Отверженный

1 ноября 1858 года. Сегодня Фридрих решил заставить всё поместье сиять: мадам Людмила и девушки носились с самого утра по всем углам этого дома, вынося приговор пыльным шторам, окнам, мебели и полу. Под их веники и тряпки попала даже моя комната! Они ворвались в мою берлогу, когда я спал, и вынудили поскорее выйти, не обращая внимание на мои уверения, что я обязательно разберусь с уборкой сам. Я успел лишь одеться и убедиться, что мой дневник никто не найдет. Не понимаю, что на них нашло. Василий, которого я встретил недавно во дворе, поздравил меня с началом зимы. Почему для него ноябрь — зима? Видимо, под солнцем у него голова совсем вскипела, господа... Будь я сейчас во Франции, остался бы в особняке один и творил, что хотел. Ланцелин и отец с матушкой, вероятно, уже в замке Компьень на охотничьих приемах его Величества... Полностью погрузиться в мысли мне не дал резкий грохот. В столовую, где я всё это время сидел один, влетела fillette. — Веня, доброе утро и с Кузьминками вас! — С чем? — неловко переспросил я, обнимая юную леди. — С Кузьминками! — повторила она, усаживаясь за стол и тут же принимаясь за свою порцию каши. — Вася сказал, что сегодня первый день зимы и нужно всех поздравлять. Я тут же перевел недоуменный взгляд на стоящего рядом Фридриха. Тот, заметив мое замешательство, принялся объяснять: — Это народное название дня святых Космы и Дамиана, Вернер. В русской традиции их называют Кузьмой и Демьяном. Считается, что с этого дня начинается настоящая зима. Я почувствовал, как мои познания дали трещину. Придется найти хорошие книги о народных обычаях. Не удивлюсь, если и пасху здесь отмечают по-другому! — Выходит, это местный день всех святых? — я решил уточнить, вспомнив, что две недели назад весь Париж посетил Пер-Лазеш, когда у них было первое ноября. Я успел забыть, что разница в наших календарях составляет целых тринадцать дней. — Не совсем, — задумался Фридрих, видимо, вспоминая французские традиции. — Toussaint хоть и тоже празднуют первого числа, но он про почитание всех святых и поминание усопших, а не про встречу зимы и прощание с осенью. — Интересно, — протянул я, пытаясь привести мысли в порядок. — Тогда и вас с Кузь... — Кузьминками, — захихикала fillette, подсказывая мне. — С Кузьминками, — улыбнулся я, принимаясь наконец завтракать. — Фридрих, сегодняшняя уборка связана с этим праздником? — я вдруг догадался. — Верно, — улыбнулся он. *** Господи, эти люди сводят меня с ума! После завтрака урок французского начался с того, что fillette отказывалась писать. Она сидела, уставившись в чистый лист, и просто крутила перо в пальцах, глядя куда-то в пол. Поначалу я списал это странное поведение на сонливость, потому решил дать ей время, чтобы она собралась с мыслями, но вскоре понял, что пора привести юную леди в чувства самостоятельно. — Маргарита, — я впервые за долгое время назвал ее полным именем, и она вздрогнула. — Выполняйте задание. — Не хочу, — буркнула она. Услышав, как я снова повторил, что именно ей нужно сделать, она внезапно сорвалась: — Я ведь сказала, что не хочу! Встав со своего стула и убежав на диван, она начала тихо всхлипывать. Я был ошеломлен ее реакцией, переглянувшись со стоявшей в углу комнаты Анастасией. Быстро придя в себя и направившись к юной леди, я аккуратно присел рядом: — Ma fillette, что-то произошло? Расскажите мне, что случилось, — сказал я мягче. И тогда она поведала, как после завтрака, когда поднялась в свою комнату, чтобы забрать некоторые вещи для занятий, заглянула в кабинет отца и спросила, будет ли он обедать сегодня со всеми. По ее словам, этот динозавр не удосужился даже поднять головы от бумаг и сказал, что будет занят. Тогда моя маленькая ученица вслух подметила, что в последние дни они почти не видятся и что он не читает ей сказки на ночь. Даже то, что она временно спит у отца в комнате, никак не помогает, ведь он приходит глубокой ночью, а утром, когда ее будит Анастасия, уже уходит в кабинет. — Он меня больше не любит, — закончила она шепотом. Клянусь, от этих слов у меня трижды защемило сердце. — Это неправда, — сказал я, позволяя fillette спрятаться в моих объятиях. — Ваш папенька вас очень любит. Обещаю, после занятий я разрешу эту проблему и Его Превосходительство обязательно проведет с вами время. Вы ведь верите мне? Она долго молчала и лишь шмыгала носом в попытках успокоиться. Я всё это время сидел рядом и обнимал ее, позволяя выплеснуть обиду. Чуть позже она вытерла глаза моим платком, кивнула и вернулась за стол. Остаток французского мы работали молча. Вернее, так желала сама княжна, видимо, параллельно думая о настроении своего отца, а я не стал ей мешать. К началу занятий по арифметике и географии она вновь повеселела, чему я был несказанно рад. Мы вернулись к обычному ритму, где я вновь стал строг. После поездки к Мулявиным, ma fillette начала особо интересоваться поэзией. Полагаю, на это повлияла Елена Дмитриевна, которая постоянно находилась с ней (причём в письмах от Риты не было ни малейшего намека на тетю). Я планировал познакомить княжну с творчеством Андре Шенье, чтобы она перевела один из лёгких фрагментов его стиха в виде маленьких рисунков, но из-за скверного нрава Орликовского это задание придется отложить до завтра. После наших занятий Анастасия должна была отвести девочку, чтобы сменить ее платье, но перед уходом княжна уточнила: — Веня, вы поговорите с папенькой? — Обязательно, — кивнул я. — А вы пока отдохните. После обеда во что-нибудь сыграем. Она убежала, а я остался сидеть за столом, глядя на карту мира, висевшую напротив. Франция, Россия — между ними тысячи верст, господа, но даже они не кажутся мне сейчас такими неопреодолимыми, как путь до кабинета Олега. Нужно что-то придумать, и сам я точно не справлюсь. *** Одна из крепостных девушек помогла мне найти Фридриха. Тот был в малой гостиной и раскладывал на столике стопку чистого белья, о чем-то думая. — Фридрих, — окликнул я его, и он поднял голову, откладывая накрахмаленную рубашку в сторону. — Вернер? Что-то случилось? — Ничего особенного, — я подошел ближе и остановился у камина, грея руки. В поместье было тепло, но меня все равно знобило. Кажется, это из-за открытых с утра окон во время уборки. — Пожалуйста, передайте князю, что сегодня за обедом меня не будет. Фридрих поднял бровь, но я не дал ему спросить, продолжив говорить: — Утром Его Превосходительство обидел Маргариту, не различив за своими бумагами необходимость уделить ей время. Она лишь хотела, чтобы ее отец начал вновь обедать вместе с на... с ней. Если ему не хочется видеть меня, от этого не должна страдать моя ученица. К тому же, у меня много дел, поэтому я не против обедать в своей комнате. После этих слов я тут же вышел, не желая отвечать на вопросы Фридриха. *** Обед, который мне принесли, уже давно остыл, но я продолжал сидеть на кровати и рассматривать баночки духов. Они все одинаковые, поэтому я не знаю, сколько раз убедился в целостности одного и того же флакона. Пожалуй, Василий был прав, сказав, что зима уже вступила в свои права. Пусть снаружи не было метели, как несколько недель назад, но я чувствовал, как замерз. В Париже, должно быть, гораздо теплее, и из проблем у жителей только грязь после дождей и густой туман. Вдруг в комнату постучали. Я услышал голос Маргариты и тут же встал, чтобы открыть дверь. Княжна стояла с Анастасией позади и держала в руках небольшой поднос с кружкой чая. — Веня... — увидев меня, она тут же впорхнула в комнату. Я не успел забрать у нее поднос, чтобы помочь, и она сама поставила его на мой стол. Глянув на Анастасию, девочка попросила ее выйти, и взяла меня за руку, указав на стул. Сама она аккуратно села на мою кровать, стараясь не задеть лежащие баночки, и сказала: — Этот чай для вас, Веня. Я попросила Фридриха научить меня заваривать ваш любимый. И... — она вдруг стала теребить край своего платья, опустив взгляд. —... я хотела извиниться за то, что капризничала. Настя всё рассказала папеньке и Фридриху, и они сказали, что я не должна была так вести себя на уроке и отказываться учиться. Я и сама это знаю, но мне было так стыдно, что я... Простите меня, Веня, я не хотела вас разочаровывать. — Что вы, ma fillette, — я протянул руку и накрыл ее маленькие пальцы своей ладонью. — Я рад, что вы пришли и всё осознали. Не переживайте и не вините себя, моя милая. Если вас снова будет что-то беспокоить, скажите мне об этом перед занятиями, и я обязательно вам помогу. — Вы правда не злитесь? — спросила она, поднимая на меня свои большие зеленые глаза, кажется, готовые вновь заплакать. — Вас не было в столовой, хотя вы всегда спускаетесь поесть со мной. Я улыбнулся и заверил: — Как же я могу злиться на вас? У меня просто было много дел, — я взял кружку и попробовал чай. — Он очень вкусный. — А почему вы не поели, Веня? — спросила она, кивнув на остывший обед. Я принялся собирать с кровати свои флаконы, чтобы княжна ничего не разбила и не поранилась об осколки: — Я не голоден, моя милая. Лучше расскажите, как прошла ваша трапеза с Его Превосходительством. Тут уж Рита наконец оживилась и рассказала, что отец извинился за свою несдержанность и пообещал больше не пропускать обед. Более того, она добавила: — Папенька сказал, что к вечеру во дворе будет приготовлен сюрприз, и предложил пригласить вас посмотреть на него вместе. Вы ведь пойдете, Веня? — Конечно, пойду, — ответил я, вновь оказываясь в детских объятиях. *** 4 ноября 1858 года. Я сидел у крыльца, кутаясь в свое самое теплое пальто, и наблюдал, как fillette скатывалась с горки на санях. Это был тот самый сюрприз от князя, исполненный, разумеется, бедным Василием и несколькими крепостными мужиками. Анастасия стояла рядом, готовая в любой момент поймать маленькую княжну, если она вдруг упадет, и о чем-то оживленно с ней болтала. Недавно она прогнала Ивана, который, увидев возлюбленную с госпожой во дворе, решил присоединиться к ним и пошутить над Анастасией игрой в снежки. Сославшись на то, что нужно следить за Маргаритой, девушке удалось отослать Ивана обратно за работу. Сегодня утром Орликовский уехал в Петербург и вернется лишь через три дня, когда завершится бал Строгановых, на который соберется весь город. Фридрих рассказал мне, что местные балы принято устраивать вместе со свадебными пирами или венчанием, как раз после сбора урожая и до начала рождественского поста. Выходит, Анастасия и Иван решатся на венчание не раньше, чем следующей осенью? В своем последнем письме Лорес рассказал, что купил себе подходящий наряд на бал и испытывает волнение из-за скорой встречи с Еленой. Еще он за что-то извинился, но не уточнил, за что именно. Если он чувствует вину за то, что теперь я в поместье один, то он полный болван. Разве я был бы счастлив, останься он здесь не по своему желанию? Mon cher усердно работал в Петербурге, пока я осваивался в поместье, и тоже боролся за свое выживание. Где-то он поступался собственными принципами, чтобы написать как можно больше картин и поскорее их продать. Он ненавидит писать новые сюжеты поверх готовых, но до получения денег от Орликовского сводил концы с концами, потому использовал старые холсты. К тому же он в самом деле влюбился в Елену — встретив ее месяц назад, он больше не обращал внимание на других женщин. По крайней мере, так было по его словам. Подумав об этом, я легко усмехнулся, продолжая наблюдать за fillette. Утром я также получил письмо от Горана. Я сильно удивился, когда обнаружил в нем личное приглашение на Демидовскую премию. Признаться, первое, о чем я тогда подумал, это как сильно я хочу побывать там. Как много молодых гувернеров вы видели на научных премиях? Это шанс, который выпадает в жизни если не раз, то крайне редко, и мне хочется хотя бы глазком увидеть светлейшие умы империи. Второе, о чем я подумал, было разрешение князя на поездку, потому как она займет не меньше двух дней. Видимо, мне все же придется поговорить с ним, когда он вернется после бала Строгановых. Вскоре горка утомила Маргариту, и она прибежала ко мне. Пока я отряхивал ее сапоги от снега, она заметила проходившего мимо Василия и вдруг спросила: — Веня, а мы можем поиграть с Васей, как вчера? Когда он бежал за нами, а мы убегали с вами на санях. Этот детский взгляд растопил мое сердце в очередной раз, потому я не смел отказать и с улыбкой ответил: — Разумеется, ma fillette. Позовите Василия и уточните, не занят ли он. Получив мое одобрение, она тут же сорвалась с места и побежала к садовнику, радостно крича: — Вася! Вася, поиграй с нами, пожалуйста! Как вчера, помнишь? Василий с лопатой в руках оглянулся на звонкий голосок и хотел было отмахнуться, но оказался жертвой этих очаровательных зеленых глаз, как и я. Уверяю вас, друзья, вы бы тоже не смогли отказать этой маленькой бестии. — Ох, Рита, Рита... И что мне с тобой делать? — Василий перевел взгляд на меня, когда я поправил свой шарф и подошел к ним. — А вы, месье, вместо того чтобы дите уговаривать уроки учить, сами вон какие игры затеваете с бедным стариком. Совсем совести у вас нет! Я лишь улыбнулся и пожал плечами: — Игры и активность нужны детям больше всего, месье. Это развивает их ментальные способности. — Чего-чего развивает? — Василий смешно прищурился, не поняв ни слова. — Мозги, — по-доброму усмехнулся я. — Вам это, например, точно бы не помешало. — Ах вы... — садовник сделал вид, что замахивается лопатой. Моя ученица повисла у него на рукаве и смеялась: — Ну Вася, пожалуйста! Совсем чуть-чуть! Его взгляд пару раз метнулся с княжны на меня и наоборот, после чего он тяжело выдохнул и сдался: — Ладно, — ответил он, вызывая на детском лице неподдельную радость. Я подхватил сани, на которых была мягкая подушка, и усадил в них Маргариту: — Держитесь крепче, ma fillette. Она вцепилась в края саней, и ее глаза загорелись знакомым азартом: — Я готова! — Тогда... — я крепко взялся за веревку, — бежим! Как только мы рванули, я принялся специально двигаться несколько неуклюже, заставляя сани вилять из стороны в сторону. Маргарита взвизгивала то ли от страха, то ли от восторга, или, быть может, сразу оба. Не знаю, как вы, господа, но я точно разделял ее эмоции! Василий, между прочим, не был способен нас догнать, потому я решить специально сбавить темп. Его тяжелый тулуп, варежки и валенки значительно усложняли задачу поймать нас. Полагаю, дело было также в возрасте, но если бы я сказал это вслух, негодяй нашел бы в себе силы на целый кросс. — Веня, быстрее! — кричала княжна, оборачиваясь назад и видя, как Василий стремительно сокращает расстояние. Я рассмеялся, позабавленный тем, как тот преисполнился ложной надежды поймать нас, и крикнул: — Держитесь! — тут же набирая скорость. — Ну и черт с вами! — донеслось уставшее сзади. — Кажется... Мы победили, — сказал я, замедляясь и наконец останавливаясь обратно у крыльца. Юная леди, раскрасневшаяся и с мокрыми от снега ресницами, хлопала в ладоши: — Веня, вы такой быстрый! Я, согнувшись и уперев руки в колени, только отмахнулся и хрипло рассмеялся, ощущая, как горло саднит от холодного воздуха.

𝄞𝄞𝄞

5 ноября 1858 года. Вечер. Ресторан "La Bourse" на Малой Морской в этот час гудел приглушенным светом газовых рожков и негромкими голосами. Воздух был пропитан запахом жареного мяса, трюфелей и дорогого табака. Лакеи в белых перчатках скользили между столами, бесшумно сменяя тарелки и наполняя бокалы. Князь Орликовский сидел в углу за отдельным столом в глубине ресторана. Приглашенный на малый ужин, который в петербургском свете устраивали для самых близких, он сидел в окружении давно знакомых господ. — Ну что ж, — произнес хозяин ужина, граф Александр Николаевич Бартенев, поднимая бокал с бордо, — позвольте поднять тост за то, чтобы на предстоящем балу у Строгановых наши дамы затмили всех! — Балы, безусловно, наш триумф, — заметила княгиня Екатерина Васильевна Вяземская, женщина лет тридцати пяти с острым умом и насмешливым взглядом. Она сидела напротив Олега, поправляя кружевной воротник. — Екатерина Васильевна права, — усмехнулся Панин, сидевший рядом с Олегом и неторопливо нарезавший ветчину. — Александр Николаевич, вы, к слову, в прошлом году были скромны и никого не пригласили на танец. Подобное, как известно, украшает лишь молодых девиц, но не кавалеров. — Всё так, — подхватила графиня Софья Владимировна Вербицкая, полная цветущая женщина с жемчужным ожерельем на шее. — На балу нужно блистать, а не прятаться в углу. Вот вы, Виктор Никитич, — обратилась она к Панину, — кажется, всегда находитесь в центре внимания. Поделитесь секретом? — Секрет прост, Софья Владимировна, — Панин отложил нож и потянулся к бокалу. — Нужно танцевать с самой красивой женщиной в зале. А если она занята, то с ее матушкой. Господа за столом рассмеялись. Олег тоже улыбнулся, подумав, что Панин чересчур пьян, и откинулся на спинку стула. Бокал в его руке был уже третьим за вечер, и в голове стояла приятная тяжесть. Он давно не позволял себе расслабляться в компании. — Олег Евгеньевич, — обратилась к нему княгиня Вяземская, — а вы что скажете? Кто будет самой красивой женщиной на балу? — Очевидно, та, что будет танцевать с Виктором, — Орликовский и прочие джентльмены усмехнулись, наблюдая за тихими вздохами дам, ожидавших услышать свое имя. Особенно разочаровалась сама княгиня Вяземская. Став вдовой год назад, она принимала внимание многих мужчин, однако именно Олег так и не взглянул в ее сторону. — Что-то мне подсказывает, что Олег Евгеньевич посетит бал исключительно из чувства долга, — прокомментировал Бартенев, подливая себе и графине Вербицкой. — Долг... долг... — протянула она, качая головой. — С вашим-то положением можно иногда и о желаниях вспоминать. — Желания, Софья Владимировна, — усмехнулся Бартенев, — ныне удел молодых. А мы с вами, увы, в том возрасте, когда долг становится единственным, что нас еще держит в свете. — Это вы говорите за себя, Александр Николаевич, — фыркнула княгиня Вяземская. — Я, например, еще полна сил и желаний, и на балу намерена это продемонстрировать. — Тогда берегитесь, господа, — усмехнулся Панин, разобравшись со своей ветчиной, и вновь поднял бокал. — Екатерина Васильевна настроена серьезно. За столом снова рассмеялись. Олег тоже поднял бокал, чокаясь с соседями. Тепло разливалось по телу, и он позволил себе на мгновение забыть о внешнем мире. — Слышали новость? — спросил вдруг Бартенев, наклоняясь ближе к столу. — Говорят, князь Горчаков лично будет присутствовать на балу. — Неужели? — удивился Панин. — Он же редко выезжает. — Вот именно, — кивнул граф. — Говорят, у него есть поручение от государя. — Ах, я обожаю балы. Там всегда можно узнать то, о чем не пишут в газетах, — заинтересовалась Софья Владимировна. — И в большинстве то, о чем лучше бы не знать, — заметил Олег, допивая вино. — Олег Евгеньевич, вы такой циник, — улыбнулась княгиня Вяземская. — Но мы вас за это и любим. Олег хотел ответить, но в этот момент почувствовал, что зал стал слишком душным. Он отодвинул стул, поднимаясь: — Прошу простить, господа, — сказал он, — я на минуту. Выйду подышать. — Олег Евгеньевич, не задерживайтесь, — напомнила графиня Вербицкая. — Нам следует обсудить, кто с кем поедет в карете после бала. — Не смею задерживать вас, — усмехнулся Олег и, кивнув, вышел из-за стола. *** На улице князя встретил холодный ноябрьский воздух. Он остановился у входа, прикрывая глаза от слабого света фонарей, и глубоко вдохнул. В голове немного прояснилось, но приятная расслабленность осталась. Осип, как всегда, стоял у кареты, закутавшись в тулуп, и курил трубку. Увидев князя, он тут же потушил ее и шагнул навстречу. — Господин, — тихо сказал он, доставая из-за пазухи сложенный конверт. — От Фридриха. Привезли час назад. Олег взял письмо, сломав сургучную печать, и развернул его. Света фонарей едва хватало, но он сумел прочесть: "Господин, С утра у Маргариты Олеговны поднялась температура и появился сильный кашель. Я тотчас вызвал доктора Сергеева, он подтвердил обычную простуду. Лечение назначено и опасности нет, но юная леди ослаблена и нуждается в покое. Я не отхожу от нее, Анастасия также рядом. Занятия с Вернером я распорядился отменить. Фридрих." Хмель мгновенно выветрилась. Олег сжал конверт в пальцах, а после приказал Осипу: — Поскорее найди Лыкова. Пусть отправляется в поместье и остается там до моего возвращения. Мне нужно, чтобы он следил за состоянием Маргариты. Кучер тут же отправился выполнять приказание, исчезая в темноте улицы. Олег остался один у фонаря, сжимая в пальцах письмо. Фридрих писал, что опасности нет, значит, так оно и есть. Однако, если бы не завтрашнее собрание в Комитете, где наконец будет присуствовать государь, Орликовский бы сейчас же лично вернулся в поместье. Оставалось понадеяться на Фридриха и Лыкова, который был человеком весьма надежным и знающим свое дело.

𝄞𝄞𝄞

6 ноября 1858 года. Для всех в поместье сегодняшний день тянулся медленно. В комнате маленькой Орликовской царил полумрак — шторы были задернуты, чтобы яркий свет не резал больные глаза. В камине потрескивали дрова, разгоняя сырость, а на столике у кровати теснились пузырьки с микстурами, градусник и надкусанное печенье, которое девочка так и не доела. Фридрих бесшумно вошел, поставил на столик свежий кувшин с водой и взглянул на Маргариту. Раскрасневшаяся, она спала уже шесть часов. Аккуратно убрав ее влажные от пота волосы, Эсмарх промокнул чистую ткань в отдельном тазу с холодной водой и положил ту на лоб девочки. Вчера он написал Олегу письмо о болезни его дочери, и тот приказал вызвать доктора Лыкова, который приехал с Осипом этой же ночью и осмотрел юную леди. Отметив ее тяжелое, но ровное дыхание, Валерий Евгеньевич повторил то же, что и Сергеев: в сей простуде нет никакой угрозы. После он занял соседнюю от Вернера комнату, чтобы отоспаться. Князь Орликовский распорядился выдать ему щедрую плату за срочность. Лыков обязан пребывать в поместье вплоть до его возвращения и регулярно следить за состоянием Маргариты. Давно работающий с этой семьей, Валерий привык к излишнему беспокойству Олега, даже если это касается небольшой от падения раны или головной боли. Вскоре Фридрих перевел взгляд на Вернера. Француз стоял у окна и задумчиво смотрел на задернутые шторы. На нем был тот же фрак, что и вчера, когда выяснилась простуда Маргариты. Он и не поел толком, выпив лишь два раза чай, который ему приносила Анастасия. Старый немец видел, что всю неделю мальчишка сам не свой. Предполагая, что после возвращения Маргариты Вернер будет с ней особенно весел и беззаботен, Фридрих с удивлением обнаружил молчаливость юноши и, что более странно, отстраненность Олега. Эсмарх старался в это не вмешиваться, однако испытывал беспокойство. — Вернер, — тихо окликнул он Вернера. — Идите отдохните. Я побуду здесь. — Я не устал, — тот даже не обернулся. — Вы не спали, — спокойно заметил немец. — Когда Маргарита Олеговна проснется, вы будете нужны ей. Если вы свалитесь с ног, чем вы ей поможете? Вернер на мгновение затих, потом медленно выдохнул и повернулся. В его карих глазах, обычно таких живых и насмешливых, сейчас была только глухая тревога. — Вчера у нее был ужасный жар, — сказал он тихо. — А я ничего не мог сделать, только сидеть рядом. — Вы делали то, что нужно, — ответил Фридрих. — Быть рядом, между прочим, не так мало, как вам кажется. В этот момент в дверь тихо постучали, и на пороге появился проснувшийся Лыков. Он держал в руках небольшой саквояж с лекарствами. — Как там наша маленькая госпожа? — спросил он, подходя к кровати и взглядом оценивая состояние девочки. — У нее по-прежнему температура, — ответил дворецкий. Лыков кивнул, достал трубку, послушал дыхание Риты и проверил пульс. — Даже если так, ей лучше, — заключил он. — Температура не такая высокая, как этой ночью. К следующему утру, думаю, совсем пойдет на поправку. Главное давать лекарства вовремя, я вернусь к обеду, когда она проснется. *** За окном опустилась ночь. Прислуга давно отправилась в людскую, и только Вернер с Анастасией до сих пор сидели в детских покоях. Найдя кое-как в бельевой теплое одеяло, он принес его для уснувшей на диванчике девушки, а сам продолжил чтение. В обед, как и полагалось, Лыков дал Маргарите лекарства. Фридрих покормил юную леди, после чего она вновь уснула. Вернер не был уверен, сколько раз перечитывал одну и ту же страницу, не в силах собраться. Странные мысли терзали его ум весь этот день, не отпуская ни на минуту. Казалось, он совсем выбился из сил и был готов уснуть прямо здесь. В этот момент Маргарита вдруг проснулась. Сначала просто открыла глаза и долго смотрела в потолок, моргая спросонья. Потом повернула голову и увидела дремлющую Анастасию и Вернера — он сидел на краю кровати, прислонившись спиной к столбику балдахина, и держал в руках какую-то книгу. — Веня, — позвала она слабым голосом. Тот мгновенно встрепенулся. — Ma fillette, — он наклонился ближе, прикладывая ладонь к ее лбу. — Как вы себя чувствуете? — Горло болит, — прошептала она. — И голова... тяжелая. — Это пройдет, — сказал он мягко. — Доктор сказал, что скоро вы поправитесь. Осталось только немного отдохнуть. Анастасия также проснулась. Увидев госпожу, она тут же подала ей теплой воды и поправила одеяло. Девочка сделала несколько глотков, поморщилась и откинулась на подушку. Она оглядела комнату, в которой были только они втроем. — А где папа? — спросила она, переводя взгляд с Анастасии на Вернера. Француз на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки: — Ваш папенька в Петербурге, — сказал он. — У него там важные дела. Завтра вечером он обязательно приедет. — Завтра? — голос Риты дрогнул. — Но я болею... — Он знает, — мягко сказал Вернер. — Фридрих написал ему. Его Превосходительство очень переживает за вас, но есть вещи, которые он пока, к сожалению, не может отложить. Рита отвернулась к окну: — Он всегда занят, — сказала она тихо. — Маргарита... — заговорила Анастасия, у которой от слов девочки сжалось сердце. — Я знаю, я знаю, — перебила она, все еще не поворачиваясь. — У папеньки важные дела. Но у него же есть я. Только я, — ее голос задрожал сильнее. — Бабушка с дедушкой далеко, а у него только я. И если он будет так много работать, он тоже заболеет. А если он заболеет, кто о нем позаботится? Анастасия, стоявшая у изголовья, прижала платок к губам, сдерживая слезы. Вернер сидел неподвижно, глядя на маленькую фигурку под одеялом, и чувствовал, как что-то острое болезненно сжимает его горло. Он протянул руку и осторожно погладил свою ученицу по волосам: — Ваш отец очень сильный, — сказал он тихо. — Он не заболеет. — Откуда вы знаете? — спросила Рита, наконец поворачиваясь. — Потому что он знает, что нужен вам и всем, что в этом доме, поэтому бережет себя. Рита шмыгнула носом: — Правда? — Правда, — заверил француз с легкой улыбкой. — Хорошо, — прошептала маленькая Орликовская. — Настя, а мои печеньки остались? Девушка кивнула: — Да, я сейчас же их принесу для вас. — И я хочу какао... — Я всё сделаю, — Анастасия улыбнулась, обрадованная аппетитом княжны, и отправилась на кухню. Оставшись наедине, Вернер и Маргарита некоторое время молчали. Решив поправить одеяло девочки, француз услышал: — Веня, а каково иметь маму? Тот замер, не ожидая подобного вопроса, а после уже собирался ответить, как вдруг почувствовал острую боль. Она беспощадно сжала виски юноши, который тут же прикрыл глаза и схватился за словно разрывающуюся голову. Неожиданно из темноты памяти послышались голоса: "Уилли, почему мама никогда со мной не разговаривает?" "Она просто очень сдержанна, Верни." Сознание Карса резко вернулось в реальность. Голова гудела так, что перед глазами на миг поплыли темные круги. Он сжал переносицу, надеясь, что это поможет, но боль только усилилась, пульсируя теперь где-то глубоко в затылке. — Веня? Вам плохо? — голос Риты прорвался сквозь шум в ушах. — Вы побледнели. — Все хорошо, ma fillette, — выдавил он, заставляя себя улыбнуться. — Ночью я не спал, потому утомился. — Хорошо... — засомневалась девочка. — Простите мой странный вопрос. — Что вы, я с радостью отвечу на него, — сказал юноша, приходя в себя. — Когда матушка рядом, мы в полной мере ощущаем себя детьми. Она кажется самой сильной на свете. — Даже сильнее папеньки? — удивилась юная леди, заставляя Вернера рассмеяться и кивнуть. — Иногда я думаю, что ему было бы легче, если бы мама была рядом с нами, — тихо добавила она, опустив взгляд. — Он бы не был так занят и больше улыбался, — на последних словах голос Маргариты дрогнул. Вернер заметил, как задрожали ее плечи и как она вцепилась пальцами в край одеяла, силясь сдержать слезы. — Моя милая... — начал он, но не успел. Слезы княжны потекли одна за другой. Гувернер подвинулся ближе и осторожно привлек девочку к себе, обнимая. Рита уткнулась носом ему в плечо, вцепившись в его фрак маленькими пальцами, и плакала. — Теперь буду рядом с вами и вашим отцом, буду помогать вам. Обещаю, что заставлю всех в этом чудесном поместье улыбаться, — сказал он твердо, встречаясь с зелеными покрасневшими глазами. Рита шмыгала носом и долго молчала, глядя на своего учителя. Она пыталась найти в его взгляде толику лжи, но столкнулась лишь с безграничной нежностью напротив. Обняв француза вновь, она тихо произнесла: — Я очень люблю вас, Веня. "Я очень люблю тебя, Уилли." — И я вас, — ответил он, опуская невесомый поцелуй на ее макушку и стараясь не обращать внимание на голос в голове. В этот момент дверь тихо отворилась, и вошла Анастасия. В руках она держала поднос с какао и печеньем. — Ох, Рита, — сказала она, увидев заплаканное лицо девочки, и тут же поставила поднос на столик. — Что случилось? — Ничего, — ответила та, вытирая глаза рукавом. — Я просто подумала о маме. Анастасия бросила быстрый взгляд на Вернера. Тот чуть качнул головой, намекая, чтобы девушка не задавала вопросов. Она всё поняла и, ничего не сказав, помогла Рите устроиться поудобнее, подавая ей какао. — Я устала, — прошептала она, когда тарелка опустела наполовину. — Отдыхайте, ma fillette, — сказал Вернер, помогая ей лечь и поправляя подушку. — Мы с Анастасией будем рядом. — Вы точно не уйдете? — спросила она, уже закрывая глаза. — Никуда мы не уйдем, — заверила девица, укрывая ее одеялом. Маргарита кивнула, и через минуту сон наконец сморил ее. Анастасия постояла еще немного, прислушиваясь к ровному дыханию, а потом повернулась к Вернеру: — Месье, вы тоже отдохните. Я посижу здесь. — Да, благодарю, — с заминкой ответил он, спешно направляясь к выходу. Девушка с вопросом смотрела ему вслед, отметив, как глубоко все это время дышал побледневший Карс.

𝄞𝄞𝄞

Как только Маргарита засыпает, ты вылетаешь из детской комнаты. Ощущение нехватки воздуха вызывает панику, и ты стремишься поскорее найти выход из этого чертового дома. Не ведаешь, как летишь по старой резной лестнице, которую в первый день рассматривал с нескрываемым восхищением на глазах у Орликовского. Не замечаешь гостиную, где вы впервые встретились, и зал, в котором танцевали. Добегаешь до прихожей и надеваешь первое попавшееся пальто — грудь давит так невыносимо, что в голову лезут пугающие мысли о том, что ты проживаешь последние минуты своей жизни. Такое уже случалось, и всякий раз тебя спасал свежий воздух. Верно, и в этот раз не станет исключением — ты подышишь на морозе, и тебе обязательно станет лучше. А пока ты пытаешься справиться с резко подступившей головной болью и комом в горле. Выбегаешь из поместья и несешься, непонятно куда, главное, чтобы рядом никого не было. Сам не замечаешь, как добегаешь до сада и прячешься в беседке, где вы с Маргаритой вместе запускали бумажных птиц. Ты садишься, сжимая одной рукой другую, и смотришь, чтобы она перестала биться в страшной дрожи. Снаружи стоит глубокая ночь, благосклонно освещаемая луной, но и до этого тебе нет никакого дела. Ты закрываешь глаза, но, когда чужие голоса вновь отпечатываются эхом, открываешь их, чувствуя, как по щеке скатывается первая слеза. Ты стираешь ее, но не успеваешь за иной — та уже покатилась по другой стороне, падая с подбородка на штанину. Ты остановил третью, но упустил пять следующих. Теперь едва ли ты можешь за ними успеть. Перед глазами возникает размытый образ учителя. Ты не можешь вспомнить, каким было его лицо, но отчаянно жаждешь оказаться в его объятиях и снова проснуться в своей пусть и крошечной, но безопасной комнате в Париже. Тогда Уильям говорил, что всегда будет рядом. Давал те же обещания, что и ты. Что ты ей сказал? Что заставишь всех в этом доме улыбаться? Изумительно! Как замечательно, что ты помнишь свою роль главного шута и даришь людям радость. Внезапно перед глазами возникает силуэт того, кого ты не желаешь видеть больше всего. Взгляд Орликовского, направленный на тебя, меняется с теплого на безучастный. Что уж взгляд, если в тот день он отдернул свою руку прямо на глазах у остальных, словно ты чем-то болен? Ты закрываешь глаза, не желая видеть этих холодных зеленых глаз, и больше не контролируешь себя. Ты рыдаешь, пряча лицо в дрожащих замерзших руках, но холод зимы едва ли причиняет большую боль, чем отвержение. Ты наконец понимаешь, почему лед может жечь сильней огня. Почему он так поступает? Разве ты не пытался быть осторожным? Где же ты ошибся? Какой твой шаг, слово, взгляд оказались той самой чертой, за которую нельзя было заходить? Он ведь заботился о тебе. Ты ведь не придумал все те жесты внимания? Не выдумал одеяло, которое укрывало тебя в его кабинете? Не сочинил яблоки в вазе, которые появлялись там каждый день? Тебе ведь не приснился ваш первый танец? Все его действия были ложью или твоей иллюзией? Плевать-плевать-плевать. Ты больше не будешь обманывать себя, смотря на его улыбку, и мечтать, что когда-то она будет направлена и на тебя. Ты больше не будешь ждать обеда, чтобы снова увидеть его в столовой. Ты больше не будешь придумывать поводы зайти в кабинет, чтобы просто быть рядом, терпя невыносимый запах табака. Ты готов никогда не признавать своих чувств, но пусть он просто заговорит с тобой, как прежде. Ты устал. Верно, ты очень сильно устал. Ты хочешь вернуться домой, но эту мысль предательски перебивает вопрос: а был ли у тебя дом? Откуда ты и куда вернешься? Твоя крохотная комната давно освобождена под нужды слуг — Ланцелин писал, что там теперь склад для постельного белья, и ты прочитал это письмо дважды, прежде чем позволить себе почувствовать укол в груди. О чем говорить, если ты даже не помнишь, как она выглядит и в каком крыле особняка находится? А кто тебя ждет? Ты захлебываешься в слезах, но не позволяешь себе кричать, ограничиваясь тихим шепотом о ненависти к себе. Но ведь ты великолепен, откуда взялось столь гадкое чувство? Разве тебе кто-нибудь нужен? Ты мечтаешь провести жизнь в лесу, в полном одиночестве и в окружении своих книг — тогда к чему твои слезы? Зачем рвешь себе душу из-за человека, который, возможно, никогда бы тебя не выбрал? Ты зарываешься в пальто сильнее и, несмотря на дрожь по всему телу, не боишься закусить до крови губу, чтобы замолчать и ничего не слышать. Только не эти мысли, которые лезут одна страшнее другой. Снять маску, снять маску, снять маску — ты ее ненавидишь. Даже клоуны не носят ее так долго, как это делаешь ты каждый чертов день. Но у клоунов есть антракт, а твое выступление бесконечно. Твоя работа вовсе не гувернерство и наставничество маленькой Маргариты, а ношение этой грязной, отвратительной маски. Потрепанная временем, она наконец треснула и обнажила тебя настоящего. Тебя слабого, жалкого, одинокого и никогда не знавшего настоящей любви. Ты в отчаянии пытаешься собрать осколки, склеить их и надеть это безумное недоразумение снова, но ее срывает буря твоей собственной боли. Ее не заглушить даже образцовому актеру, как тебе. Стоило лишь случайному человеку, в ком ты разглядел источник тепла и защиты, обернуться против тебя, как твои бравада и наигранность пали. Тебе противно от себя самого, от этой лживой маски, впивавшейся в кожу всё это время и оставлявшей на ней глубокие шрамы с засохшими разводами крови. Ты хочешь домой, очень сильно хочешь домой. Невыносимая боль раздирает твою душу. Она не дает тебе выдохнуть и отпустить чувства. Ты ищешь спасение в ночной тьме, которого заведомо нет, и убеждаешь себя, что тебе просто снится кошмар. Ты ненавидишь все случайности, которые привели тебя в этот дом. Окажись все иначе, ты бы не задыхался сейчас от боли и отчаяния, пытаясь прогнать образ любимого человека. А что такое любовь? Ты уверен, что твоя боль происходит именно из нее? Что об этом может знать такой жалкий циркач, как ты, даже от матери не получивший толику ласки? Даже на вопрос о матери ты ответил, исходя из увиденного среди цыган и иных бедняков. За всеми этими мыслями ты не слышишь скрипа снега и чужих шагов. Вдруг что-то тяжелое опускается на твои плечи. — Ну-ну, Вернер, — раздается знакомый хрипловатый голос. — Не думал я, что вы и в самом деле еще такое дитя. Вернемся в дом. Если и вы заболеете, то Олег с меня три шкуры сдерет! Ты открываешь глаза и видишь, как Василий опускается рядом на корточки. Чувствуешь, как его широкая ладонь ложится тебе на спину. — Пойдемте, — повторяет он мягче. — Замерзнете ведь. А мне потом отмывать ваше благородие от соплей и слёз. Не хочу, месье. Я сюда, между прочим, выпить пришел. Ты чувствуешь, что тело словно окаменело, потому не двигаешься. — Вася, — выдыхаешь, и голос ломается на середине. — Что, месье? — вздыхает он. — Я... ничего не понимаю, — говоришь, и это звучит так жалко и по-детски, что хочется провалиться сквозь землю, но получается лишь громче разрыдаться. — Я не знаю... почему он... — Ай, — перебивает Василий и, покряхтев, поднимается, протягивая тебе руку. — Не надо сейчас об этом. Идемте в дом, напою вас чаем. Галюха где-то мед и малину припасла. Говорят, от нервов помогает. Он тянет тебя вверх и ты наконец поднимаешься. Одолженный тулуп сползает с твоего плеча, и Василий тут же поправляет его, продолжая бормотать и поддерживать тебя под локоть: — А лучше Фридриха разбужу, он вам чего покрепче чая найдет. А то глядеть на вас тошно, красивое лицо портите. Нечего вам по кому-то слезы лить...