Целовать нельзя

      Начало весны выходит хлопотным и не особо приятным, редкий снег, выпавший зимой, убранный, не сильно заморачивающимися людьми, местами в небольшие сугробы возле дороги, на Риссюн растаял совсем, смешавшись с грязью и обозначив себя местами то ли грязной лужей, то ли невнятным месивом, рядом с которым даже ходить страшно, не то что наступать в него. В общем и целом у Мидории весь февраль прошёл как этот брошенный на произвол судьбы снег — смято, грязно и отвратительно. Пожалуй, единственное, что радовало его в это время — сообщения от Кацуки, который наконец вылез из своей раковины, в которой так долго прятался, и Изуку этого выхода ждал больше кого бы то ни было и чего-либо. Порой ему самому казалось, что он к Бакуго испытывает некую болезненную зависимость, может от привычки того, что с самого детства он находился всегда где-то рядом, а может это и факт его исчезновения из поля зрения и близкого круга общения самого Мидории почти на три года сыграли свою роль. За такой период вполне нормально соскучится по лучшему другу, коим Мидория и считает Кацуки, настолько, что любое его появление в жизни, будь то очно или в сети, сопровождалось неистовой радостью и желанием залечь на него как на песок пластом, словно он скат или сом, прилипнув так надолго, насколько это вообще возможно, правда ведь?       Каждое его сообщение вызывало необъяснимую радость или удовольствие от ожидания нового, будь оно ворчливым или нейтральным, о чём-то рабочем или ответом на сообщение Изуку. Отдельное умиление вызывали сообщения с фотографиями, Мидория хранил эту привычку Бакуго присылать фото чего-либо забавного, на его взгляд, и подписывать его чем-то вроде «на тебя похож», как нечто сокровенное, что доступно только ему и никому более. Редкие случайные встречи во время патруля одного из них казались уже настолько особым ритуалом, восстановления их потрескавшихся отношений, словно склеивание разбитой, но дорогой для души и сознания вещицы скотчем, что Изуку иногда неосознанно старался высмотреть светлую макушку в толпе сотен людей на улице. Мидории не казалось, по крайней мере он хотел в это верить — Кацуки снова стал мягче, не реагировал на их встречи, незаметно для самого себя, так нервозно и дёргано, перестал игнорировать его сообщения по несколько дней, кажется, даже поставил их в приоритет, если учитывать жалобы Киришимы и просьбы к Мидории передать Кацуки, чтобы тот «наконец зашёл в этот чёртов мессенджер и ответил на миллион сообщений, которые я ему отправил».       Так незаметно неприятно слякотная, вызывающая большую часть времени отвратительные эмоции и ощущения, весна перетекла в знойное жаркое лето, душное и тяжёлое, но почему-то приятное и будто бы долгожданное, как выход нового лимитированного мерча со Всемогущим, которым у Изуку и так все свободные полки забиты, чем вызывают не особо довольные взгляды Урараки, в конце концов смирившийся с огромной коллекцией, но не примирившейся с ней до конца. Бесконечные завалы на работе почему-то уже не казались настолько тяжёлым грузом, лежащим на плечах, ломая их, скорее телегой с макулатурой, которую везёшь по прямой, но не особо ровной дороге — тяжело, но уже терпимо, пусть в отпуск хотелось всё больше и больше. Урарака дома практически не появлялась, будто то ли гналась за чем-то, вечно от неё убегающим, то ли сама убегала от пустоты дома и прохлады, которая чувствовалась даже когда Изуку был рядом. Похоже, что уже давно погасло то нежное, что когда-то было. — Тебе следует взять отпуск, — Очако начала разговор внезапно, сидя на диване, поджав под себя ноги и накрыв их пледом, держа в руках горячую кружку с чаем, от которого ещё поднимался еле заметный пар. Волосы собраны в неаккуратный пучок, в старой футболке Изуку с надписью «ALL MIGHT» и общей обстановке она выглядела по-домашнему уютной и тёплой, в голосе пролегла нотка беспокойства, пусть на лице ничего подобного не отражалось, будто фраза-комментарий, брошенная вскользь, о сериале, который она смотрит. — Почему ты так думаешь? — Мидория садится рядом на подлокотник, поправляя плед на коленях Урараки. — Тебя снова мучают кошмары, если ты думаешь, что уработавшись и уснув, ты решишь проблему, то абсолютно не прав, делаешь только хуже, — она качает головой и вздыхает. Изуку только открывает рот, чтобы что-то сказать, но Очако не даёт ему и слова вставить, с громким стуком ставя кружку на журнальный столик, — И дело не в том, что ты будишь меня среди ночи, нет, ты делаешь хуже самому себе и. я о тебе беспокоюсь. Тебе стоит отдохнуть, пообщайся с Бакуго, кажется, вы снова сблизились и это хорошо. Может быть он хоть немного поможет тебе справиться с этим, раз я не смогла, — Изуку хмурит брови, но кивает. — Хорошо, я тебя понял, но знаешь, тебе тоже стоит взять перерыв, ты пропадаешь на работе и ничего не рассказываешь, если тебе нужна помощь, ты только скажи, я же всё-таки муж и моя обязанность. — Договорить он не успевает, перебиваемый Ураракой. — Это ни к чему, сам знаешь, что ничего мне не должен, это далеко не дружеское одолжение и не нужно всего этого с мужем и женой, сам знаешь, для нас это так не работает, — она встаёт с дивана, сбрасывая плед на пол и просто перешагивает его, направляясь в спальню, кидая напоследок через плечо лишь короткое «спокойной ночи» и скрываясь за дверью, оставляя Изуку наедине со своими мыслями       Мидория вздыхает и трёт виски, Урарака всегда старалась делать всё сама и не хотела принимать помощь в каком бы то ни было виде, если это касалось не каких-либо бытовых вопросов по типу уборки, стирки или готовки, но последнее время она будто отстранилась, стала воспринимать всё резче и поведение её стало более дёрганым и нервным. Мидорию это всё беспокоило, пусть Очако права и их брак это не счастливая семейная жизнь, которую видят многие и которая, кажется, и была в самом начале, но закончилась как-то слишком быстро, возможно, её и вовсе не было.

***

      Шумно, от криков закладывает уши, голова гудит и вот-вот готова расколоться на сотни кусков, разлетевшись по грязному асфальту, источающему зловонный и мерзкий запах железа впитавшийся с багровыми пятнами чужой крови. Мидория бежит, бежит так быстро как только может, прорываясь сквозь густой воздух, разрывающий лёгкие изнутри, заставляя их ощущаться отвратительными хлюпающими кусками плоти совершенно инородной и отвергающейся организмом, что хочется выхаркать их целиком, бежит через собственную боль, давящую на каждый миллиметр мышц, суставов и костей, которые просто невыносимо выламывает, будто его самого ещё немного и точно вывернет наизнанку, как маленького дельфина, начавшего разлагаться и принесённого волнами к пляжу, уже выцветшего и обглоданного чьей-то жадной пастью, не чурающейся поживиться и падалью, что не так давно корчилась в предсмертных муках. Он бежит туда, где должен был быть с самого начала, чтобы потерь было меньше, чтобы спасти как можно больше, чтобы пламя, охватившее город в считанные минуты грызло его в первых рядах, где он будет настолько полезен, насколько может, где задержит его так, чтобы было больше шансов, больше жизней, больше времени.       Он приходит слишком поздно, здесь запах железа резче, отчётливее, агрессивнее впивается в ноздри, оседая где-то внутри и отдавая в голову ударами тяжёлого молота, крошащего сознание и кости черепа в мелкую труху, парализуя, оставляя возможность лишь судорожно не оставлять попыток глотать воздух, которого категорически не хватало, смешивая его с дымом многочисленных пожаров и пылью рушащихся зданий, бегать взглядом по обломкам, выискивая тех, кому ещё можно помочь, кому нужно помочь. Обломки, обломки, обломки, бесконечная груда бетона и арматуры, торчащей из него, Мидория старается высмотреть хоть что-то, скрывается с места и бросается разгребать завал, раскидывая всё на своём пути, до чего только способен дотянуться. Рука, маленькая ладошка, кажется, только что она дёрнулась, подавая признаки жизни ребёнка, давая знак, что её владелец хочет жить. Холодно…       Холодное тело, месиво, в котором уже невозможно рассмотреть лица, невозможно найти желание жить, лишь безграничная адская боль, разрывающая сердце на лоскуты. Взрыв…       Мидория оставляет тело и бросается на звук, бросается в жар, туда, где ещё хуже, где пространство выжжено и, смотря на это, желание жить окончательно покидает разум, оставляя за собой лишь дикое движение вперёд, лишь цель разрывать всё, что встанет на пути. Он теряет контроль. Конечная точка — Бакуго. Он не слышит, слишком далеко, но знает точно — Кацуки не дышит, больше не дышит, сердце его не бьётся, а осталось ли от него вообще что-то?.. Темно. Холодно… Больно…

***

      Изуку открывает глаза, не может хоть немного сориентироваться, копошится, словно мелкая букашка в куче пожухлых листьев, стараясь найти то ли спасательный выход, то ли помощь, в темноте, судорожно глотая воздух, хватаясь пальцами за собственную мокрую от холодного пота футболку, оттягивая ткань в попытке отлепить от себя это мокрое, облепившее тело душащее чудовище,тянется к тумбочке, путается в одеяле и, потеряв то маломальское равновесие, что у него было, падает с кровати, ощущая себя бесконечно уменьшающимся среди окружающих его предметов, теряясь в пространстве, чувствуя себя пожираемым отвратительным комом из тревоги и страха. Но он сумел, смог дотянуться до телефона, смог найти то, что может дать ему надежду, что сможет помочь, дрожащими пальцами жал по экрану, жмурясь от света и стараясь хоть что-то увидеть, услышать что-то помимо отвратительного звона в ушах и скрежета собственных зубов из-за непроизвольно сжимающейся челюсти. Прижимая телефон к уху так, будто пытаясь вдавить его в само своё существо, хватаясь за тихие гудки как за последний спасательный круг на тонущем в ледяной воде корабле. Он не знал кому звонит, не знал ответят ли ему, но хватался за надежду на ответ как в последнее, что у него есть в этой жизни, впивался ногтями и вгрызался зубами лишь бы не упустить. — Изуку? — Хриплый ото сна и такой знакомый голос на том конце кажется светом спасительного маяка, показывающего верный путь к спасению и дающий последнюю надежду. Он узнает его из тысячи, даже если будут кричать одновременно. — Ты жив... — Собственный голос чувствуется невыносимо громким и жалким, с трудом выдавливаемым откуда-то изнутри, а сказал ли он вообще что-то или это его мысли настолько громкие, что кажутся речью. — Как хорошо, ты жив. — Кажется или уже не кажется, последние слова выжаты из последних сил и смешались со всхлипом, на том конце Кацуки что-то говорит, но до сознания доносятся лишь несвязные обрывки: — Хор...о? …ку? слы…? Мидория что-то бубнит в ответ, уже не различая что именно, всхлипывая, откашливаясь и снова невпопад, как заевшая пластинка старого граммофона. Кацуки трубку не кладёт, пытается что-то выяснить, но ни одного понятного ответа не получает, продолжает висеть на линии, вслушиваясь в бормотание. Пять минут, десять, двадцать пять. Мидория частично приходит в себя лишь когда в дверь настойчиво стучат, громко, что не заметить просто невозможно, только тогда наконец встаёт с пола, чувствуя как ужасное колющее чувство расползается по всем затёкшим ногам. Спотыкается, задевает все возможные на пути углы, шатаясь, идёт по тёмной квартире к двери, всё ещё прижимая к уху телефон, в котором слышно тяжёлое дыхание. Замок ощущается невозможным препятствием, дрожащими пальцами не получается ухватиться провернуть нужное количество раз, телефон падает на пол, когда наконец получается открыть дверь уже обеими руками. В проходе, освещаемом тусклым светом ламп стоит Бакуго, меж сдвинутых бровей пролегла морщинка, волосы не причёсаны, разобрать во что он одет не получается, да и не имеет значения. Изуку падет на него, прижимаясь обнимает так крепко как только может, будто последний раз. Тепло.

***

      Изуку просыпаться на диване, чувствует тепло чужих колен и мягкие поглаживания по голове. Телефон лежит на журнальном столике. Как он здесь оказался? Неужели дошёл в сонном бреду? Кацуки, неужели приснилось? Он резко садиться, голова идёт кругом, перед глазами всё расплывается. — Бакуго ушёл пару часов назад, — голос Урараки слегка напряжён или расстроен, понять не получается. Мидория может вспомнить ночь лишь отрывками, вечер, как проводил Очако на работу, как ложился спать в холодную постель, как открывал кому-то дверь и как тихий голос что-то шептал на ухо, кожей всё ещё чувствуются нежные прикосновения чужих больших и шершавых ладоней, тепло объятий. Таких невыносимо нежных, аккуратных и заботливых, кажущихся лишь счастливым концом отвратительного кошмара, возвращающегося из раза в раз раньше или позже. Только вот Бакуго не был сном, он был настоящим, живым и тёплым, укутывающим в одеяло, прижимая к груди и гладя по голове, слушая невнятные бредовые бормотания. Он просидел до самого утра, чтобы не оставлять в одиночестве даже после того как Мидория успокоился, чтобы быть рядом даже если об этом не вспомнят. Он был здесь. Ночью. Приехал. Почему. Этот вопрос оставлял в груди тлеть что-то нежное и одновременно отчего-то тревожное, заставлять копошиться в собственных мыслях жуком в земле, пытаться сложить пазл воедино из кусочков из абсолютно разных наборов, никак не сходящихся друг с другом, пытаться найти картинку, которой в жизни Изуку не существует.