Классики золотого фонда пишут слеш

      Была та особенная пора майского вечера, когда воздух напоен прелым духом молодой листвы и где-то вдалеке поют соловьи. Владимир Петрович Астахов сидел в своем кабинете в старой усадьбе, когда на пороге появился его давний знакомый, Сергей Павлович Вольский.       В распахнутые окна лился предзакатный свет, золотя пылинки в воздухе. Где-то в саду куковала кукушка, словно отсчитывая минуты их одиночества. Сергей Павлович прошел в комнату той особенной походкой, которая всегда выдавала в нем бывшего кавалергарда.       — Как вы похорошели, mon ami, — проговорил он тихо, и в его голосе прозвучало что-то новое, доселе незнакомое. Владимир Петрович почувствовал, как краска заливает его щеки, но не отвел взгляда.       Их руки встретились будто случайно — как встречаются две птицы в весеннем воздухе. Прикосновение было мимолетным, но в нем таилось обещание большего. За окном шелестели молодые березы, их шепот казался теперь особенно многозначительным.       — Позвольте… — выдохнул Сергей Павлович, и его губы, еще хранившие вкус дорогого табака, накрыли губы Владимира Петровича. Поцелуй был долгим, как майские сумерки, и жарким, как полуденное солнце.       Они опустились на широкий турецкий диван, не размыкая объятий. Руки Сергея Павловича, огрубевшие от поводьев, но все еще сохранившие аристократическую чуткость, ловко расстегивали пуговицы на жилете Владимира Петровича. Тот отдавался этим прикосновениям, как отдается природа весеннему дождю.       — Mon cher… — слова растворялись в поцелуях. Сюртуки полетели на пол, рубашки последовали за ними. Обнаженная кожа казалась особенно белой в угасающем свете дня. В саду соловей залился особенно страстной трелью, словно аккомпанируя их страсти.       Первое проникновение было подобно удару молнии — оно озарило все существо Владимира Петровича неведомым доселе светом. Сергей Павлович двигался неторопливо, со всей грацией бывшего кавалергарда, и каждое его движение порождало новую волну наслаждения.       Их тела сплетались, как сплетаются ветви берез в майскую грозу. Стоны Владимира Петровича мешались с пением соловья за окном, создавая странную, но удивительно гармоничную симфонию страсти. Сергей Павлович что-то шептал по-французски, его дыхание обжигало шею.       Наслаждение нарастало постепенно, как разгорается заря на востоке. И когда оно достигло пика, обоим показалось, что весь мир замер на мгновение — даже соловей прервал свою песню, даже ветер перестал шелестеть листвой.       После они лежали рядом, не размыкая объятий. Сквозь открытое окно доносился запах цветущей сирени и влажной после вечерней росы травы. Где-то вдалеке лаяли собаки, напоминая о существовании другого, обыденного мира.       — Странно, — проговорил наконец Владимир Петрович, — как природа словно сговорилась быть заодно с нашей страстью…       — Природа всегда на стороне истинного чувства, — ответил Сергей Павлович, целуя его плечо. — Даже если общество думает иначе.       В сгущающихся сумерках их силуэты на диване казались единым целым. А за окном продолжал петь соловей, и его песня была полна той особенной страсти, которую понимают только влюбленные и поэты…