Истинный Север

Я больше не видел Севера с тех пор, как перевелся на другую специальность. Наша кафедра в ее отдельном корпусе с новой лабораторией была все равно что автономная станция, вполне обходившаяся без контакта с центром. Дни сменялись днями, а месяцы — месяцами. Я старался изо всех сил не утратить страсти к учебе, представляя себе, что где-то невидимым оком Андрей Павлович следит за мной и оценивает, насколько расширился масштаб моих научных интересов. Со временем наука увлекла меня по-настоящему, и движущая сила постепенно перенеслась с фигуры Севера на загадки и их решения, на изобретательность и элегантность человеческой мысли, на удивительное строение природных вещей. Но даже освободившись от роли побуждающего привода, образ Севера не размывался в потоке времени. Напротив, у меня возникло ощущение, будто со временем он делался отчетливей, обрастал деталями, укоренялся в реальности. Я часто думал о нем. Я спорил с ним, проигрывал в уме нашу последнюю встречу, пытался представить, что им движет, пытался быть им, быть собой, лучшей версией себя, где я мог бы с лету находить нужные слова. Мало-помалу в укромном уголке моего сознания выстроился целый дворец, где находились кулисы и комнаты, в обстановке которых мы вели наши воображаемые беседы. И кабинет деканата, и ботанический сад, и столовая, и даже туалет, где он застиг меня курящим, — все стало интерьерами этого дома. Появлялись и выдуманные места: воображаемые поля, куда Север приходил взглянуть на мою высадку, залы научных конференций, бары отелей. Я начал с удовольствием отправляться в постель, потому что перед сном мог поместить нас с Андреем Павловичем в любую из этих комнат, высказать ему какую-нибудь новую, удачную аргументацию, какую мне удалось сочинить, выслушать его ответ, подискутировать, поорать, даже подраться с ним. Я проживал каждую из этих сцен, как вживую. Порой я находил себя лежащим в темноте под одеялом взмокшим, с сердцебиением, потому что только что мысленно доказывал Северу свою идею, а он меня упорно не слушал, твердил свое, так, что я в итоге раскричался и перевернул стол в его кабинете. Все это я повторял снова и снова, на разный лад, в желании постичь его. Как ледяная глыба, Андрей Павлович окружил себя непроходимым лесом игл, и мне казалось, что, проживая его каждый раз с какой-то новой стороны, я ломаю одну из них и подбираюсь ближе. Я приводил доводы, слушал его анализ, следил, как он говорит со мной, что происходит с его мимикой и руками, обращал внимание на все то, что я забывал регистрировать в реальности. Мое подсознание воссоздавало Севера отлично. Я мог различить даже скольжение блика по дужке очков. Линию, в какую складывался его рот в досаде, движение подбородка и едва заметное шевеление крыльев носа при разговоре. Видел, как тень ложится меж бровей, когда он старался не перебить меня, но уже мысленно возражал. Тень эта не давала мне покоя. Каждый раз я стремился привести наше взаимодействие к какому-то благополучному разрешению, где мы могли бы дружески пожать друг другу руки, но этого никогда не получалось. Что бы я ни делал, Север продолжал смотреть на меня из-за ледяной стены, напряженно и роково, будто я был для него неизбежным бременем. Я никак не мог этого понять. Сколько бы я ни вглядывался в него, ни вслушивался, я не мог объяснить этой преграды. В конце концов я оставил попытки выяснить что-то словами, и мы проводили время в молчании, расставленные по кабинетам моим сознанием. Иногда я подходил, присаживался на стол и просто изучал его сосредоточенное лицо, под которым, несомненно, осуществлялся интенсивный мыслительный процесс, сильно занимающий Севера, но черты его оставались невозмутимы. Нередко я пытался выколотить из него хоть что-то. Он стоически сносил удары, язвил, иногда мог ударить в ответ. Диалоги при этом получались бессмысленными, ни к чему не приводили. Север всегда оставался на высоте, ни разу мне не удалось вывести его из себя. Однажды, засыпая, я с четверть часа наблюдал, как он стоит и перекладывает папки из одной стопки в другую. Открывает, проверяет содержимое, закрывает, кладет с правой в левую. О моем присутствии он, несомненно, знал, но все время молчал, обращенный ко мне спиной. Хотя и не гнал. Когда я уже не мог терпеть этого монотонного движения и повисшей тишины, я подошел и ткнул одну из стопок. Папки поплыли на столешнице с тихим шорохом, Север медленно перевел на меня взгляд, вздохнув. Он, вроде бы, не особенно удивился. Взгляд мой он выдерживал всегда легко. Поэтому я приблизился. Как айсберг находит на айсберг, думал я. Вот и посмотрим, кто кого. Север не сдавал позицию, только разворачивался ко мне по оси. Не отклонился назад ни на сантиметр, пока моя грудь не потеснила его, и инерция моего торса в итоге не прижала его к боковине стола. Я упер вторую руку в бортик, и теперь Север был заключен в пространство, откуда у него не было выхода, и где я возвышался всюду. Только сейчас взгляд его упал с моих глаз ниже, и он отвернулся. Я впервые заметил в нем проблеск нового, неясного чувства. Чтобы поймать, не дать ему ускользнуть, я вернул его лицо назад, поднимая за подбородок. Пальцы ощутили тепло его шеи, — она была горячей, как в лихорадке, — прислонились к ней, от удивления, подумал я, и прокатились вниз, проводя внешней стороной по адамову яблоку. Потом я уже ничего не думал. Мой мозг оборвал сигнал, словно выбросился в космос. Все, что меня наполняло, было жаром щеки, куда вжимался мой нос, сухостью губ, сдержанной открытостью рта, впускающего меня, и какой-то облегчающей, исступленной обессиленностью. Когда сцены, вернее, калейдоскопические их обрывки, распускавшиеся в моем сознании салютом, отбушевали, то, что осталось от меня, медленно возвращалось в свое тело и свою реальность. Я уже осознавал себя, но еще не мог мыслить. Белый шум заполнил меня, и я долго лежал без движения, с открытыми в темноту глазами. Я был счастлив, минуту назад я был наполнен и счастлив, и вчера еще я не знал, что умею себя так чувствовать. Я помнил, как все мое тело отозвалось на этот порыв, будто его приподняло над землей, и все присущие мне выражения любви и желания и любили, и желали, и это было лучшим, что я когда-либо испытывал, и лучшим, чем я когда-либо был. Что я мог сказать себе после такого? Буквально — ничего. Но вместо этого я мог посмотреть самому себе в глаза. Если я и ничего не узнал о Севере, я многое узнал о себе. Внешне, впрочем, жизнь моя почти не изменилась. Я знал теперь, что люблю мужчину. В остальном же, я по-прежнему ходил в универ, сдавал лабораторные, а по выходным общался с друзьями. И так прошел год, и прошло два. И прошло три.