в ученый свет?! Его мрачное присутствие будет затмевать мой гений! — А где же он сам?.. — спросил я, и в этот момент подмастерье подал мне каталог. Остальные двое совершали замеры дальше. — Господин только что отлучился из поместья. Полагаю, ненадолго, — ответил Фридрих. — Вы можете выбрать любой вечерний фрак, что вам приглянется, Вернер. Получив полную свободу, я просиял и открыл каталог в надежде найти что-то стоящее. Каким же было мое разочарование, когда среди строгих черных фраков я не нашел ни одного цветного. Хотя на что я надеялся... Фасоны тоже не произвели на меня впечатления — сплошное однообразие было достойно этого снобистского общества динозавров. Немного подумав, я подозвал подмастерье и наклонился к его уху. Тот, ничуть не смутившись, пролистал к концу каталога и указал на самый последний вариант, которому была посвящена целая страница. Без единого сомнения я сделал свой выбор.

𝄞𝄞𝄞

Переодевшись в редингот с цилиндром, ты седлаешь одного из двух любимых коней. Вега уносит тебя по лесной дороге, счастливый внезапной вылазке. Ты давно не позволял себе отвлечься от работы, дел поместья и его жильцов, потому расслабляешься, не обращая внимания, что день выдался морозным и что к вечеру станет суровее. Пока лес редеет, думаешь, что Феофил и его помощники уже должны снять мерки с Вернера. Вчера тот известил тебя о своем желании посетить премию. Ты опасаешься, что гувернер, появившись там под твоим покровительством, ударит лицом в грязь, однако решил позволить ему принять золотой билет, который предоставил Радич. Между тем дорога идет на подъем, и ты придерживаешь коня, прислушиваясь. За полторы версты от усадьбы таится первый пост. Много лет назад ты приказал организовать его, как только вступил в наследство после смерти отца. При Евгении стража всегда стояла у самых ворот: они были видны случайному путнику, и их же боялись ваши собственные слуги. Ты помнишь, как в детстве и сам опасался тех, кто должен был тебя защищать, потому твердо решил, что Маргарита не будет расти в доме, где из каждого окна торчит дуло. Открытая стража была не более чем иллюзией защиты, привлекавшей лишнее внимание. Незаметные посты на расстоянии хорошей видимости друг от друга и без единого намека на присутствие со стороны дороги были твоим лучшим решением. Проезжий не заметит ничего, кроме леса и редких столбов с указателями, а если кто-то попытается приблизиться к усадьбе, его встретят задолго до ворот. Фридрих с утра отправляет гонца к старшему по смене, если ожидаются гости, будь то Барановский, Рыбаков или твои советники. Так стражники и получают приказ не высовываться, и даже самый подозрительный гость не замечает, что его сопровождают десятки глаз. Вега фыркает, и в тот же миг из-за старого дуба бесшумно показывается фигура в серо-зеленом тулупе. — Мой князь, — мужчина кланяется. — Вы почтили нас своим визитом. Ты киваешь, придерживая коня, и приветствуешь начальника стражи. Ульрих был выходцем из твоих тверских крестьян, после армейской службы вернувшийся в поместье по личному приглашению. Он был старшим на этом посту уже пять лет. — Как тут у вас? — спрашиваешь, спешиваясь. — Замечательно, мой князь, — отвечает тот уверенно. — Дороги чистили вчера, пока никого не было, лошади наши сыты, парни готовы. Игорь к вечеру заступает, а я пока пригляжу. — Славно. Сегодня я хочу немного пройтись. — Как прикажете, — Ульрих кивает и тут же ныряет обратно в чащу, приглашая за собой. Вега следует рядом. Чуть позже оставляешь его на свободном месте у коновязи, убедившись, что ему подадут питье, и окидываешь взглядом пост. Тот был устроен с толком: небольшую балку, где стоял сруб из лиственницы, с тракта было не увидеть. Дым из печи уходил в специальный отвод, внутри было несколько лежанок да стол с остатками каши и хлеба. — Всё спокойно? — уточняешь, и без того зная ответ по отчету, который Фридрих передал утром. — Да, всё тихо, — Ульрих пожимает плечами, протягивая тебе дымящуюся кружку чая. — Эту неделю стая волков у оврага бродила, мы их отогнали. Ну и днем ранее какой-то мужик сбился с дороги, так мы аккуратно его на тракт вывели. Ты пьешь чай, слушая неторопливый рассказ. Ульрих тот еще болтун, потому успевает тебе поведать и о запасах крупы, и о своем семейном быте вне смены, и что у младшего из стражников, девятнадцатилетнего Федора, отлично получается стрелять из карабина. — Отойдем к стрельбищу, я хочу размяться, — оставляешь кружку на столе, выходя наружу. Двое стражников, увидев тебя, тут же вытягиваются по струнке. — Вольно, — бросаешь, проходя мимо. Ты крайне редко наносишь постам визиты, но всякий раз, когда выпадает случай, наслаждаешься моментом. Ульрих и прочие близки тебе по духу. Изолированное от тракта стрельбище со вкопанными в снег столбами и мишенями показываются довольно скоро. Ты расстегиваешь свой редингот, чтобы не стягивал плечи, и принимаешь поданный карабин, тут же взвешивая ружье в руках. Проверяешь затвор и прицеливаешься. Сначала звучат двадцать выстрелов, а потом, когда руки начинают ныть от отдачи, еще десяток, только уже слева, пока Ульрих и стоявший поодаль молодой стражник кряхтят, глядя на мишени. — Точно в цель, мой князь. Вот это вы даете! — качает старший стражник головой. Ты возвращаешь карабин, ощущая, как саднит плечо, и думаешь, что Флорин всё же был прав, говоря, что ты обрюзг. Да и Феофил, когда только что снимал мерки, не зря позволил себе вслух замечание, что раньше на тебя фраки шились проще. Ты потому и сорвался в лагерь, чтобы опровергнуть их слова. Что поделать: пять лет, прожитые словно в затмении, сделали свое дело, пусть ты и не до конца растерял сноровку и воинскую выправку. Следует почаще устраивать тренировки. Стрельбище остается позади, когда ты бросаешь взгляд на тесак у пояса молодого стражника. — Давно я врукопашную не работал, — намекаешь Ульриху. Тот переводит взгляд, куда смотришь и ты, и негромко подзывает: — Федька, подойди-ка! Паренек, пугаясь, следует приказу. Тогда начальник стражи добавляет: — Тебе выпал шанс показать, чему я вас здесь учу. Князь желает устроить с тобой поединок на тесаках. Федор робко кидает на тебя взгляд и отчего-то мнется: — Государь мой, прошу, не гневайтесь, что я французу уйти на дружеской повозке тогда позволил, я ведь приказу вашему следовал, что отпустить того надобно, коли сбежит с поместья! Ты вскидываешь бровь, наблюдая за побледневшим парнем. Гневаться было не на что — в утро, когда Вернера встретил приехавший Мариньи, стража не высунулась и пропустила их по заранее отданному тобой распоряжению. Рассмеявшись, ты хлопаешь позабавившего тебя Федора по плечу, велев выпрямиться да не маяться дурью, и переводишь взгляд на начальника стражи: — Ульрих, ну и удумал же ты, — усмехаешься, покачивая головой. — Я вообще-то желаю сразиться с тобой, а не с юнцом желторотым. *** Уложив дочь спать, вместо привычного возвращения в кабинет ты предпочитаешь отдохнуть в покоях. Фридрих приносит тебе чай, когда ты сидишь и наблюдаешь за всеми из окна, растирая плечо. Всё же Ульрих не стал поддаваться даже своему князю и победа над ним далась нелегко, однако потому ты и пребываешь в хорошем настроении — мало что бывает лучше честного боя. А вот тесаки для стражи нужно заменить, они годятся лишь для вырубки ветвей. — Господин, я могу принести согревающую мазь, — Фридрих замечает твои действия. — Не стоит, — отказываешься, предпочитая решить всё отдыхом и чаем. — Как прошли мерки Вернера? Он подобрал себе фрак? Наставник кивает, и в его голосе отчего-то проскальзывает тень смущения: — Мы были крайне удивлены его выбором, но он настоял. — Удивлены? — Это был... — Фридрих выдыхает, а ты напрягаешься. — Самый дорогой фрак из коллекции. Он обойдется в двести восемьдесят рублей. Ты замираешь с чашкой в руках, переваривая услышанное. Двести восемьдесят рублей... Почти три месячных жалования этого нахала! И всё ради одного фрака, который он наденет единожды! Ты выдыхаешь, откидывая голову назад и прикрывая глаза: — Пару тряпок обошлись по цене двух хороших скакунов...

𝄞𝄞𝄞

28 ноября 1858 года. С недавних пор Лорес де Мариньи стал частым гостем усадьбы Верное. Как Дмитрий Мулявин и обещал, он пригласил юнца в свой дом, чтобы тот провел осмотр. Лорес быстро заключил, что проблем у имения гораздо больше, чем казалось барону. Если поместье Орликовских было построено не на гнилистых почвах и имело современное устройство дренажной системы, отопления, водопровода и канализации, то у Мулявиных дела обстояли наоборот ввиду постоянного недостатка средств и недальновидности хозяев. Дмитрий Владимирович изволил в первую очередь решить проблемы острой необходимости и дабы те обошлись как можно дешевле, а уже после заняться остальным. Флорентиец отметил деформацию стен и осадку фундамента у всего дома, после чего несколько ночей сидел да раздумывал над плановыми чертежами. Время близилось к послеобеденному чаю, когда ему сообщили, что сегодня он может переночевать в усадьбе из-за суровой погоды. Несмотря на то, что Лорес приезжал ранним утром и возвращался в Петербург к полуночи, ему так и не представился шанс поговорить с Еленой. Мысли о ней мешали ему работать и спать. Отрадой служили лишь письма дорогого друга, но даже в тех Мариньи мог заметить, что и Вернера беспокоило нечто, о чем он не делился. Короткая реставрация у князя Олега Евгеньевича подошла к концу, оставив того довольным выполненной работой, и после которой Орликовский прямо выразился о необходимости покоя для дочери, отчего Лорес временно находил невозможным навестить француза в очередной раз. Отложив в сторону чертежное перо, юноша подошел к окну. Увидев во дворе Елену, принимавшую почту, он, недолго думая, рванул вниз. — Синьорина!.. — выдохнул он, добегая до крыльца. Девушка, приняв письма, вздрогнула и обернулась. Стоя друг напротив друга, они не замечали на себе чужого взгляда с хозяйских покоев и некоторое время молчали. За всё прошедшее время у них не выдалось шанса остаться наедине. Елена первой нарушила тишину, заметив, что Лорес не в силах оторвать от нее своих глаз. — Месье Мариньи, вы меня напугали, — произнесла она, пряча письма. — Вам лучше вернуться в комнату для гостей — простудитесь. Художник переступил с ноги на ногу, ощущая, как под одежду пробирается холодный ветер, и с обеспокоенным видом ответил: — Я бы хотел поговорить с вами. Елена выдержала паузу, после коротко и устало выдыхая: — О чем, месье? — О том вечере на балу, синьорина, — Лорес шагнул к дому, дабы не заставлять свою музу мерзнуть во дворе. — Те девушки... — Они мне неинтересны, — резко возразила та, поднимая на юношу взгляд. Измученная думами, она наконец решила высказаться: — Я знаю, что вы, как и любые другие господа, наверняка посещаете игорные и публичные дома, а может и салоны, где находите развлечения с женщинами под маской светскости. Вы ведь преследуете меня, поскольку эти увеселения вам наскучили и вы решили сыграть во влюбленного? В таком случае я пожелаю выйти за любого, но кто не посмеет мне лгать или предать. Лорес побледнел и почувствовал, словно земля ушла из-под ног. Он видел, как в прекрасных глазах напротив скрывались разрушительные чувства. Знал, что именно они управляли его возлюбленной и заставили произнести эти слова, и в полной мере осознавал, что в том исключительно его вина. — Но это было до того, как я встретил вас, — выдохнул он, вглядываясь в Елену. — Вы правы в своем гневе, ведь я вел себя глупо, был молод и искал утех, однако, клянусь, после нашей первой встречи я не взглянул ни на одну женщину. Я не посмею предать свою любовь, не предам вас. Она сделала шаг в сторону, чтобы скрыться в своей комнате, но юноша аккуратно преградил ей путь. — Позвольте мне написать ваш портрет, как обещал, — сказал он. — Я закончу чертежи для вашего отца, помогу с реставрацией, пусть это займет год, и если в конце концов я останусь вам немил, я навсегда покину Россию и впредь не потревожу вас. — Глупости, месье Мариньи. Не лишайте себя возможности найти среди прочих дам ту, что будет достойна стать вашей невестой, — оставшись непреклонной, Елена обошла Лореса, скрываясь в коридорах дома. *** Елена прошла в свою комнату, плотно притворив за собой дверь. Она прислонилась к ней лбом, чувствуя, как колотится сердце, и некоторое время стояла так, пытаясь справиться с гневом на себя и Мариньи. — Дурень! Сняв шубку и положив письма на стол, она обесиленно упала на кровать и вдруг замерла. Под подушкой она нащупала спрятанный сложенный лист, который во время ночной прогулки у князя Орликовского ей тайно передал художник. Елена осторожно развернула его. Карандашный набросок Лореса покорил ее, когда в ту ночь после сада она поняла, как ее видел флорентиец. Несмотря на то, что он рисовал ее по памяти, ему удалось попасть в каждую черту и выделить более мягкий взор и задумчивый вид. Когда в дверь тихо постучали, девушка быстро вернула рисунок под подушку. Снаружи раздался голос Варвары Сергеевны, и Елена встретила матушку. Женщина вошла, неся в руках чашку горячего чая. Она поставила её на столик у окна, села на край кровати и внимательно посмотрела на дочь. — Я видела, как вы беседовали с месье Мариньи у крыльца, — мягко сказала она. — Что случилось, дитя мое? Он обидел тебя? Елена опустилась рядом, теребя край платья. — Я была с ним груба, матушка, — призналась она тихо. — Наговорила лишнего о салонах, о женщинах… Сказала, что он играет со мной. — И ты веришь в это? — Варвара Сергеевна взяла дочь за руку. — Веришь, что он играет? Елена молчала, глядя в пол. — У него, очевидно, есть прошлое, — наконец сказала она. — У всех есть прошлое, милая, — вздохнула мать. — И у твоего отца, и у меня, и у Олега Евгеньевича, которым ты восхищаешься. В молодости он был куда более разгульным, чем этот юноша. И что теперь? Он стал примерным отцом, был заботливым мужем для нашей Лидоньки, и, я уверена, до сих пор любит ее и хранит верность. Елена подняла глаза: — Вы хотите сказать, что прошлое не имеет значения? — Ох, милая, категоричностью ты вся в своего отца! — рассмеялась Варвара Сергеевна. — Я хочу сказать, что большее значение имеет то, что человек делает сейчас и что будет делать завтра, — она погладила дочь по руке. — Когда твои старшие сестры выходили замуж, каждую из них я просила задать себе один вопрос, — она выдержала паузу, заглядывая в глаза дочери. — Спроси и ты себя: сможет ли этот человек воспитать твою дочь, научить ее быть сильной, доброй и счастливой? Сможет ли он защитить ее? Елена замерла, переваривая услышанное. — Твой отец, — продолжила Варвара Сергеевна, — когда сватался ко мне, был беден как церковная мышь. У него было имение с долгами и сто пятьдесят душ, из которых половина — старики и дети. Но я спросила себя: сможет ли он воспитать мою девочку? И поняла, что да. Остальное, как видишь, прижилось, и теперь у нас с твоим отцом целых пять дочерей. Елена улыбнулась, а Варвара Сергеевна продолжила: — Пусть я и называю тебя дитем, но ты уже не ребенок, моя милая. Никогда не позволяй гордости и обиде решать твою жизнь за тебя. А если месье Мариньи или кто-либо другой в самом деле тебя обидят, мы с отцом тебя защитим и накажем наглецов любой ценой. Старшая Мулявина поднялась, поцеловала дочь в лоб и вышла, оставив Елену одну. Девушка некоторое время сидела неподвижно, глядя на остывающий чай. *** Вернувшись в гостевую комнату, Мариньи попытался вновь сесть за чертежи. Осознав всю тщетность, он тяжело выдохнул. Вспомнив, что Елена держала в руках почту, он достал из кармана вчерашнее письмо от Вернера, которое не успел прочесть из-за позднего возвращения в Васильевский. Распечатав конверт с неизменной теплой подписью "Моему бесценному другу", он принялся читать: "Дорогой Лорес, Прости, что не давал ответа на твое последнее письмо несколько дней — мне пришлось увеличить количество занятий с fillette, чтобы те два дня, что я проведу в Петербурге на премии, не оказались потеряны. Ты интересовался ее здоровьем, и я рад писать, что с ней всё хорошо. С недавних пор Орликовский вновь разрешил нам с Маргаритой выходить во двор. И хоть готовят ее к выходу дольше, чем она гуляет, fillette рада и этому. По правде сказать, я сильно переживаю. Князь позволил мне посетить мероприятие, но я давно забыл, какого находиться среди людей из высшего света. Салоны, где я изредка составлял тебе компанию, совершенно отличаются от официальных приемов. Те люди всю жизнь занимаются наукой или политикой, а я самоучка, который даже не поступил в университет. Что я могу представлять из себя, сидя с ними за одним столом? Думая об этом, вчера я начал перечитывать свои старые записи и книги, доставленные братом из Парижа. Месье Радич, как только я поделился с ним переживаниями, прислал пару десертов и короткий список гостей, кто будет сидеть за нашим столом на банкете после церемонии, и уверил, что мне не о чем беспокоиться и он официально представит меня. Я нахожу его поддержку важной, поскольку в поместье после того, как ты перестал приезжать, другой я не встречаю. Теперь позволь поговорить о тебе, mon cher. Знаю, что тебе не легче, однако спешу напомнить, сколько уже сделано: ты получил рекомендации от князя и хорошую выручку, тебя пригласили в дом Елены Дмитриевны, ты видишь ее каждый день и помогаешь ее семье. Разве ты должен страшиться? Вы оба можете быть и, я верю, будете счастливы вместе, а потому дай себе и ей время. Я убежден, не пройдет и недели, как она смягчится и позволит себе забыть о произошедшем на балу. Главное, что ты остаешься верен своим чувствам. Помни, если тебе потребуется помощь, я вырвусь из поместья любой ценой, mon cher. С любовью, Твой Вернер." Дочитывая письмо, Мариньи испытал еще большее сожаление о том разговоре с Орликовским. Приезжая несколько раз в поместье для реставрации, он видел, как сильно переменились отношения друга и князя. Знал, что Вернер постоянно уходит в музыкальную комнату, чтобы сыграть на рояле, потому что это стало для него единственным способом выразить боль. Не набравшись смелости признаться другу, он лишь извинился в одних из первых писем, так и ничего не объяснив. — Знал бы ты, какой я идиот... — выдохнул художник, растирая лицо руками. — Да на что я вообще способен? Даже признаться не могу! Ничтожество. Он откинулся на спинку стула, чтобы подумать, как поступить дальше, но в голову ничего так и не пришло.

𝄞𝄞𝄞

3 декабря 1858 года. За окном уже опустились сумерки, а потому, господа, раз вы явились, не стесняйтесь присаживаться рядом, пока я занят. Всё же складывать эти баночки духов следует осторожно, а я уж успел о том забыть. До вашего прихода я упорядочил в сундуке свои старые записи, которые перечитывал последние дни. Должно быть, вам интересно, что там хранится? Приходится признать, что слушателей вернее вас мне не найти. Несмотря на сумасбродство, творимое мной по приезде в поместье, вы, господа, по удивительной причине по-прежнему со мной. Так и быть, можете рыскать в сундуке, а я поведаю вам пару занятных историй. Двадцать восемь лет назад во Франции случилась Июльская революция. Мое рождение пришлось на годы позже, однако о том времени мне известно не меньше прочих — Ланцелин вспоминает об Июльской монархии, как о худшем и лучшем периоде своей жизни. Семьи, принадлежавшие к числу старого дворянства, вроде нашей, остались не у дел из-за торжества буржуазии. Неурожаи тех годов привели к кризису земельной аристократии, из-за чего многие дворяне разорились. На их беду нашлись предприимчивые спасители в лице банкиров. Надеюсь, вы верно поняли мою шутку, ведь финансисты — последние в очереди на святость. Жан-Фредерик Перрего, Жак Лаффит и Джеймс Ротшильд долгое время были кошмаром Франции: не осталось души, не имевшей долгов перед их банками. Мой дорогой братец хоть и вошел спустя годы в сей клуб влиятельных мерзавцев, заручившись поддержкой короля Луи-Филиппа, прежде всего сам прочувствовал на себе силу чужого могущества, когда с пятнадцати лет наблюдал за финансовым крахом де Карсов. Потеряв львиную долю доходов в годы неурожая, а также поддержку королевского двора, наша семья влезла в огромные долги и мы даже заложили родовой особняк. После этого родителям пришлось... Погодите, держите те выцветшие тетради аккуратнее! Это, между прочим, мои словари. На их заполнение в свое время у меня ушли годы и я планирую дополнить их. Так о чем это я говорил, господа? Позабыл... Что ж, немудрено: всё же складывать духи, вести рассказ и следить за вами довольно хлопотно. В таком случае поведаю следующую историю. Некогда "Soleil Rouge" было тайным молодежным сообществом при Сорбонне. Под "тайным" я в том числе имею в виду "закрытым", и отбор проходил отнюдь не благодаря академическим успехам, а скорее вопреки им. Мой дорогой братец никогда не ошибался, когда говорил о деньгах, а говорил он многое, в том числе о том, что главным секретом превосходства над прочими студентами является могущество семьи, сопроводимое завидным достатком. Пресыщение, мои дорогие друзья, есть худший недуг богатых, а когда те юны, то худший вдвойне, ибо в поиске развлечений, способных вызвать у них истинный азарт, они доказывают: даже люди, чье детство прошло безмятежно, при неограниченной власти и отсутствии должного наказания способны проявлять удивительную жестокость. По сей причине я бы никогда не пожелал вам оказаться в числе "Soleil Rouge" или ему подобных, ибо вы с высокой вероятностью станете их развлечением. О, что же на этот раз вы нашли в сундуке? Так уж и быть, чертежи с шахтными предохранителями можете забрать себе, коль у вас получится переписать горное законодательство Франции, где подобные технологии не прописаны, и убедить промышленника потратиться на страховку. Когда братец открыл свою первую угольную шахту в Алжире, совсем скоро ему пришлось разбираться с первыми смертями. Я достаточно провалялся у него в кабинете и понял, что основная причина несчастных случаев заключалась в отсутствии второго страхового каната, когда первый обрывался и клеть с людьми падала да разбивалась. Оставаясь наивным, я предложил Ланцелину добавить второй стальной канат, но отметил, что он должен быть прочнее из-за очевидно резкой нагрузки в момент падения. Что ж, этот остолоп, даже когда я принес ему готовые чертежи с приблизительными расчетами, от этой идеи отказался, предпочтя оплачивать малую сумму семьям погибших, чем переплачивать за и без того дорогую сталь. Вот и думайте, прежде чем наниматься к чертовым буржуа — ваша жизнь будет стоить дешевле модернизации их собственного детища. Наконец-то я закончил собирать эти баночки! Вы верно поступите, спросив, почему я вновь спрятал их в свой саквояж. Я и сам не уверен. Вероятно, поделившись с вами, я смогу укрепиться в собственном решении, потому, прошу, присаживайтесь. Начну с того, что все эти недели меня мучили портные, приезжавшие на повторные замеры множество раз. Я уж пожалел, что выбрал именно тот фрак, но после финальной примерки испытал настоящий восторг. Думаю, мой гений всё же не выйдет так просто затмить хотя бы из-за приличного вида. Я бы солгал, рассказав только о беззаботных днях в окружении fillette, поскольку недавно приезжали и Барановский, и Рыбкин, и прочие гости князя, например, тот подозрительный мужчина с Сенного рынка, проявлявший чрезмерный интерес в мою сторону. Как же его звали?.. Лобник? Лобачевский? Но прежде хочется поговорить именно о моей славной ученице. Мы всё больше говорим на французском, отчего у нее возник интерес к другим языкам. Князь позволил добавить в расписание занятий пару часов английского. Маргарита вскоре отметила, как много в том встречаются французских слов, и я провел ей несколько дополнительных уроков истории, чтобы объяснить причину. Кроме того, на днях в поместье приезжал новый цирюльник, и княжна с удовольствием рассказала ему обо всем, что узнала за последнее время. Признаться, она даже успела вырасти: на стене, где Фридрих всегда делал отметки ее роста, теперь на одну линию выше. Знали ли вы, господа, что измерить свой рост можно, если наклониться и раскрыть руки вдоль стены с пола до кончика пальцев другой руки? Перекрашенный шкаф уже давно вернулся в комнату fillette, и с тех пор кошмары перестали тревожить мою маленькую ученицу. Она несколько раз отправляла письма Мулявиным и, получая от любимых бабушки и дедушки ответ, признавалась, что чувствует себя по-настоящему взрослой. Мне остается лишь с гордостью наблюдать за ее взрослением, и в то же время испытывать тоску, понимая, что спустя несколько лет, которые обязательно покажутся мгновением, она в самом деле станет юной мадемуазель. Возможно, она начнет считать меня скучным, осознает, что ее любимый учитель не может знать абсолютно всего, оттого разочаруется и поспешит скорее поступить в гимназию, а если человечество всё же не окажется безнадежным, то и в университет, коль женщинам позволят там учиться. Сейчас, думая об этом, на моем лице появляется улыбка. Думаю, господа, некоторые из вас поймут мои чувства, когда ребенок вырастает. И я в самом деле отдал бы многое, дабы застать эти дни, но, полагаю, мое пребывание в ее жизни скоро подойдет к концу. Мне тяжело уложить всё в голове, я запутался и не могу вырваться из этой грязной паутины лжи, в которую я жестоко повязал и это милое моему сердцу дитя. А дело в том, что как бы я ни пытался, мне не удалось заполнить пустоту внутри. Я скучаю по Олегу. Всё это время я позволял себе называть его исключительно "князем" или "господином Орликовским", в глубине души страдая от нехватки тех случайных взглядов, бросаемых нами друг на друга. Я возненавидел трапезы и уроки этикета, где мне нужно присутствовать ради fillette, и дверь его кабинета, где за весь месяц я был единожды, но который мне приходится всегда видеть, когда я возвращаюсь в свою комнату. Я долго думал о том, что, возможно, у нас могло бы получиться быть вместе, но не нашел ни единой причины, по которой князь пожелал бы поставить меня выше себя и своей семьи. А посмел бы я на его месте вступить в запретную связь, подобно этой? Пытаясь найти ответ, я осознал, что на самом деле рискую не меньше. Я был бы дураком, отрицая жестокость этого человека, его прошлое и истинное лицо. Впервые увидев, с каким хладнокровием он применил насилие к бывшему цирюльнику, для меня стало очевидным, каким бывает Олег. Разумеется, и слухи о его деяниях, и страхи моего дорогого Лореса, и предупреждения братца имеют под собой основание. В своей влюблённости — а я ее, наконец, признаю и более не намерен скрывать — мое сердце не смогло обмануть разум, всё время напоминавший о необратимой опасности рядом с Орликовским. Три года подготовки к переезду в Россию, чтобы начать новую жизнь, могут быть стерты одной его подписью о моей принудительной высылке из империи или, того хуже, о тюремном заключении, откуда никто не сможет меня вызволить. Я понимаю, кого полюбил, но сие знание нисколько не умаляет боль, причиняемую его безразличием ко мне. Обернись всё по-другому, я был бы готов навсегда остаться в тени, сохранив наш союз в тайне, но он выбрал себя, а потому мне не остается иного: вскоре я уйду. Я бы мог выбрать судьбу Фридриха и остаться ради своей маленькой девочки, однако не выдержу наблюдать, как через несколько лет Олег женится вновь, ибо то для человека его положения неизбежно. Возможно, мне следует вспомнить, кем я был и в чем находил счастье с самого детства. Завтра я уезжаю с Олегом на премию. Месье Радич всё это время оказывал мне огромную помощь и, глядя на него, такого уверенного в своих желаниях и в будущем, я многое осознал. После премии я начну карьеру в Императорской Академии наук.

𝄞𝄞𝄞

4 декабря 1858 года. Несмотря на мероприятие, этим днем князь Орликовский не планировал просыпаться рано. Заранее предупредив Фридриха о желании выспаться, он не представлял, что будет вынужден открыть глаза ещё до рассвета. Кошмар, внезапно посетивший его во сне, вынудил после пробуждения не сомкнуть глаз и много думать. Впервые спустившись за долгое время к завтраку, Олег не сводил взгляда с дочери и гувернера. Следовало признать, что Флорин оказался прав: нужно поторопиться и решить вопрос с Вернером, ведь день за днем Маргарита впускала того в свой мир всё больше. Накануне князь проводил с дочерью время, по традиции заказав пирожные из кондитерской Гальяно, понравившиеся ей после простуды. Изменения в поведении любимого ребенка от него не укрылись: Рита перестала выражать обеспокоенность о возможном уходе или увольнении Вернера, ныне воспринимая его присутствие совершенно естественным. С приходом гувернера она стала гораздо свободнее говорить о своих чувствах, более не боится ошибиться и не пытается вести себя, как того желают другие. В ней загорелось стремление познать как можно больше и она уже не раз спрашивала о работе отца и чем способна помочь. Князь не расстается с мыслью, что сам он никогда не даст своей маленькой девочке столького. Тогда имеет ли он право всё отнять? Первым делом Олег посчитал нужным отказать Вернеру в просьбе о Демидовской премии. Брать ответственность за юношу и представлять его гостям мероприятия, куда он сам неохотно обязан прибыть, показалось весьма обременительным. И всё же он решил не упускать возможность побыть с Карсом наедине, когда они проведут ночь в квартире у Адмиралтейства, где ни Фридрих, ни Маргарита не смогут повлиять на него. К полудню запряженная карета ждала у ворот поместья. Князь Орликовский в мундирном фраке уже стоял у крыльца, дожидаясь Вернера. Чиновников и их статус неизменно выдавал наряд, точно соответствующий регламенту. Высокий стоячий воротник черного фрака украшало золотое шитье в виде дубовых листьев; на крепких плечах мужчины покоились отличительные эполеты, а поверх была накинута дорогая шинель. Рядом с каретой находился и Осип, в сей день выступая кучером в совершенно ином виде: он был в темно-синем ливрее с золотым галуном. У самой дверцы стоял опытный лакей, облаченный в тот же наряд. Когда-то давно, еще до смерти Евгения Орликовского, Олег и Лидия, с чьим браком не смогли смириться бывшие князь и княгиня, жили в собственном поместье под Петербургом. Любимую жену тогдашнего княжича окружал штаб наемной прислуги, где каждый знал свое дело, облегчая быт юной хозяйки, имевшей слабое здоровье. После двойной потери, постигшей чету Орликовских, вступивший в право наследования князь Олег Евгеньевич перебрался с дочерью и самыми доверенными лицами в родовое имение, значительно ограничив круг служащих лиц. С той поры все официальные визиты, балы и мероприятия проводились в том личном поместье, где продолжили свою работу лакеи, привратники и горничные, поддерживая порядок в пустующем доме. Закрывшись ото всех, князь создал отдельный мир для себя и дочери, дабы никто не мог нарушить их покой. А в дни, когда долг обязывает его присутствовать по торжественному случаю, он лишь призывает нужных людей. Наконец, из дома показался Вернер. Князь невольно задержал на нем взгляд, полный немого восхищения. Парень скоро накинул пальто поверх безупречного черного фрака, отчего Олег не успел тщательно рассмотреть свои двести восемьдесят рублей, но остался под впечатлением. Не было сомнений, что выбранный Вернером фрак раскрывал его достоинства: рост, стройность, осанку и лицо. Князь допустил мысль о том, что француз, наконец подошедший к карете, невероятно красив. Но он тут же отогнал ее, сохраняя на лице маску невозмутимости. — Вы готовы? — спросил мужчина, замечая, что гувернер не взял никаких вещей. Вернер кивнул, и они забрались в экипаж. Стоило карете тронуться и юноша, устроившись напротив Олега, вынул из кармана маску для сна. Сев удобнее, он спрятал глаза за шелковой тканью, чтобы уснуть. Князь, не захватив бумаг для работы, был вынужден кидать задумчивый взгляд то в окно, где тянулся зимний лес с его голыми ветвями и снежным покровом, то на спящего Вернера, чьи вопросы ошибочно ожидал услышать по пути в Петербург. Казалось, взволнованный поездкой, француз пожелает отвлечься за непринужденным разговором, однако он выбрал уснуть, не проронив ни слова. Время от времени он выныривал из чуткого сна, вздрагивая плечами, когда экипаж наезжал на ухабы. В те моменты Олег не сводил с него глаз, представляя, как вскоре будет вынужден сказать о своем решении уволить парня. Он водил взглядом по чужим чертам, которые так давно не видел вблизи, что и забыл о сей наружной красоте. Вернер давно перестал посещать его кабинет и читать там книги. Его запах выветрился из дивана, надобность класть подушку и пополнять вазу с фруктами исчезли. Бумажная роза перебралась в комнату мужчины, где он спрятал ее среди личных ящиков — вернувшийся из Парижа Лобанов грозился быть излишне внимательным к подобной мелочи, с чем Олег не имел желания столкнуться. Быть может, и слова Лореса о значении цветка помешали оставить его в кабинете. Даже диван, где лежал француз, был передвинут к дальней стене кабинета. Сам Вернер заметно отгородился. Князю казалось, что причина заключалась не только в его собственном поведении на глазах у Мулявиных, но и в нечто ином, о чем он не подозревал. Фридрих выбрал сохранить это нечто в тайне, солгав воспитаннику. Даже Василий, не избежавший попытки допроса, ловко ускользнул, также предпочтя сохранить лояльность к французу. Вспоминая об этом, Олег уставился в окно, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Когда он допустил ошибку? С каких пор все они приняли в доме чужака, который только и делал, что осознанно выводил хозяина и нарушал устоявшийся годами покой? Они забыли, какой ценой жили всё время в спокойствии? Как теперь они смеют лгать ради какого-то мальчишки? Экипаж въехал в Петербург, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая город розовыми тонами. Карета миновала главные улицы и Олег разбудил Вернера, готовясь к выходу. Наконец, они остановились на Васильевском острове у внушительного здания Императорской Академии наук. Осип ловко осадил коней, а лакей, соскочив с козлов, отворил дверцу, опуская подножку. У самого входа в Академию толпились прочие кареты, ландо да дилижансы, из которых выходили гости во фраках и вечерних платьях. Швейцары в расшитой форме и треугольных шляпах встречали прибывших учтивыми поклонами, распахивая тяжелые двери, за которыми открывался высокий вестибюль, залитый светом сотен свечей. Оставив карету на слуг, князь Орликовский и его спутник направились к парадному входу. Их тут же встретил мужчина, сверявший имена по списку, и незаметно для Вернера и прочих сообщил распорядителю, что прибыл действительный тайный советник. Внутри Академии царила непередаваемая атмосфера. Парадную лестницу в вестибюле дополняли мраморные бюсты великих ученых, тут же привлекшие внимание взволнованного француза. Гостей проводили в главный зал, наполненный сотней голосов и запахом дорогих духов. Несмотря на сдержанность, соблюдаемую всякий раз на крупнейшей научной премии, наряды господ и их редких спутниц пестрили среди огромного партера. Вокруг висели портреты императорской семьи и президентов Академии. Вернер огляделся, чувствуя себя неуютно под десятками любопытных глаз. К ним то и дело подходили незнакомцы, приветствуя Орликовского почтительными поклонами и бросая на юношу быстрые взгляды. Олег представлял того скупо: имя и происхождение он счел достаточным. Когда очередной господин вернулся к прочим гостям, князь заметил, как Вернер незаметно удерживал дрожащую руку. В попытках поддержать, он чуть склонился к его уху, решив напомнить, что часть присутствующих никак не относится к науке, однако неожиданно к ним из толпы шагнул Горан Радич. Олег выпрямился, упустив момент, и холодно смерил серба взглядом: во фраке и при нескольких орденах тот выглядел столь же солидно, что и в первую встречу. — Месье Радич, — увидев знакомое лицо, лицо Карса наконец озарила искренняя улыбка. — Вернер, как я рад, — тот пожал руку француза и, заметив дрожь, молча накрыл ее обеими ладонями. — Я боялся не успеть найти вас до начала церемонии. Уже опасался, что вы передумали. — Ни в коем случае. Я слишком долго ждал этого дня, — Вернер тихо выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Горан улыбнулся и перевел взгляд на Олега, следившего, как тот отпускает руку гувернера: — Ваше Превосходительство, — он слегка склонил голову, — благодарю, что составили компанию нашему прекрасному другу. Надеюсь, вы с удовольствием проведете вечер. Князь ответил сухим кивком, в мыслях отмечая, что серб успел разузнать о его ранге, и Горан, не обращая на это внимания, увлек Вернера за собой: — Позвольте познакомить вас с коллегами. Наблюдая за Карсом, окруженным вниманием академиков и владельца "La Cigale", не поскупившегося представить его в лучшем свете, Олег едва узнавал своего гувернера. Разве было возможно представить, что парень с проблемами в понимании пространства, странностями и дурными привычками способен быть собранным в кругу светлейших умов империи и не казаться среди них чужим? — Олег Евгеньевич! — думы Олега прервал знакомый голос. — Весьма неожиданная встреча. — Лев Михайлович, — князь поприветствовал Высокодельного и разделил его удивление, забыв, что сей сплетник является братом нынешнего непременного секретаря Академии. — После того, как дело о реформе забрали у Совета, мы виделись в последний раз лишь на балу графа Строганова. Вижу, вы в добром здравии, — хитро улыбнулся Высокодельный, высматривая Вернера за толпой. — Вас временно отстранили от собраний Совета, однако, уверен, вскоре вы сможете вернуться, — Олег, заметив, куда смотрел коллега, встал перед ним, хлопая того по плечу. — Я видел князя Орлова у сцены. Вам следует поспешить, чтобы получить его милость. Он уже смягчился после устроенного вами скандала. Высокодельный нахмурился, не сумев как следует рассмотреть гувернера, и с ухмылкой спросил, переводя взгляд на Орликовского: — Благодарю. Слышал, вы сопроводили княгиню Екатерину Васильевну в ночь после бала, но, насколько мне известно, не приняли ее приглашение остаться. Бедная женщина... Кажется, вы до сих пор не готовы к новой хозяйке в вашем поместье. Если желаете, для меня будет честью познакомить вас с... — Не стоит. Позаботьтесь о своем сыне, Лев Михайлович, — прервал князь. — Быть может, его интерес сменится с мещанки, с которой он проводит тайные встречи, на партию достойнее. Почему бы вам не организовать ему знакомство с самой княгиней, коль ее вдовья беда вам небезразлична? Мужчина нервно съежился под чужой улыбкой и кивнул в сторону партера: — Разумное предложение, Олег Евгеньевич. Церемония вот-вот начнется, извольте. Высокодельный откланялся, оставляя князя. Тот обернулся, чтобы найти Вернера, и обнаружил его сидящим с Радичем в середине зала. В тот же момент распорядитель пригласил Олега занять свое место в первых рядах, где ожидали министр народного просвещения Авраам Сергеевич Норов, министр внутренних дел Сергей Степанович Ланской и прочие. Церемония открылась торжественной речью графа Блудова, действующего президента Академии. Непременный секретарь, Высокодельный Леонид Михайлович, подвел итоги года и объявил лауреатов. В этом году полную премию присудили Осипу Андреевичу Гошкевичу за его труды в филологии и составление первого японско-русского словаря. Половинную премию получил Александр Николаевич Афанасьев за знаменитое собрание русских народных сказок, которые он издавал последние три года. Вернер, с интересом слушая вердикт ученых работ, замечал горящие глаза Горана. С начала церемонии серб замолк и сосредоточился исключительно на сцене. Чужая преданность любимому делу не могла не восхитить юношу, впервые ощутившего столь удивительное единение с другим человеком. Переведя взгляд вдаль, ниже сцены, он увидел сидящего в первом ряду Олега. Быть может, и ему когда-то был присущ подобный энтузиазм? Ведь ныне князь выглядел только устало. Несмотря на краткость их общения в течение месяца, от Вернера не укрылись увеличившиеся тени под зелеными глазами и усилившийся запах табака. После церемонии гостей пригласили в банкетный зал. В воздухе витал аромат дорогого вина и изысканных блюд, словно никакого поста и не соблюдалось. Вернер, не найдя поблизости князя, почувствовал напряжение, однако быстро привел себя в чувства. Заняв место за круглым столом рядом с Радичем, он познакомился с остальными гостями, о которых знал заранее, и разговор перешел в непринужденное русло, оставляя за собой официальность церемонии. Князь Орликовский между тем разделил трапезу в кругу иных лиц. По правую руку от него сидел Авраам Норов, человек весьма приятный Олегу хотя бы потому, что не задавал глупых вопросов и спокойно пил шампанское. Будучи министром народного просвещения, он был окружен слухами о своей бесхарактерности, поскольку предпочитал отдавать управление ведомством в руки помощников. Чужое мнение не портило Олегу впечатлений об Аврааме, ведь тот, по его мнению, подходил на эту должность без сомнений. Благо на премию не приехал Панин — Норов нередко призывает его как министра юстиции к отмене цензуры. Немудрено, если бы их баталии начались прямо за банкетным столом. По левую сторону расположился Сергей Ланской, чье расположение для князя Орликовского куда важнее. Однако престарелый граф мало отличался от того же князя Орлова: на старости лет ему так же не было интересно решение вопроса о крепостничестве. В том он отдал значительную полноту власти своим помощникам, одним из которых был Милютин. Основу беседы вел Блудов, рассказывая о подготовке к предстоящей свадьбе дочери. В разговоре его активно поддерживали Орлов и Ланской, в то время как Норов и Орликовский поверхностно затронули тему о возможном разделении среднего образования на классические и реальные гимназии. — Олег Евгеньевич, вам известно, как поживает граф Влáдимов? — вдруг спросил Ланской. — Константин Павлович находится в отъезде по поручению Его Величества, — ответил князь. — Вернется к весне. Сергей Степанович кивнул, вслух отметив надежду на то, что его противник объявится с благими вестями. Олегу ничего не оставалось, кроме как согласиться и скрыть улыбку за бокалом вина. Разве может его дражайший друг служить добрым вестником? Позже к ним присоединились братья Высокодельные с лауретами. Последние задержались у стола министров ненадолго — другие гости желали оказать им полно внимания, приглашая к себе. Вскоре установленный порядок рассадки утратил строгость и господа, покидая свои места, принялись перемещаться между столами, обмениваясь визитками, обещаниями скорых встреч и приглашениями на частные вечера. Молодые люди выбирали отходить к дальним углам зала, где были расставлены закуски с вином, чтобы вести личные беседы. Князь Орликовский, оставаясь за столом с напившимися Блудовым и Ланским, то и дело бросал взгляд в сторону, где возле колонны Вернер стоял с Радичем. Последний подался к юноше вперед, о чем-то оживленно беседуя. Глухое раздражение, заворочавшееся внутри Олега, взяло вверх и он неторопливо направился к ним через зал. — Ваше Превосходительство, — встретил его серб, выровнявшись, — мы как раз обсуждали возможность для Вернера поступить в университет. Что скажете? Князь обратился к самому юноше: — Если вы того желаете, я буду рад вам помочь, Вернер. Карс лишь коротко кивнул. За сей реакцией Олег догадался, что парня что-то беспокоило. Горан отвлекся на коллегу, решившего сообщить ему важную весть, и отошел с ним к другой колонне. В это время Олег и Вернер внезапно оказались во внимании небольшой группы молодых людей. Двое были студентами Императорского Санкт-Петербургского университета и трое — младшими членами Академии. Один из них, высокий блондин, оказался из юридического факультета и выразил князю признательность за участие в разработке крестьянской реформы. Орликовский ответил коротким кивком, не желая вступать в долгие обсуждения на эту тему, и, взглянув на Вернера, который стоял чуть позади с отсутствующим видом, решил воспользоваться моментом. — Позвольте представить вам господина Вернера де Карса, — Олег жестом привлек внимание к французу. — Виконт де Мёдон прибыл из Парижа полгода назад. Вернер, не ожидая подобного, встрепенулся и произнес несколько приветственных слов, стараясь не выдать неловкости. — Месье, вы из Парижа? — переспросил студент с искренним любопытством. — Как интересно. Мой младший брат как раз учится в Сорбонне. Он часто пишет мне о тамошней жизни. Париж совсем иной, чем Петербург. — Вы правы, — с легкой улыбкой подтвердил Вернер. — Оба города, однако, не лишены своих прелестей. Блондин одобрительно кивнул, а один из молодых академиков, с любопытством разглядывая француза, поинтересовался: — И чем же вы занимаетесь в Петербурге, месье де Карс? Юноша перевел взгляд на Олега, неуверенный, что может раскрывать свое дело. — Господин де Карс преподает моей дочери, — ответил за него мужчина. Один из студентов, переглянувшись с товарищем, едва заметно повел плечом, словно потеряв интерес к дальнейшему разговору. В этот момент к группе вернулся Горан, услышавший часть беседы. Он бросил быстрый взгляд на лица молодых людей, а затем на Вернера, который стоял заметно отстраненно. — Прошу прощения, что прерываю, господа, — сказал он, привлекая к себе внимание. — Я заметил, что вы обсуждаете занятия господина де Карса. И, должен заметить, он скромно умалчивает о том, что его роль в моей лаборатории была не менее значительней преподавания, — улыбнулся мужчина. — Именно Вернер предложил идею дополнительного распределителя давления в паровой машине, о чем я писал в своей последней статье. Его расчеты позволили мне и моим коллегам решить эту проблему, и без его подсказок мы бы ещё долго бились над ней, господа. Молодые академики, знакомые с той статьей, обменялись удивленными взглядами. К студентам также вернулся былой интерес и они принялись задавать Вернеру вопросы о других возможных проектах. Горан, убедившись, что Вернер более не чувствует себя потерянным, сделал полшага назад, встретившись взглядом с Олегом. Они коротко кивнули друг другу в сторону соседней колонны и отошли к тихому месту. Оба, стоя лицом к залу, наблюдали за французом. Горан первым нарушил молчание. — Я смел предполагать, что вы читаете все мои письма к Вернеру. Раз так, почему вы вдруг назвали его гувернером, а не нашли иных слов? Вам ли не знать, что названия формируют отношение? — сказал он спокойно. — Чтобы лишить кого-то будущего, достаточно одной неудачной фразы. Олег продолжил смотреть вперед, не обращая внимания на чужой упрек: — Какое вам до этого дело? — Прямое, — ответил Горан без колебаний. — Вернер мне интересен. Вы ошибаетесь, думая, что я преследую цель в виде вас. Я никогда не считал политику и дела государственных мужей чем-то стоящим. А вот Вернера нахожу поистине удивительным, я глубоко ценю его ум и характер. И, насколько мне известно, вы платите ему вдвое меньше, чем принято в вашем кругу. Неужели вы считаете, что никто не предложит ему больше? Захватив с проходящего подноса пирожное, владелец "La Cigale" ненадолго отвлекся на дегустацию. Князь меж тем думал о его словах, пытаясь уловить в них хоть тень лжи. — Вы вольны в своем стремлении оказывать Вернеру финансовую поддержку. Однако не забывайте важную деталь, месье Радич, — Орликовский вдруг слабо улыбнулся, поворачиваясь к собеседнику. — Вернер находится здесь потому, что я этого захотел. Всё, что происходит в моём доме, происходит лишь по моей воле. Ваше общение с ним есть далеко не следствие вашего интереса, а моё дозволение. И стоит мне передумать, ваша дружба закончится этим же вечером. Горан спокойно выдержал чужой взгляд и усмехнулся в ответ: — Что может быть хуже пса на стоге сена, Ваше Превосходительство? В отношении Вернера вы считаете себя всесильным, однако забываете, что вы ему никто. Это тоже ваш выбор? В таком случае не мешайте ему обрести себя настоящего. Он уже понял, что его место не в вашем доме, и, похоже, совсем скоро наконец покинет его. Радич вернулся к французу, подхватывая вино, и ловко вклинился в его беседу с гостями.

𝄞𝄞𝄞

Сидя за столом с расслабившимися от алкоголя господами министрами, ты ждешь конца этого бесконечного банкета. Официант то и дело незаметно наполняет твой бокал вином, не подозревая, насколько делает хуже. Голова гудит от роя мыслей, накапливаемое раздражение ты сбрасываешь сигарами, время от времени выходя на балкон, но и там тебя не покидает странное чувство. Оно преследует тебя ещё со встречи с Флорином, однако ты долго делал вид, что не замечаешь. Когда гости начинают собираться, ты находишь Вернера, сообщив о скором завершении вечера. Он прощается с Гораном и выходит с тобой в полный вестибюль. Один из швейцаров подает вам пальто и цилиндры и вы выходите на заснеженное крыльцо. Город в ночи освещен лишь фонарями. Пробирающий до дрожи холод внезапно касается тебя, действуя отрезвляюще. Карета уже ждет вас поблизости: лакей прыгает с козел, открывая вам дверцу. Ты пропускаешь Вернера вперед и забираешься следом, тяжело опускаясь напротив юноши. Слуга закрывает за вами и экипаж трогается, гремя по каменной мостовой. Некоторое время вы едете в полной тишине. Вернер смотрит в окно на проплывающие мимо огни Петербурга и выглядит задумчиво. Ты не отрываешь взгляд от его профиля, ощущая, как внутри вновь нарастает напряжение. В голову приходит мысль, что стоило допить последний бокал с вином и просто забыться. — Куда мы едем? — вдруг спрашивает Карс, не оборачиваясь. — В мою квартиру у Адмиралтейства, — не замечаешь, как твой взгляд оказывается прикован к чуть съехавшему банту на шее француза. — Мы переночуем там, а завтра утром вернемся в поместье. Вернер слабо кивает, не отрываясь от окна, и совсем молчит, не думая продолжить диалог. — Я бы хотел поговорить с вами, — делаешь первый шаг. — Я утомлен, господин Орликовский. Мы можем обсудить всё завтра, — отказывается Карс, доставая из кармана маску для сна. Выдыхаешь, закрывая глаза, чтобы не видеть перед собой отчужденную фигуру. Почему всё повторяется? Это ли испытывал Вернер в вашу первую вылазку в Петербург? Потому он был столь зол и обижен? Быть может, ты начал неправильно? Стоило спросить каковы впечатления Вернера о премии? Или сделать комплимент, подчеркнув его красоту в новом фраке? Не похоже, что даже так он стал бы с тобой говорить. Неожиданно перед глазами всплывает образ только приехавшего в поместье юнца, смелого настолько, что тебе не оставалось ничего, кроме как уступать и наблюдать, что еще взбредет тому в голову. Карета сворачивает на набережную к водам Невы, пока алкоголь медленно берет над тобой верх. Более не скованный волею хозяина ум также напоминает о вашей с Вернером ночи, когда вы позволили себе оставить позади роли гувернера и помещика. Обнаружив его у комнаты с вещами Лидии, ты впервые увидел его без маски: таким напуганным, искренне сожалеющим и, самое главное, честным, что и позволило тебе открыться незнакомцу. Экипаж останавливается, и ты выныриваешь из памяти. Карс открывает глаза и ждет подтверждения, что вы на месте. Лакей отворяет дверцу и вы покидаете карету, ступая к крыльцу дома. Осип со слугой продолжают свой путь, а вы поднимаетесь в квартиру. Ты зажигаешь лампу и мягкий свет озаряет прихожую, где вы оставляете свои пальто. Приглашаешь Вернера пройти дальше и освещаешь гостиную. Клавдия Петровна обо всем позаботилась к вашему приезду: подготовила комнату для Вернера, организовала всюду порядок. Юноша собирается уйти к себе, как вдруг вопрос, мучивший тебя весь вечер, вырывается из уст: — Вы думаете об увольнении? Карс останавливается у двери и долго молчит, прежде чем ответить твердое: — В скором времени я действительно покину поместье. Голову пронзает острая боль, заставляя на мгновение прикрыть глаза, и ты не осознаешь, как глухой удар также приходится в районе груди. Вместе с этим не замечаешь, насколько напряжена спина француза и как под его перчатками дрожат пальцы у ручки двери. — Почему? — Почему? — Вернер резко переспрашивает с холодной усмешкой, оборачиваясь в твою сторону. Он задерживает взгляд на твоих глазах, полных абсолютного непонимания, и взрывается: — Почему?! — его голос ломается, когда он срывается на крик, приближаясь к тебе. — Вы не оставили мне другого выбора! Почему?! Это должен спросить я. Вам было забавно глумиться над моими чувствами?! Думали, я буду играть по-вашему и позволять вытирать об себя ноги? Когда вам угодно, вы проявляете доброту, а захотите — выбрасываете, как щенка, и забываете! — Всё совсем... — О, всё совсем не так, в самом деле! — нервно смеется Вернер, вскидывая руки и отходя к окну. Ты замолкаешь, начиная осознавать, какую боль причинил ему. — Ведь это я, глупец, посмел подумать, что между нами что-то возможно! Но разве это фантазия сумасшедшего придумала всё, что у нас было?! — спрашивает Вернер, вглядываясь в тебя. — Впрочем, — он затих, опустив взгляд, — если я безумец, то вы – просто гнусный трус, отказывающийся это принять. Понимаешь, что он прав. И истина заключается не только в его словах, но и в том, о чем пытались сказать другие: Флорин, Фридрих, Василий, выбравшие встать на сторону Карса, твоя маленькая дочь, которой ты всё это время подло прикрывался, и даже внутреннее я пыталось заставить тебя принять правду через неумолимое внутреннее раздражение и страшный сон, где появление Вернера в поместье оказалось иллюзией. — Вы убеждены, что в праве распоряжаться чужими жизнями, и я позволял вам так думать, о чем ужасно сожалею, — он отходит от окна и вновь медленно приближается. Ты различаешь в его голосе, когда-то полным тайного восхищения и веселости, настоящие разочарование и отвращение. Блеск в прекрасных карих глазах теперь лишь от сдерживаемых слез и в них таятся страшные гнев с обидой. — Знайте же, что каждое решение, принятое вами в отношении меня, до сих пор было возможным лишь благодаря моему терпению. Моему огромному терпению! Из любви к вам я заставил себя простить вашу ложь об убийце из газеты, закрыл глаза на то, что вы читали мою почту, что использовали моего друга, чтобы больше выяснить обо мне. Я был готов на всё! Но вы не были... Вы даже не нашли в себе смелости или толику уважения к моим чувствам, чтобы открыто поговорить. Более я не намерен терять достоинства в угоду ваших мнимых страхов. Выдохните, Олег. Я сбрасываю с ваших плеч мучительное бремя и сам решаю положить всему конец. Ты не хочешь, чтобы всё закончилось. — Я прощаю вас, — неожиданно добавляет Вернер. Он выдыхает и успокаивается. — И вы простите, что нарушил ваш с дочерью покой. Знаю, вам пришлось нелегко. Он разворачивается, собираясь скрыться в своей комнате, и ты впервые сталкиваешься со страхом его потерять. Сей ужас вынуждает пересмотреть все предыдущие действия и перестать убегать. Ты ревновал дочь к ее учителю, но от него же научился заботиться о ней иначе. Предложение Дмитрию Владимировичу жениха в лице Мариньи было продиктовано не желанием помочь влюбленному, а невыносимостью мысли, что Вернер может быть с кем-то другим. Когда ты следил, как он с Маргаритой и остальными красил шкаф, тепло в груди зарождалось не только от улыбки дочери, но также от любви и смеха, что принес в твой дом этот человек. Ты гневался на посылки Радича не потому, что они могли быть опасны, а из обыкновенной ревности, затмевавшей твой разум. Диван оказался передвинут к стене, а роза — убрана со стола ввиду огромной тоски по читающему французу и аромату его духов. Желание поддержать страсть Вернера к науке вынудила тебя позволить ему посетить премию, и в том не было истинного места для разговора об увольнении, как ты пытался себя убедить. В висках стучит кровь. Лжец, трус, слабак, лицемер. Отвратительно и подло. Разве всё это когда-либо было присуще тебе? Оглянись: что же с тобой сделал страх подпустить кого-то ближе?.. Хватит убегать и прятаться. Вспомни, в чем единственный смысл власти и положения, укравших половину твоей жизни. — Вернер, — пытаешься остановить парня и справиться с волнением в груди. Он хватается за ручку двери, даже не думая обернуться, и ты накрываешь его дрожащую руку своей. ...Чтобы защищать дорогое сердцу. Оказываясь в непозволительной близости, впервые чувствуешь манящий запах его волос. Он не оборачивается, стоя так же спиной к тебе, но ты замечаешь, как мелко подрагивают его плечи, и тихо выдыхаешь, собираясь с мыслями. Говорить о чувствах есть твоя слабость. Подобные Вернеру всегда жаждут услышать заветные слова о любви, дабы их сомнения и боль полно рассеялись. Но он не успел познать любовь по-настоящему и не способен разграничивать ее от чувства менее глубокого, чего не сказать о тебе. А потому остается произнести лишь то, во что сейчас ты искренне веришь. — Я отдам всё, чтобы вы остались рядом. Он тихо поворачивается, и ты отпускаешь его руку, заглядывая в вопрошающие глаза напротив и понимая, что назад пути нет. — Я уже принял решен... Он замолкает, когда ты накрываешь его губы своими, притягивая к себе. Вы замираете, не в силах двинуться. Ты осторожно пробуешь на вкус давно забытое чувство, вспоминая, каково в абсолютной тишине слышать биение своего и чужого сердца. Твои пальцы мягко зарываются в его волосы, а позже медленно опускаются к шее, нежно оглаживая скулы. Под рукой чувствуешь, как напрягается всё его тело, но Вернер не сопротивляется. Изголодавшаяся по любви душа проявляет страшную жадность, когда заставляешь его открыть рот шире, углубляя поцелуй. Но стоит капле слезы вдруг упасть на руку, как тут же отстраняешься. Вы тяжело дышите, смотря друг на друга и осознаете, что одинаково сильно пьяны. Большим пальцем ты стираешь с его лица несколько слез, заглядывая в карие глаза. Ты боишься, что Вернер не готов, что ты поспешил и ошибся, но все переживания забываются, как только он обхватывает твою шею руками и резко притягивает к себе, прильнув ко рту. На ладонь продолжают капать его слезы, некоторые из которых ты успеваешь слизать, осыпая мелкими поцелуями его скулы и возвращаясь к губам. Он сжимает твой фрак и ты забываешь, как подхватываешь его на руки, неся до дивана. Опускаешь его на подушки и тут же оказываешься притянут обратно к мягким губам. У него кружится голова, когда ты стягиваешь бант с его шеи и покрываешь ту дорожкой поцелуев. Забираешься горячими пальцами под белые перчатки, поглаживая дрожащие ладони. Позже вовсе избавляешь обе его руки от лишнего атрибута, в забытьи скидывая всё на пол. Ночную тишину в гостиной целиком заполняет собственное прерывистое дыхание и его тихий скулеж. Твой холодный ум оказывается во власти нахлынувших чувств, столько лет удерживаемых под замком. Начинаешь шарить по его одежде, разбираясь с пуговицами ненужных фрака и рубашки, и в какой-то момент Вернер кусает твои губы, словно прося остановиться. Замечаешь в его глазах страх и напоследок припадаешь легким поцелуем ко лбу, прежде чем медленно отстраниться и через силу прийти в себя, возвращая контроль. Вернер встает с подушек, положив голову тебе на плечо, и ты укрываешь его ближайшим пледом, легко приобнимая и зарываясь носом в мягкие пряди. Вы молчите, восстанавливая дыхание и вынуждая безумие отступить. Позже он решается спросить, что теперь будет. — Мы должны дать друг другу больше времени. — И вы вновь?.. — Нет, — отрицаешь, прекрасно зная, о чем подумал француз. — Я больше не заставлю вас страдать от недомолвок. Ты слышишь смешок и Вернер отвечает, поднимая глаза: — Жаль, что нет свидетелей или бумаги. В гостиной раздается общий смех, после чего ты задумываешься: — И всё же... Я не молодею, у меня всё больше морщин и... — ...седых волос, — дополнил француз. — Но с ними проблем не возникнет, — улыбнулся он, намекая на то, как однажды уже вырвал один. — Неужели вы считаете, что я не смогу быть счастлив с вами? — А как мне вас осчастливить? — спрашиваешь, решая сменить тему и наблюдая, как тот задумался. — Мне хватит взаимного уважения, — серьезно ответил Вернер, взяв твою руку. — И повышения жалования на сто рублей. Весело усмехаешься, прикрывая глаза. — Придется принять ваши условия, — соглашаешься, встречая на лице юноши искреннюю радость. Вскоре та сменяется усталостью, и ты не помнишь, когда Вернер засыпает на твоем плече, а ты — следом за ним. Разрушительное семя сомнений и страхов наконец покидает твое сердце, жаждущее познать любовь заново. *** 5 декабря 1858 года. Утро следующего дня. Клавдия Петровна орудует на кухне, пока ты собираешь в кабинете документы для архива. Завтрак и похмелье прошли под строгим надзором твоей экономки, быстро заметившей ваше с Карсом состояние. Благо вы проснулись за мгновение до того, как она вошла в квартиру, и избежали неловкости. Ты выходишь из кабинета и видишь Вернера у дивана, шарящего под подушками и на полу. — Да где же он... — Ищете? — достаешь из кармана аккуратно сложенную шелковую ткань. Юноша оглядывается и находит в твоих руках что искал. Ты оставляешь документы на диване, подходя к нему, и принимаешься завязывать на его шее бант. Он нервно поглядывает на дверь кухни, беспокоясь, что вас может застать Клавдия Петровна. Улыбаешься краем губ, ведь из вас двоих переживать должен именно ты. — Вы очень аккуратны, — замечает Вернер, и эти слова кажутся тебе странно знакомыми. Кивнув, поправляешь воротник его фрака и оставляешь в волосах совсем краткий поцелуй, подхватывая бумаги обратно. — Поспешим, Осип уже заждался. Вы ведь желали прогуляться по городу? Он соглашается, спеша надеть пальто, и вдруг вспоминает: — Кажется, ночью вы что-то говорили о повышении моего жалования?