Предательская любовь (Э.А. По)
29 ноября 2024 г., 14:13
Истинно говорю вам — я нервничал, чрезвычайно, ужасающе нервничал в тот вечер, но почему вы называете меня безумным? Болезнь обострила мои чувства, не уничтожила, не притупила их. Прежде всего, обострился слух. Я слышал все звуки на небе и на земле. И многие звуки преисподней. Так как же я могу быть безумным?
Наблюдайте, как спокойно, как точно я могу рассказать вам всю историю.
Невозможно сказать, как впервые эта идея проникла в мой мозг, но, единожды зародившись, она преследовала меня днем и ночью. Не было никакой цели, не было страсти. Я любил этого мужчину. Он никогда не причинил мне зла, никогда не оскорбил меня. О его золоте я не помышлял. Думаю, всему виной был его глаз — да, именно так! У него был глаз грифа — бледно-голубой, подернутый пленкой. Всякий раз, когда этот глаз останавливался на мне, кровь застывала в моих жилах, и так, постепенно — очень постепенно — я решился забрать его жизнь… нет-нет, не убить его, но сделать своим, целиком и полностью.
Теперь слушайте! Вы думаете, что я безумен. Безумные не знают ничего. Но видели бы вы меня! Видели бы, с какой мудростью я действовал, с какой предусмотрительностью, с каким притворством я приступил к делу!
Каждую ночь, около полуночи, я поворачивал ручку его двери и открывал её — о, так тихо! А затем, когда отверстие было достаточным, чтобы просунуть голову, я просовывал туда потайной фонарь, закрытый наглухо, так что ни один луч света не проникал наружу, и просовывал свою голову. О, вы бы рассмеялись, увидев, как хитро я просовывал её! Я двигал ею медленно, очень-очень медленно, чтобы не потревожить сон старика. Мне требовался целый час, чтобы просунуть всю голову через дверь настолько, чтобы увидеть его, лежащего на кровати.
Ха! Мог ли безумный быть столь мудрым?
И вот однажды ночью, когда я особенно осторожно просунул голову в дверь, он внезапно сел в кровати и воскликнул: «Кто здесь?»
Я замер, но не отступил. Он не мог видеть меня в темноте, но я видел его — видел этот проклятый глаз, светящийся, как у хищной птицы.
— Я знаю, что это ты, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то, от чего моё сердце забилось быстрее. — Я ждал тебя.
О, этот голос! Он пронзил меня насквозь, как удар кинжала. В один миг я оказался у его постели, и наши губы встретились с той же неизбежностью, с какой живые встречаются с мертвыми в моих любимых историях.
Его руки были холодными, словно он уже побывал в могиле, но прикосновения их жгли, как адское пламя. Мы сплелись в объятиях, будто два червя в склепе, извиваясь на его погребальном ложе… простите, я хотел сказать — на его кровати.
И всё это время этот глаз — этот чертов глаз! — смотрел на меня. Даже когда его веки были закрыты в экстазе, я чувствовал его взгляд. Он видел меня насквозь, видел всю черноту моей души, и — о, ужас! — принимал её.
Каждый его стон эхом отражался от стен, как колокольный звон на похоронах. Скрип кровати напоминал скрежет крышки гроба. Когда он вошел в меня, мне показалось, что сама смерть овладела мной, и — клянусь! — это было восхитительно.
В момент наивысшего блаженства мне привиделось, будто пол разверзся под нами, и мы проваливаемся прямиком в преисподнюю. Но разве не все влюбленные чувствуют подобное?
После, когда всё закончилось, он лежал рядом, его дыхание было таким же ровным, как у спящего… или у мертвеца. Но глаз — о, этот проклятый глаз! — всё ещё смотрел на меня.
— В следующий раз, — прошептал он, — не жди так долго у двери.
И я рассмеялся — о, как я рассмеялся! Ведь разве не смешно? Я крался к нему неделями, планируя… сам не знаю что, а он всё это время ждал меня.
Теперь вы всё ещё считаете меня безумным? Видите ли, как методично, как точно я могу рассказать вам эту историю? Но почему мои руки дрожат? И почему этот стук в груди становится всё громче и громче? Тук-тук… тук-тук… тук-тук…
