Истинный Север

Теперь дня не проходило, чтобы Голиков не упомянул свои усики. Там, наверное, целые усищи, раз они так впечатлили Севера. Ничего, вот выращу батат Щедрина, и такой аргумент никто не сможет проигнорировать. И без генной инженерии попрет. А я знаю, почему генная инженерия. Потому что их факультет находится в самом дальнем, новом корпусе на противоположной стороне города. Север просто надеется избавиться от меня, отправив к черту на кулички. Помимо учебных дел, последнее время я еще занимался детективными работами в сети. Я разыскивал любую информацию об Андрее Павловиче, чтобы знать врага как самого себя. Мало что удалось найти. Самым большим уловом стала тема его диссертации. Моей стратегией было разузнать, чему Север посвятил жизненные силы своей молодости, и преумножить его успехи своими. Если бы он изобрел пятилистный клевер, я бы направил все усилия, чтобы изобрести семилистный. Если бы он добился двойной урожайности пшеницы, я бы добился четверной. Но моим амбициозным растительным планам было суждено увянуть на старте. Темой диссертации Севера была “особенность морфологии спор и пыльцевых зерен в спорово-пыльцевом анализе”. Это чтобы при раскопках древностей можно было узнать, что росло пять тыщ лет назад. Херня какая-то, если вы меня спросите. Детям в Африке это точно никак не поможет. В отличии от батата. Вместо того, чтобы выращивать и заниматься жизнью, Андрей Павлович, как некромант, занимался тысячелетней отложившейся пылью. Я начал замечать, что Север не только служил для меня основным двигателем науки (по его вине я сделался круглым отличником), но и в общем занимал в моем сознании довольно много места. Оно, сознание, стало под него как-то особо заточено, так что, стоило декану появиться в поле зрения, я навострялся, напрягался и искрил, как оголенный провод, хотя до оголения, слава богу, не доходило. Сегодня я заметил его в столовке, за столом прямо у входа. Обычно на этом месте обедали преподы, в чьей компании декан сейчас и трапезничал. Как раз за его спиной, за соседним столом, еще оставалось свободное место, и я пристроил туда свой поднос. Спину мою жгло, пусть аура Севера и была ледяной. Создавалось впечатление, будто за мной возвышается скала, закрывающая солнце, и с ее вершины в ритуале жертвоприношения сваливаются тела недругов. Я поклялся себе сделать все, чтобы не пополнить их ряды. К моему удивлению, разговор шел о конкурсе аграрных инноваций. Обсуждались поступившие заявки. — В этом году и правда живенько. Довольно много достойных работ. — У всех вдруг появилось желание проторчать лето в полевом лагере. — Но каковы ваши преференции, коллеги? Осталось, кажется, еще одно место. Я замер с поднятым стаканом, наскоро дожевав. Уши мои раскалились, а сердце ускорилось. Некоторое время за моей спиной раздавалось только бряцание посуды и чавканье. Затем кто-то спросил: — Вроде, у Щедрина неплохая идея, а, Андрей Палыч? Начало предложения заставило меня размягчиться, как податливый материал, а его окончание обдало мою душу пламенем. Так что в последовавшей за вопросом паузе я благополучно обрел состояние кирпича из обожженной глины, и был готов ко всему. — Да, неплохая. Но тема не релевантна. Я медленно опустил стакан. В ушах у меня бухало. Выдержав еще пару секунд, я поднялся, оборачиваясь к столу преподов, и наклонился в промежуток между Севером и его соседом, одной ладонью опираясь на стол, а другой — на плечо декана, похлопывая его по-дружески. — А это Андрей Павлович просто чересчур пристрастен ко мне, с тех пор как я его на лестнице сшиб, — сообщил я замершим в разной стадии жевательного процесса лицам напротив. Потянув на себя лямку портфеля, я высвободился из тесного пространства (не без нескольких синяков) и решительно двинулся к выходу. Лицо пылало, я был зол и шагал размашисто и быстро. Еще до поворота на лестницу меня окликнули. На этот раз “Щедрин” прозвучал сухо и коротко. Шагу я не сбавил. — Володя! Он даже припустил бегом, надо же. Я резко остановился и обернулся, заиграв желваками. Север тоже остановился, хотя по инерции его пронесло еще на полметра, так что мы оказались практически лицом к лицу. Это столкновение наших приватных зон неожиданно потрясло меня. Межличностный контакт показался мне едва ли не межвидовым, инопланетным. Вдруг я увидел его лицо. На самом деле, а не как было раньше, когда я бездумно заключал его в фокус. Он оказался намного моложе, чем я думал, ему не было, кажется, еще и сорока. Несколько франтоватая привычка одеваться, очки и манер, на который он зачесывал русые волосы назад, придавали ему старомодности. Но черты лица и особенно глаза его отличались живостью, жизнью. Он смотрел на меня открыто, без чувства вины и без сожаления. — Я зла на вас ни за что не держу, — спокойно заговорил он. Оживленное из-за бега дыхание сообщало его речи какую-то особенную натуральность. — Все мои оценки и мнения происходят исключительно из профессионального опыта. Научному кругозору необходимо развитие, распространение. Ваша работа еще недостаточно зрелая, не говоря о специфичности темы, и я бы не хотел, чтобы вы потратили на нее еще восемь месяцев. Поэтому я не взял ее. Я покивал. — А усики, значит, взяли. Андрей Павлович вздохнул с досадой. — Не ревнуйте. Я говорю о фокусе, о новом масштабе, где применение усилий оказывало бы гораздо более серьезное влияние, было бы чем-то действительно важным. — Типа как спорово-пыльцевой анализ? Наверняка, человеческие жизни спас. — Щедрин, — я впервые в жизни увидел, как улыбка тронула его губы, — Пока что ваши мысли больше сосредоточены на моем прошлом, чем на собственном будущем. Это непродуктивно. — Будет вам продуктивно. Вы-то сами попробуйте-ка вырастить батат. И посмотрим, чей будет больше. Андрей Павлович разглядывал меня, теперь по-настоящему улыбаясь. — Вы хотите со мной бататами мериться? Разворачиваясь, я почувствовал, как краска заливает лицо. В следующее мгновение я уже сбегал по лестнице. Какие бы техники Север ни испытывал на мне, как бы убедительно ни звучал, ничто не сможет сбить меня с намеченного курса, и я еще с большим усердием готов был распахивать целину, пусть то и будет стоить мне летних каникул. Эту мысль я повторял в голове по пути домой. А еще имя, каким он меня назвал.