Классики золотого фонда пишут слеш

      Нет, что ни говорите, а чудны́е дела творятся в нашем богоспасаемом городе N! И самое чудно́е из них приключилось с титулярным советником Афанасием Иванычем Перепёлкиным, человеком прекраснейшей души, хоть и не особенного чина. А случилось это как раз после того, как определили к ним в департамент нового чиновника по особым поручениям, Платона Сергеевича Соколова, статного такого молодца с усами, какие и не снились даже самому городничему (а уж городничий-то наш знал толк в усах, да только это совсем другая история).       И вот, представьте себе, в один вечер, когда на город опустилась такая темень, что даже черти, говорят, попрятались по углам от страха (а уж чертям-то не пристало бояться темноты!), постучался этот самый Платон Сергеевич к Афанасию Иванычу. А надобно вам знать, что жил Афанасий Иваныч в домике на самом краю города, в том самом, что был знаменит тем, что каждую пятницу менял цвет своих ставень безо всякой на то видимой причины.       — А что, душа моя, — сказал Платон Сергеевич, входя в комнату и как-то странно поглядывая на хозяина, — не распить ли нам бутылочку мадеры?       И ведь что удивительно: бутылка сама собой появилась на столе, хотя доподлинно известно было, что Афанасий Иваныч отродясь мадеры не держал!       И вот, когда выпили они по второй рюмке (а рюмки эти, надо заметить, были необыкновенные: стоило поднести их к губам, как по всему телу разливался такой жар, что даже свечи на столе начинали потрескивать от зависти), Платон Сергеевич вдруг придвинулся ближе…       А надобно сказать, что диван у Афанасия Иваныча был примечательный — из самого Петербурга привезенный, с ножками в виде русалочьих хвостов. И вот на этом самом диване… Э-хе-хе! Тут такое началось, что даже портрет какого-то генерала на стене (а может, и не генерала вовсе, поди разбери в темноте) закрыл глаза эполетами и густо покраснел.       Платон Сергеевич действовал решительно, как и подобает чиновнику по особым поручениям. Не успел Афанасий Иваныч опомниться, как уже оказался подмятым под своего гостя, причем в самой что ни на есть соблазнительной позе. И ведь что примечательно: вицмундир на Платоне Сергеевиче расстегнулся сам собой, а пуговицы при этом не просто попадали на пол, а выстроились там ровнехонько в слово «грехопадение»!       — Ах, Платон Сергеевич… — только и смог выдохнуть титулярный советник, когда почувствовал, как нечто твёрдое и горячее (а было оно, надо признаться, размером эдак с добрую кочергу, если не больше) настойчиво потребовало у него аудиенции с самой что ни на есть тыльной стороны. И надо сказать, аудиенция эта была дана незамедлительно!       Диван под ними заходил ходуном, да так, что русалки на ножках начали подпевать их стонам — одна тоненько, другая басом. Афанасий Иваныч охал и подмахивал, а Платон Сергеевич работал, как паровая машина, только что дым из ушей не валил (хотя, может, и валил — поди разбери в такой темноте!).       И вот в самый разгар этого чиновничьего безобразия случилось нечто совсем уж невероятное: все свечи в комнате вдруг вспыхнули зеленым пламенем, из печки донесся отчетливый хохот, а в углу комнаты материализовался маленький чертик, который немедленно достал конторскую книгу и принялся что-то старательно в ней записывать, приговаривая: «Эка невидаль! У нас в аду и не такое бывает!»       — Ещё! Глубже! — кричал Афанасий Иваныч, совершенно забыв о своём титулярном звании. А Платон Сергеевич и рад стараться — вошёл в такой раж, что даже чертик в углу перестал писать и только присвистывал от удивления.       Развязка наступила внезапно, как всегда это бывает в подобных случаях. Оба вскрикнули так громко, что в соседнем доме проснулся квартальный надзиратель и долго не мог понять, почему это вдруг у него в ушах звенит, а в глазах двоится.       После, когда всё уже закончилось, Платон Сергеевич закурил трубку (которой отродясь у него не было), пустил колечко дыма в потолок и произнес: «А что, душа моя, не повторить ли нам это в следующую пятницу?» На что Афанасий Иваныч только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Чертик в углу захлопнул свою конторскую книгу, подмигнул обоим и растворился в воздухе, оставив после себя легкий запах серы и французских духов. А наутро никто ничего и не заметил, кроме того разве что швейцар в департаменте божился, будто видел, как Афанасий Иваныч поднимался по лестнице как-то особенно осторожно, а Платон Сергеевич при этом смотрел на него с таким видом, словно кот, слопавший целую миску сметаны.       Так и повелось с тех пор: каждую пятницу в доме титулярного советника творились такие чудеса, что даже черти в аду, говорят, собирались у адского котла и, попивая горячий пунш, делали ставки на то, сколько раз за ночь скрипнет диван с русалочьими ножками…