Классики золотого фонда пишут слеш

      Это случилось в то лето, когда все марсианские каналы пересохли, а в небе танцевали две луны, похожие на влюбленных. Том Паркер работал смотрителем на заброшенной станции связи, в пятидесяти милях от последнего человеческого поселения. Каждый вечер он выходил на террасу, смотрел на красные пески и вспоминал летние грозы в Иллинойсе.       Джеймс появился словно из ниоткуда, как появляются все важные вещи в жизни — неожиданно и именно тогда, когда нужно. Его корабль совершил вынужденную посадку из-за пылевой бури, той самой, что окрасила небо в цвет спелых яблок из бабушкиного сада.       — У вас найдется стакан воды? — спросил он, стоя на пороге станции. Его скафандр был покрыт красной пылью, похожей на корицу, которой мама когда-то посыпала утренние тосты.       В тот вечер они сидели на террасе, пили синтетический кофе и говорили о Земле. О настоящих дождях. О запахе свежескошенной травы. О всех тех вещах, по которым тоскуешь, когда живешь среди марсианских пустынь.       — Знаешь, — сказал Джеймс, глядя на танцующие луны, — иногда мне кажется, что мы последние люди во вселенной.       Их первый поцелуй был похож на глоток воды после долгой жажды. На вкус он напоминал лето, домашнее вино из одуванчиков и все те сладкие тайны, что хранят в себе июльские вечера на Земле.       Они занимались любовью в комнате, где потолок был прозрачным, и марсианские звезды смотрели на них, как смотрят звезды на всех влюбленных во всех мирах — с легкой завистью и бесконечным пониманием.       Руки Джеймса пахли космосом — озоном, металлом и той особой пустотой, что живет между звезд. Его кожа была прохладной, как родниковая вода в бабушкином саду, а губы горячими, как полуденное солнце над Аризоной.       Том целовал шрамы на его теле — следы космических приключений, похожие на созвездия. Каждый поцелуй рассказывал историю: вот этот — от метеорита у колец Сатурна, а этот — от аварии на астероиде, похожем на леденец из детства.       Их тела двигались в ритме марсианского ветра — то медленно и нежно, как пылинки в закатном свете, то яростно и страстно, как пылевая буря над красными равнинами. Станция вокруг них дышала и пела, как живое существо, резонируя с их страстью.       В момент наивысшего блаженства обе луны заглянули в окно одновременно, и их свет окрасил комнату в цвета земной радуги. Где-то вдалеке запел марсианский сверчок — создание, которого не должно было существовать на этой планете, но которое появилось здесь, как появляется все прекрасное — вопреки законам природы.       После они лежали, завернувшись в простыню, похожую на облако, и курили сигареты из земного табака — последнюю пачку, что хранил Джеймс для особого случая. Дым поднимался к прозрачному потолку и складывался в фигуры из их воспоминаний: качели в летнем саду, велосипед у белого забора, яблоневый цвет, летящий по ветру…       — Я должен улететь утром, — сказал Джеймс, и его голос был похож на шелест осенних листьев. — Меня ждут на Европе.       — Я знаю, — ответил Том, потому что всегда знаешь такие вещи, как знаешь, что лето однажды закончится, что одуванчики облетят, что детство нельзя сохранить в банке, как светлячков.       Но это было потом. А сейчас была ночь, и две марсианские луны танцевали в небе свой вечный вальс, и где-то пел невозможный сверчок, и воздух пах земляникой, которой не было на Марсе, но которая существовала в их памяти — такой же реальной, как любовь, как звезды, как тоска по дому.