Классики золотого фонда пишут слеш

      Старый дом Дженкинсов стоял на опушке леса уже лет двести. За это время человечество освоило межзвездные перелеты, наладило контакт с дюжиной разумных рас и даже научилось путешествовать во времени. Но здесь, в глуши Висконсина, все оставалось по-прежнему: скрипучее крыльцо, старый колодец и запах диких яблок в воздухе.       Том Эндрюс, астробиолог с Проксимы, приехал сюда изучать странный феномен: в этих лесах что-то влияло на гравитационные волны. А Джим Дженкинс, последний из рода смотрителей этих мест, просто жил здесь, как жили его предки.       — Знаешь, — сказал Джим, разливая самогон по стаканам, — дед говорил, что в этих местах всегда было что-то особенное. Даже собаки это чувствуют.       Пес Натаниэль, потомок тех самых разумных псов, что когда-то помогли человечеству освоить космос, согласно гавкнул и отвернулся, деликатно давая людям приватность.       Вечер был теплым, как бывает только в конце августа. Светлячки — обычные земные и несколько мутировавших после Большого Контакта — танцевали в сгущающихся сумерках. Где-то вдалеке пел хор кузнечиков, настроенный на частоту космического фонового излучения.       — Показания приборов зашкаливают, — заметил Том, глядя на свой анализатор. Но почему-то это уже не казалось важным. Важным был только этот момент: скрипучие половицы веранды, запах диких яблок и глаза Джима, потемневшие в вечернем свете.       Их первый поцелуй был неторопливым, как течение ручья за домом. Натаниэль тактично удалился в свою конуру, бормоча что-то про «эти человеческие ритуалы спаривания».       Старая кровать поскрипывала так же, как скрипела во времена первых колонистов. Том на миг подумал о том, сколько поколений Дженкинсов познавали любовь на этих простынях, пахнущих лавандой и летом.       Джим действовал неспешно, словно у них было все время мира. Его руки, огрубевшие от работы в поле, были удивительно нежными. А когда он вошел в Тома, время, казалось, остановилось — как оно часто останавливается в таких вот старых домах, хранящих свои тайны.       Они двигались в едином ритме, таком же древнем, как сами эти леса. Светлячки за окном светились все ярче, резонируя с их страстью. Том, привыкший к стерильным каютам космических кораблей, впервые почувствовал, что значит заниматься любовью по-настоящему, когда каждый скрип половиц и каждый вздох становится частью извечного танца жизни.       В момент наивысшего наслаждения все приборы Тома показали странный всплеск активности, словно на миг образовался крошечный портал в другое измерение. Но ему было уже не до приборов.       После они лежали, слушая, как ветер шелестит в кронах деревьев. Джим курил старомодную трубку, дым от которой пах дикими травами и немного — озоном, как после грозы.       — Знаешь, — сказал Том, глядя в потолок, — я, кажется, только что зафиксировал явление, которое перевернет всю нашу теорию пространства-времени.       — Угу, — отозвался Джим. — Дед говорил, что любовь — она такая. Всегда все переворачивает. Особенно в старых домах, где намолено.       На кухне Натаниэль, разумный пес и свидетель множества подобных сцен, делал пометки в свой дневник наблюдений за людьми: «Снова подтверждается теория о том, что человеческая любовь каким-то образом связана с квантовыми флуктуациями. Нужно будет обсудить это на следующем собрании Собачьего Научного Общества…»       А за окном продолжали петь кузнечики, настроенные на частоту космоса, и в старом колодце отражались звезды — те самые, к которым человечество так стремилось, но всегда возвращалось домой, к старым скрипучим половицам и запаху диких яблок. Примечание: При написании этого рассказа не пострадал ни один разумный пес. Хотя Натаниэль был слегка смущен и потребовал дополнительную порцию собачьего печенья за свою деликатность.